Системный сбой — мы не опознаны

I'll hide my rusty mind away You won't see it

Куроо рисует — сияющий и завороженный, раскалывающийся на врастающие в холст мазки, присутствующий лишь телом, а вспоротым сознанием — унёсшийся по ту сторону рождающегося на глазах шедевра, усмирённый хаос, отголосками выскальзывающий в движениях кисти. Кенма позирует — неподвижный и очаровывающий, лежащий на постаменте, обнажённый и прикрытый стекающей волнами синей драпировкой, держащий в приподнятой руке бутон лилии. Высвеченная полуденным солнцем молчаливая идиллия, заточённая в стеклянный шар — только бы не разбилось. — Я говорил тебе, что ты красивый? — заигрывает Куроо из-за мольберта. — Могу даже назвать точное количество раз. — Ты считаешь, потому что тебе приятно такое слышать? — Я считаю, потому что в мою программу заложено “считать”. — М-м. И больше ни слова, беззвучный диалог на переброшенных друг другу взглядах, у Куроо — на изящные изгибы тела, очерченные осторожными складками ткани, у Кенмы — на движение руки, расшитой узором татуировок, и порхание кисти. Здесь у времени стираются границы, ненужные и несовершенные, и Кенма не понимает недоумевающих людей, что так любят затеряться в минутах и часах, но сам испытывает нечто схожее, оказываясь с Куроо наедине в этих моментах, где лишь краски, холст и их завораживающее безмолвное на двоих. — Можешь подойти и посмотреть, — зовёт вскоре Куроо. Кенма приподнимается, собирая вокруг себя растёкшиеся шёлковые изломы, слезает с постамента, прикрываясь тканью, подходит к мольберту и встаёт сбоку от Куроо. На холсте он лежит под ночным грозовым небом, и вместо ткани его омывают морские волны, пенящиеся и отдающие солью. Согнутое колено почти упирается в небо и мажется в пробившемся сквозь тучи лунном отблеске, в изогнутой руке — выловленный из волн парусник. В этом весь Куроо — посреди безмятежной тишины рисовать потерянные в штормах корабли. — Ты всех спас, — улыбается Куроо. — Это хорошо. — В том числе меня. — Ты есть кстати сегодня будешь? — Мне не до этого. — А мне не до твоих голодных обмороков. — В творческом процессе нет времени на перекусы. — Ты держишься на одном только кофе с сигаретами. — И на твоей красоте. Кенма не верит в понятие "потерять счёт времени с кем-то” — и сам в этом тонет. Кенма уверен, что комплименты для него бессмысленны, потому что он не способен их воспринять — и радуется, что не умеет краснеть. — Пойду приготовлю тебе что-нибудь, — сбегает он от дальнейших разговоров, по пути с невозмутимым видом сбрасывает с себя ненужную уже накидку и удаляется из мастерской. — О мой бог, — выдыхает ему вслед Куроо, покачивается будто от головокружения и закуривает, окидывая взглядом получившуюся картину. Куроо часто говорит про “единственного”, про “неповторимого”, про “моё персональное спасение” — одурманенный вдохновением или в хмельной эйфории, и улыбается по-шальному, выдыхая в губы сигаретную горечь, оглаживает колени и целует запястья. По сути, Кенма такой и есть — индивидуальная модель, сделанная по эскизам Куроо-ещё-студента. Лично им сотворённая муза в период жизни, когда в голову ударял декаданс, в вены хотелось чего-то инородного, а в лёгких катастрофично не хватало кислорода. — Тот факт, что тебя сделали по моим рисункам, — Куроо говорит неуверенно, словно сомневается, словно в бреду. — Хотя бы это делает меня особенным для тебя? — Ты и так для меня особенный, — пожимает плечами Кенма, смахивает косую чёлку со лба и на всякий случай проверяет, нет ли у Куроо жара. — Всё-таки ты мой владелец. Кенма — это и исцеление, и ожог за ожогом, спасительный глоток воздуха и восхитительная гипоксия, ледяной взгляд, в котором никогда не увидишь своё отражение. Свет маяка, на который спешат задыхающиеся в волнах корабли, но он лишь заманивает на острые скалы. — Ты всегда рядом, но ты — самое для меня недосягаемое, — признаётся однажды Куроо, вымученно улыбаясь и опустошая бутылку на полу мастерской в окружении измятых холстов. Кенма не знает, что на такое ответить. И лишь надеется не сделать собою больнее. — Ева умерла. Кенма оборачивается. Куроо стоит в дверном проёме с телефоном в руке, опустошённый и потерянный. — Мы как раз должны были вести пресс-конференцию по случаю выхода последней книги, — Куроо тенью проходит через комнату и опускается в кресло. Кенма знает — Куроо, как иллюстратор всей серии, точно бы не удержался от слёз сентиментальности. Кенма не знает, что с Куроо будет сейчас. — Она прям как нарочно, лишь бы никуда не идти, — Куроо усмехается с судорожным выдохом, снимает очки, чтобы утереть глаза. У Куроо нет проблем со зрением — просто он знает, как очки ему идут. Зато как не идут ему скорбные взгляды и комок в горле, который Кенма ощущает почему-то у себя. Кенма подходит к креслу, обнимает Куроо со спины, щемящим-оберегающим присутствием пытается сделать легче хоть немного. Программа, рассчитанная и надёжная, подсказывает, как утешить, как не оставить одного посреди невыносимого. Нечто неизвестное ноет внутри, выворачивает и нашёптывает незнакомым голосом “Вместо моей боли я чувствую твою”. Чуть позже Куроо уходит в мастерскую, ставит чистый холст на мольберт и отгораживается от мира, осознающий и отпускающий, и Кенма не тревожит, но остаётся рядом, садится за пианино, пробегает пальцами по клавишам и оборачивается. Рука с кисточкой замирает. Кенма выжидает пару секунд и играет вновь, и Куроо продолжает рисовать, позволяя и благодаря. Кенма знает — у Евы будет самый лучший посмертный портрет. Кенма знает — за весь день Куроо не произнесёт ни слова. И ночью захочет, чтобы не отпускали его руку. Кенма смотрит из окна, как у крыльца паркуется полицейская машина, вздыхает и идёт в прихожую. На крыльце раздаётся какой-то грохот под пьяный смех, пение мимо нот и снова хохот. Кенма открывает дверь, и в дом вваливается Куроо в обнимку с Бокуто — последний одет в повседневное, но на голову зачем-то напялил фуражку от униформы, приваливает Куроо к стене и приветственно кланяется перед Кенмой. — Куроо Тетсуро! — тычет он пальцем в Куроо, пока тот, покачиваясь, пытается стянуть с себя косуху. — Вы арестованы за непристойные танцы и отличную причёску! — Безобразие! — возмущается Куроо, вскидывая освобождённую из рукава руку. — Я требую уделить мне время с моим адвокатом! — он наклоняется к Кенме, хихикает ему в лицо и с протяжным чмоком прижимается губами к щеке. — Я надеюсь, никто из вас в таком состоянии за руль не садился? — интересуется Кенма, на всякий случай придерживая Куроо за плечо. — Не-а, нас привезли, — Тетсуро отлипает от Кенмы, скидывает с себя наконец куртку и светит теперь татуировками на оголённых руках. — Солидный мужчина в форме, который смотрел на нас очень осуждающе. — Ненавижу копов, — кривится Бокуто. — Ты полицейский, — напоминает Кенма. — Уже нет, — хрюкает Куроо, отнимая у Бокуто его фуражку. Куроо оборачивается к Кенме и очаровательно ему подмигивает, приподнимая козырёк. — Ну и забирай, — разрешает Бокуто, хоть и звучит обиженно. — Тебе она всё равно больше идёт. — Неправда, тебе она очень идёт, — спорит Куроо, но фуражку не возвращает. — И вообще полицейская форма тебя красит. — Ой ну. — Особенно с короткими рукавами. — Ну перестань. Бокуто кокетливо отмахивается, разворачивается, немного не вписывается в проход, хихикает и выходит на крыльцо. — Тебя отвезут ведь? — обеспокоенно спрашивает у него Кенма, поглядывая на машину. — За рулём напарник твой? — Нет, он просто из моего отдела, — машет рукой Бокуто и грустно выпячивает губу. — У меня нет напарника. — Ну всё, за больное задели, — вздыхает рядом Куроо. — Я хочу себе напа-а-арника! — хнычет Бокуто, упираясь лбом в дверной косяк. — Чтобы мы с ним ели булки в машине и щипали друг друга за ляжки! — Не ной, — успокаивает Куроо, — вдруг ещё приставят к тебе какого-нибудь новичка-несмышлёныша, который будет томно вздыхать на соседнем сидении и будто случайно хватать тебя за коленку. — Аминь, — бурчит Бокуто, уже собирается уйти, но оборачивается в дверях. — Я поехал домой, спокойной ночи. — Целую в плечи, — Куроо тянется к нему и чмокает в плечо. — До скорой встречи. Куроо закрывает за Бокуто дверь, проходит мимо Кенмы, не выдерживает и опять целует в щеку, расплывается в улыбке довольного кота, потягивается и уходит в мастерскую. Кенма поднимает с пола брошенную куртку. Куроо — чёртов хмельной ураган, врывающийся в окна, выбивающий стёкла и срывающий картины со стен. Они с Бокуто — две схожие стихии, у обоих внутри инь-ян из любви и ненависти к миру, у обоих в биографии по одной попытке самоубийства — скреплённый навечно союз двух неприкаянных, вечно бродящих по краю и смеющихся с петлёй на шее. Кенма приходит в мастерскую — Куроо лежит на раскатанном по полу ватмане, смотрит в мозаичный потолок и курит. Кенма подходит ближе, вслушивается в дыхание, присматривается. У Куроо футболка задрана, оголяет татуировку — от бедра до груди рисунок шипастой ветви с бутонами роз. Кенма внушает себе, что нет ничего подозрительного и неправильного в том, что он всё чаще на неё заглядывается. — Ложись, — приглашает Тетсуро, откатываясь на край ватмана и туша окурок о дно поставленной на пол пепельницы. Кенма послушно пристраивается рядом, опирается на локоть, смотрит на Куроо вполоборота. Куроо лежит на боку, разглаживает ладонью ватман, загадочно улыбается и предлагает: — Знаешь, можно вымазаться в краске, потом целоваться и кататься по бумаге. — Зачем? — Прикольно, — Куроо тянется за баночками с краской. — Рисунок интересный останется. — Мазня останется. — Ладно, тогда давай просто порисуем. Он протягивает Кенме кисточку, расставляет в пространстве между ними краски, подпирает рукой голову и ждёт. Кенма начинает рисунок и проводит зелёную линию — тёмную, с отливами чёрного, кривит её и изгибает, разделяет ею Куроо с собой, накладывает слои, утолщая и вырисовывая стебель. Куроо внимательно смотрит — на рисунок и на Кенму поочерёдно. Кенма ловит его взгляд, опускает снова глаза и рисует на стебле шипы. Куроо присоединяется и рисует первый лист — порхает кисточкой, вырисовывая резьбу и прожилки. Рисует правой рукой, пока Кенма рисует левой — ему удобно обеими, а сейчас он выбирает левую из-за позы. Кенма первый начинает рисовать бутоны — кровавые, с потёкшими мазками, свёрнутые в воронку плотно сомкнутых лепестков. Куроо пририсовывает рядом второй — раскрытый, с рваными краями, на одном из лепестков пририсовывает капельку крови. Кенма оценивает получающийся рисунок, макает кисточку в синий и рисует на своём бутоне каплю тириума. Куроо вдруг отбрасывает свою кисточку, резко тянется к Кенме и целует, укладывает его, растерявшегося и несопротивляющегося, на ватман, наваливается сверху, не размыкает губы ни на секунду. Кенма держит глаза открытыми, наблюдает, как потолок обстреливает с высоты обломками, обхватывает Куроо руками и притягивает к себе. — Кенма-а, — Куроо прилипает к нижней губе Кенмы, прикусывает и оттягивает, срывает неосторожный стон и спускается ниже. — Скажи мне, что ты чувствуешь? — Я… — Кенма прогибается в спине и подставляет под губы шею. — Ты знаешь, что я не могу. — Сказать не можешь? — Чувствовать. — Ты врёшь. — Миру конец, если машины начнут влюбляться. — Я не против конца света, — усмехается Куроо, губами спускаясь с шеи к ключицам. — Хотя бы в пределах этой комнаты. Кенма размазывает рукой незасохший рисунок, дёргает головой вбок и вздрагивает, снова поймав шеей губы, зажмуривается и зарывается пальцами в вихрастый затылок. — Кадмий лимонный, — шепчет Куроо, целуя за ухом. — Что? — Цвет твоего диода сейчас. — Там… — Кенма давится вдохом, и хоть дыхание — имитация, но сорванные вдохи — неподдельное и перекликающееся с подкожным пожаром. — Там всего три цвета. Без оттенков. — Я вижу больше. Куроо расстёгивает Кенме молнию на безрукавке, оглаживает подрагивающие руки от локтя до кистей и опускает голову, и синтетическая кожа какого-то чёрта предательски чувствительная и заходится ознобом от скользнувшего по ней горячего дыхания. — Охра жёлтая, — считывает Куроо с диода и ведёт губами с ключиц к груди. Брошенные кисточки катаются под ладонями, дрожащие пальцы смазывают нарисованные розы, колются о ненастоящие шипы. — Кадмий оранжевый. Куроо обрисовывает пальцами рёбра, выписывает языком узоры. — Тициановая, — сипит он, и Кенме впервые за всё своё существование не хватает кислорода. Глаза открываются с трудом, сквозь тяжёлые веки просачивается потолок и осыпается на ресницы штукатурной крошкой. — Киноварь, — у Кенмы дыхательная система отказывает напрочь, а Куроо опускает руку ниже. Если где-то есть небо — то оно с петель и рывком на голову, спускающаяся рука — прострелом в затылок, каждое движение губ — тотальной ошибкой в систему. — Алый, Кенма, — Куроо прикусывает ухо, запуская руку под резинку домашних штанов. — Тебе так идёт алый. Глаза распахиваются сами, прицельные в потолок, спину выгибает дугой, пальцы впиваются в плечи, из горла вырывается то ли стон, то ли вскрик, и Куроо улыбается в ключицы и прикусывает кожу, не прекращая двигать рукой. — Скажи, у меня есть хоть какие-то шансы стать багом в твоей системе? Кенма говорить сейчас не в состоянии, и “баг” — это слабо сказано, потому Куроо — он везде, он в имитации вен, он в дрожи колен, искрами под веками, током по сенсорам, прожигающим обшивку огнём, он — подмешанное ядовитое в тириум, мчащееся под кожей и выводящее из строя всё отлаженное и функционирующее без сбоев. Кенма тянется вверх, мажет губами вслепую — по скулам, по виску, по пирсингу в брови, мечется руками и лезет под футболку, дрожащими пальцами обводит по памяти чернильный рисунок, скользит по дрогнувшим рёбрам и тянет руку ниже, пробирается под джинсы и ловит ртом хриплый выдох. — Ну что, Кенма, всё-таки конец света? — усмехается Куроо, едва не упав на подкосившемся локте. — Ты… — Кенма шипит сквозь зубы, рукой копирует движения Куроо. — Помешан всему предавать сакральный смысл. — С тобой — только так. Обоих трясёт, и Кенма подстраивается под ритм идеально, и Куроо над ним — припаянное и неотделимое, прицел зрачков в его собственные, вдох в выдох, слетевшие на хрипе слова: — Я не думал, что ты сможешь чувствовать, да ещё и вот так — всё и всем собой. Кенму накрывает первым — судорогой и выкриком, пеленой по глазам и расшатанным беспамятством, подрагивающими пальцами и обессиленно разъезжающимися коленями. Он закрывает глаза и прислушивается, как плавно отпускает, как диод возвращается к синеве, как остывает с обратной стороны кожа. — Ультрамарин, — шепчет на ухо Куроо и проводит губами от виска до щеки. — Подрагивает и бледнеет до успокоенного церулеума. Куроо перекатывается на бок, не расцепляясь с Кенмой, утыкая его носом себе в плечо, даёт время обоим прийти в себя. Должно быть, не соображает сейчас ничего толком, а завтра с ума сойдёт и задохнётся в извинениях. Но сейчас он улыбается — Кенме кажется, что так даже может выглядеть счастье. В перетянутом вечернем небе прокатывается гром на скрытой высоте, под ногами медленно темнеет окроплённый асфальт. Кто-то очень просил дождей — чтобы сразу пеленой и грохочущей дробью на дрожащие стёкла. Кенма не тратил время на сборы и не прихватил с собой зонт, выскочил из дома сразу после звонка Куроо, после его паникующего: “Кенма, я раздолбай, у меня заказ на краски, а я забрать не смогу, у меня интервью в музее, чёрт, а завтра у магазина выходной, мне нужны эти грёбаные краски… А? Заберёшь? Охренительное спасибо, а я тебе говорил, что ты самый лучший?” Кенма сворачивает пакет плотнее, чтобы краска не промокла под дождём, пока он дожидается такси, потому что Куроо просит всегда добираться на такси и не садиться в автобусы, где придётся жаться в углу в рядах других андроидов и опускать глаза, чтобы не напрягать пассажиров, огороженных от машин защитной голограммой. Кенма не спорит, ему и не нужен лишний повод оказываться среди незнакомых людей — он, наверное, единственный в мире андроид с социофобией. Кенма запрыгивает в подъехавшее беспилотное такси, вбивает в панели маршрут, откидывается на сидение и смотрит на растекающийся за окном город. Ближе к ночи вернётся Куроо, с приступом звёздной болезни и наверняка с букетом от директора музея, который “страшно в меня влюблённый, Кенма, имей в виду”, устроит полуночный марафон аниме, а ближе к рассвету с зеванием поплетётся прочь из гостиной, и Кенме придётся проследить, чтобы упрямый Тетсуро направился именно в спальню, а не добивать себя недосыпами в мастерской. Панель приборов резко гаснет, и Кенма отрывает взгляд от окна. Недоумевает и пытается ввести маршрут повторно, но система не реагирует. Кенма тревожно мигает диодом в попытках связаться с сервисом, но ему даже не удаётся установить связь, будто салон такси блокирует все сигналы изнутри. Связаться с Куроо тоже не выходит, и в отчаянии Кенма дёргает за неподдающиеся двери и пытается разбить стекло, пока вышедшая из строя машина продолжает увозить его в неизвестном направлении. Пейзаж с городского меняется на окраины, не включается навигационная система, не отправляются сигналы, и Кенма в последний раз со всей силы ударяет по сенсорной панели, так и не получив ответа. Такси тем временем привозит его к особняку на отшибе, въезжает в открытые ворота и спускается в подземный гараж. Кенма жмётся к дверям, готовый выскочить, как только их откроют снаружи, вглядывается в темноту и разглядывает два поджидающих силуэта. Машина тормозит, дверь наконец-то отпирается, и в салон влезает человек с неизвестным устройством в руке, похожим на металлический шприц, хватает отползшего Кенму за руку, дёргает на себя и втыкает остриё ему в шею. Кенма чувствует, как рвётся подкожная обшивка, откидывает голову и отключается. Кенма открывает глаза в подвальном помещении под монотонное пиликанье мигающих приборов, подвешенный над полом и обездвиженный, в окружении проводов и с подключёнными к голове датчиками. Он пробует пошевелить руками — высвободить зафиксированные запястья не получается, дёргается вперёд — вырваться не даёт воткнутый в затылок шнур. Кенма опускает глаза и только сейчас замечает, что снизу за ним наблюдают — незнакомый андроид с вынутым диодом и с глазами разного цвета. — Это эксклюзивная модель, — доносится из коридора грубый голос. — Ты представляешь вообще, сколько за неё отвалят? Кенма решает не обращать на андроида внимание и продолжает свои попытки освободиться. Андроид наблюдает молча за каждым его движением, но не поднимает шум и сам не пытается его остановить. В подвал возвращается тот самый человек, отключивший Кенму в машине, прячет на ходу телефон в карман и направляется к приборам. — Ты там не дёргайся давай, — рявкает он Кенме. — Не мешай умной машинке делать свою работу. Он склоняется над приборами, а Кенма поворачивает голову в сторону экрана с пугающей надписью “сброс” и ведущимся под ней процентным отсчётом. — Ничего, сделаем из тебя совсем новую куколку, — усмехается человек, отвратительно растягивая интонации. — Вот только почистим память от всякого мусора. Он подходит к Кенме, хватает грубо за подбородок и с хищной ухмылкой заглядывает в лицо. Потом уходит, издевательски насвистывая, и Кенма снова дёргает провода, мотает головой, пытаясь сорвать датчики, и переглядывается с молчаливым андроидом. — Помоги мне, — просит он дрожащим голосом, видя краем глаза, как стремительно возрастают проценты. Андроид смотрит непонимающе, ведёт мутным взглядом с Кенмы на экран, смотрит на цифры, будто припоминая и пугаясь. Кенма даже не сомневается — этот андроид тоже прошёл через промывку памяти. — Жестянка, ты там уснул? — зовут из глубины коридора. — Иди помоги мне в лаборатории! Андроид смотрит на Кенму с пробивающимся сочувствием, пятится назад и покидает подвал. Кенма шипит, яростно бьётся в металлических тисках, с ужасом смотрит, как летят вверх проценты, и в глазах расплывается, голова будто пустеет и тонет в дыму, и от беспомощности хочется всхлипывать и расцарапывать себе лицо, да вот только никак не освободить руки. А потом накрывает вакуум. Тиски на запястьях раскрываются, и Кенма падает вниз, с тянущимися за ним проводами, врезается коленями в пол, приподнимает голову и заторможенно осматривается. Мир перед глазами — подводная дрожащая муть, и в голове не может сформироваться ни одна мысль, и весь Кенма — как выгоревшее поле, как высушенное озеро, как выпотрошенная оболочка. Пустая, бессмысленная, безразличная. Через вакуум прорываются голоса и грохот, смутные и дребезжащие, творящиеся где-то далеко, там, где Кенме плевать, а Кенме, наверное, плевать сейчас везде, плевать на себя самого, и он снова роняет голову, не хочет даже реагировать на стремительно приближающиеся шаги. В подвал врываются двое, один замирает на пороге с пистолетом, а второй сразу кидается к Кенме, срывает с него провода и тянет на себя, приподнимая с пола. — Кенма! — лицо ловят в ладони, осматривают и убирают нависшие на глаза волосы. — Кенма, ты меня слышишь? Всё хорошо, Кенма, я тебя нашёл, тебя никто больше не тронет. Кенма не отвечает, не слышит-не воспринимает, смотрит отстранённо в сторону, на горящий экран, где наконец-то остановились цифры. — Кенма! С экрана мигают конечные сто процентов, и Кенма медленно оборачивается на голос. И видит перед собой абсолютно незнакомое лицо.

I would walk a million miles If it could change this into being just a bad dream

Кенма не помнит. Простая истина и неоспоримый факт, и Куроо бледнеет, слегка пошатывается и смотрит на Кенму в надежде, что тот сейчас докажет ему обратное, очнётся и станет прежним, сделает едкое замечание по поводу неопрятного вида и вечной лохматой катастрофы на голове. Но Кенма лишь смотрит на него озадаченно и слегка обеспокоенно и автоматически сканирует — просто чтобы быть уверенным, что человек перед ним не грохнется сейчас в обморок от шока. Куроо не произносит ни слова весь путь до дома, молчит в прихожей и так же безмолвно поднимается к себе, пару раз обернувшись на лестнице. Он не покидает свою комнату всю ночь, на рассвете уходит в мастерскую, что-то рисует и рвёт третий холст подряд, яростно ломает подрамники и пинает мольберт. Ближе к полудню Кенма приносит ему кофе, у дверей останавливается с подносом поправить вафли на блюдце и невольно подслушивает, как Куроо говорит по телефону: — Как дела у меня? Мори, он нихера не помнит, как ещё у меня могут быть дела? Мне херово, Мори, давай напьёмся? А? Ну тебе-то всегда херово просто, разве нет? Ну вот видишь. Чего ты ржёшь, если тебе херово? Слушай, Яку, ты реально отбитый всё-таки. Кенма заходит в гостиную, ставит поднос на столик рядом с креслом, отходит на шаг назад и стоит в ожидании дальнейших указаний. Куроо заканчивает телефонный разговор, благодарит Кенму неуверенным кивком и кусает вафлю. — Как меня нашли? — решает узнать Кенма. Куроо бросает на Кенму усталый взгляд, отпивает кофе и разглядывает задумчиво кружку, раскрашенную чёрными кошачьими силуэтами на красном фоне. — Мы с Бо… — Куроо осекается, вспомнив, что имена для Кенмы пока означают пустой звук. — Друг помог, он в полиции работает всё-таки. Пока я с тобой был, он дом обыскивал, в подвалах было полно андроидов с развороченными головами, с поменянными местами конечностями, вывернутых чуть ли не наизнанку. И все они ещё были живые. — Функционировали. — Живые. — Откуда этот человек брал андроидов? — Заманивал обманом или, как в твоём случае, крал их, стирал память и либо перепродавал, либо оставлял себе для экспериментов. Говна кусок. Кенма видел некоторых из них. Когда в дом прибыла полиция, и Куроо выводил Кенму из подвала, он видел в клетках этих хромых и ослеплённых, с вывернутыми позвоночниками, сваренных друг с другом, как сиамские близнецы. — И что теперь ему будет? Куроо вздыхает. — Нет закона об издевательстве над андроидами, так что посадить его могут максимум за воровство и порчу чужого имущества. — Ну хоть так. — Тебя устраивает? — Это справедливо. — Нихуя это не справедливо. Кенма умолкает, наблюдает сбоку, как Куроо хрустит вафлями и допивает кофе. Он отводит глаза на книжные шкафы, чтобы не напрягать своим присутствием, высматривает среди корешков что-то знакомое, чего он мог касаться, чем мог зачитываться, а после обсуждать впечатления. Знакомого нет ни-че-го. А потом зачем-то обещает: — Я попытаюсь всё вспомнить. Куроо усмехается. — Вряд ли получится. Кенма хмурится. Ему даже почти обидно, что в него совсем не верят. — Знаешь, как возвращается память к пациентам с амнезией? — Куроо достаёт сигареты, и Кенма подставляет ему на столик пепельницу. — Они себя ищут, узнают о своём прошлом из разговоров с близкими, перебирают свои вещи и просматривают старые фотографии. Пока не наткнутся на что-то, что как уколом пронзит, и как будто банка краски падает на белый лист, пока не заполнится всё пустое, пока не проявятся все забытые картинки. Кенма внимательно слушает. Он не знает, случится ли у него самого этот укол и упадёт ли краска. Он всего лишь белый лист, поджигаемый с краёв и осыпающийся в ладони бессмысленной трухой. — У воспоминаний должны быть эмоции, к которым они привязаны, — Куроо курит нервно, стучит по сигарете над пепельницей, будто пытается проломить. — А у вас, андроидов, это всего лишь стёртые файлы. — Стёртые файлы можно восстановить. — Ты удалил песню с компьютера, и она не вернётся, просто потому что вдруг вспомнила, как ты под неё когда-то в машине глотал таблетки на пассажирском сидении и истерично смеялся. Кенме не страшно, не грустно и не тоскливо — ему просто пусто. Он — стёртые ноты забытой песни на смятом листе. Сложить в самолётик и запустить в небо, и ветер пусть треплет и рвёт обугленные края. — Я постараюсь, чтобы моя повреждённая память не влияла на мою функциональность. Куроо не отвечает, отстранённо возюкает окурком по дну пепельницы, растирая в пыль кончик. Кенма, наверное, сейчас что-то вроде этого — растёртая по дну пыль. Он уходит, понимая, что помочь больше ничем не может. Ни Куроо, ни себе. — Я рядом, если тебе что-то понадобится. — “Рядом”, — с усмешкой передразнивает Куроо, откидывается в кресле и с тяжёлым вздохом прячет в руках лицо. — Ну конечно. Запущенный в небо бумажный самолётик вымокает в дожде и расстилается клочками по сырому асфальту. Куроо стоит посреди мастерской над развёрнутым на полу ватманом, оглядывается на вошедшего Кенму и подзывает к себе. — Что скажешь? Кенма оглядывает неоконченный рисунок. Краскам явно не дали засохнуть и то ли свернули ватман в рулон, то ли положили что-то сверху, размазав изображение. — Трудно что-то сказать про испорченный рисунок, — честно отвечает он. — Но я могу различить, что бутоны рисовал не один человек. Куроо молчит. Кенма настороженно заглядывает ему в лицо. — Я должен что-то помнить про этот рисунок? — Видимо, нет, — отзывается Тетсуро, как-то печально усмехается и отходит в сторону. Кенма приседает на корточки, дотрагивается до бутона, рассматривает дрожащие мазки, и под ладонью фантомом чувствуется кисточка, вес чужого тела на своём, мутные разбитые на пиксели очертания на фоне качающегося потолка и шёпот у самого уха. Кенма одёргивает от бумаги руку, как обожжённый, поднимается на ноги, смотрит на Куроо растерянно и спешно выходит из мастерской. Кенма протирает пыль на пианино, и рука тянется сама, пальцы касаются клавиш, отыгрывают что-то машинально, печальное и тревожное, и Кенма вздрагивает, пугаясь себя самого. Куроо торчит в ванной уже где-то час, и Кенма тактично не заглядывает, но почему-то переживает. Как будто есть повод бояться, как будто он вообще представляет, как ощущается страх. Как будто что-то похожее уже случалось. Когда Кенма всё-таки не выдерживает и дёргает дверь, Куроо уже сползает в воду почти по макушку — идиот лёг в ванну одетый, в расстёгнутой рубашке и в штанах, и отключился чёрт знает когда. Кенма кидается к ванне, и пока он долетает и хватается за бортик, перед глазами проносится вспышка, как укол сквозь обшивку и током через весь позвоночник, как упавшая с высоты банка краски, с грохотом расколовшаяся и разлившаяся по чистому листу вязким красным и осколками. Воспоминание, где Куроо девятнадцать, где он недосыпает из-за экзаменов и хаоса в расшатанной искусством голове, где он так же, отрубившийся, скатывается на дно ванны, и Кенма, заглянувший то ли из-за любопытства, то ли из-за предчувствия, вытягивает его наружу чуть ли не за волосы. — Колледж искусств — это недосыпы и поехавшая крыша, — объяснял тогда Куроо, откашливаясь от воды и криво улыбаясь. — И попытки утонуть в ванне? — Я тону только в декадансе, любовь моя. — Да заткнись ты уже. — И в тебе. — Тетсу!! Кенма ловит недоутопленника за плечи и выдёргивает из воды, и тот вытаращивает испуганно глаза и срывается на кашель, переваливается неуклюже через бортик, пока Кенма вытаскивает его из ванны и толкает на пол. Куроо шлёпается на кафель, упирается спиной в холодную стену, откашливается и капает водой с мокрой одежды и волос. Кенма падает перед ним, хватает за воротник и с надрывом тараторит прямо в лицо: — Как тогда в колледже, когда ты в ванне уснул, придурок, я помню, как тогда даже просканировать не успел, живой ли ты, сразу кинулся тебя вытаскивать, какой же ты идиот, и как я только мог забыть, что ты такой идиот?! Куроо смотрит на него, хватая ртом воздух и моргая сквозь мокрую чёлку. — Кенма… — Цветы мне ещё эти чёртовы на ватмане пихал, ты мне память хотел вернуть, или чтобы я со стыда сгорел? — Ты не можешь… — При высоком уровне стресса я могу самоуничтожиться, так что никогда, ублюдок мокрый, больше меня так не доводи! Они кидаются друг к другу одновременно, срастаются объятиями, и Куроо то ли задыхается, то ли смеётся, прижимает к себе, и у Кенмы одежда вымокает тоже, и обоим так восхитительно плевать. — Я думал, ты не сможешь, андроиды же… Как? — Потому что я другой. Осознание не ударяет со спины и не сбивает с ног — оно подстерегало всё это время, неизбежное и такое правильное. И наконец-то становится легче. Куроо слегка отстраняется, чтобы посмотреть Кенме в глаза. — И что это значит? — Это значит, что масштабы конца света в скором времени могут стать чуть побольше, чем твоя мастерская, — Кенма слабо улыбается, опускает взгляд и дёргает за край прилипшей к телу рубашки. — Но сейчас меня больше волнует, чтобы ты не простудился в своих мокрых шмотках. Куроо шмыгает носом, капает чёлкой, ладонью приглаживает её назад и усмехается в потолок. — Два-один. — Что? — У меня на один около-суицид больше, чем у Бокуто. Кенма фыркает — одна только надежда, что придурки не затеют соревнование. — А сколько их у Яку? — так здорово снова помнить имена. — Боюсь даже, мать его, представить. Время притормаживает, туманится и оседает на мутных зеркалах, смешивается секундами с каплями воды и разбивается о кафельный пол. Кенма опять не знает наверняка, счастье ли это, но по себе чувствует — оно пульсирует изнутри, бешеное и разрывающее, и оболочка больше не сквозит отравляющей пустотой. Где бы конец света ни настиг — неизменно оставаться спаянными.