Системный сбой — мы не опознаны

Hey I'm a broken machine With all the layers of dust Some things have started to fail Some things have... Some...

— Это что, прикол какой-то? Ответом раздаётся хоровой ржач, и у Яку чешутся кулаки. Рабочий день начинается просто отвратно, а у прыскающих недоумков, похоже, недостаток острых ощущений, раз решили вывести Яку из себя. Сам “прикол” стоит по струнке и растягивает губы в приветственной улыбке, одетый в костюмчик с галстучком, омерзительно доброжелательный и дружелюбный. И высокий до нелепости. — Андроид HL800, наш новый оператор и твой горячо любимый напарник, — бубнит сбоку глава отдела Ямада и раздражающе звякает ложкой, помешивая сахар в кружке. — Его состояние на твоей совести, а его починка на случай поломки — на твоём кошельке. — Меня зовут Лев, рад нашему знакомству! — встревает андроид, делая шаг навстречу Яку и ослепительно улыбаясь. — Пиздец. Андроид невинно хлопает глазами, искренне не понимая, почему он вдруг стал причиной сложной ситуации. — Нахера он высокий такой? — Яку всё-таки пересиливает себя и указывает на явную проблему. — Он что, у голубей интервью брать собрался? Или погоду замерять будет? — Новая модель, расширенный обзор, захват большего количества деталей, ну и всё такое, —скучающе перечисляет Ямада, будто зачитывая характеристики зеркалки. — Прекрасно, а что насчёт меня? Яку закусывает злобно губу и под очередную волну смешков встаёт рядом со Львом, демонстрируя потешную разницу в росте — Мориске оказывается андроиду по плечо. — Тебе лишь бы проблему из всякой мелочи раздуть, — поддевает сквозь смех один из техников. — Ну Мори, ты же профессионал, справишься, — подбадривает глава и бессовестно хрюкает в кружку. Андроид тем временем устаёт быть молчаливой причиной обсуждения и издевательски наклоняется к Яку, взглядом захватывая его в фокус. Яку застывает и смотрит, как нацеленные на него глаза подсвечиваются неоновым бирюзовым, как диод на правом виске мерцает жёлтым, сигналя о передаче изображения на все экраны студии. Яку краем глаза смотрит на своё негодующее с экранов лицо, из-за ракурса кажущееся по-ребячьи обиженным и капризным. По студии вновь прокатывается смех. — Да это срань какая-то, не бесите меня! Яку хватает недоумевающего Льва за плечи, тянет вниз и заставляет опуститься на колени. Андроид смотрит на него озадаченно, снова подсвечивает глаза и транслирует на экраны уже другую картинку. Яку с нового ракурса смотрится куда более властно и устрашающе, дёргает андроида за галстук и притягивает к себе, заглядывая в разлитую вокруг зрачков подрагивающую бирюзу. — Вот так и будешь всегда стоять, понял? Смешки присутствующих коллег сменяются задорным присвистыванием. — Ясно, — Ямада машет рукой, веля работникам расходиться по рабочим местам. — Оставляем тебя наедине со своими фетишами. Не забывай только — он под твою ответственность. Лев поднимается на ноги, не чувствует ни унижения, ни обиды (да как будто бы он может, глупости), оглядывает гневно пыхтящего Яку с непритворным восторгом и опять одаривает выбешивающей отточенной улыбкой. — Уверен, из нас с вами получится отличная команда! — и как же раздражают его жизнерадостные интонации. Яку уверен только в одном — курить теперь будет хотеться в разы чаще. Токио догорает последними лучами, плавит кожу и отсвечивает в глаза, торжествующий и неугомонный, жаркий до расстёгнутых воротников и закатанных рукавов, сияющий до тошноты. Яку это время терпеть не может. Скорее бы осеннее-серое, чтобы плащи с шарфами, чтобы слякотное-наружное соответствовало такому же внутреннему. И счастливые улыбки уже порядком осточертели. Лев крутится рядом — в буквальном смысле — снимает для репортажа городские виды, залитый солнцем проспект и плывущие каскадом прожжённые облака. — Ну что, как ситуация в стратосфере? — с усмешкой спрашивает Яку, хамовато пряча руки в карманах пиджака. Лев опускает голову и озадаченно моргает. — Хочу вам напомнить, Яку-сан, — андроид всё-таки понимает подколку, — что мой рост не является чем-то диковинным, а вот ваш как раз-таки не дотягивает до нормы. Яку дёргает веком и отвечает пинком. Лев лишь едва покачивается и пренебрежительно кривится. — Также напомню вам, Яку-сан, что моя починка дорого вам обойдётся, поэтому попрошу не срываться на мне. — Ох, поверь, это я ещё не срываюсь, — фыркает Яку, вынимая из кармана пачку сигарет. — Это так — лёгкий пропиздон, чтобы не кривил мне рожи. Мориске щёлкает зажигалкой и закуривает под нагнетающий осуждающий взгляд. — Надо ли мне напоминать вам, Яку-сан, что курение вредит вашему здоровью? Яку устало выдыхает, медленно оборачивается и презрительно чеканит каждое слово: — Завали, блять, свою железную пасть. В ответ прилетает такой щенячий расстроенный взгляд, что Яку невольно отворачивается и сильнее затягивается. В студии злобного репортёра припугнули ответственностью, и хоть за грубые фразочки счёт ему не выставят, радость от выплёскивания своей желчи на невинного андроида как-то совсем не чувствуется. Видимо, не всё ещё отмерло в слякотном-промёрзшем внутри. Основной материал для репортажа они снимают на оживлённой улице, рассекают размеренно проплывающую толпу и опрашивают прохожих. Лев всё это время послушно молчит, выполняет положенную ему работу без заминок и оплошностей, возмутительно не давая поводов взбеситься и наорать. Спустя время Яку начинает даже скучать по напрягающим репликам — вслух не признается ни за что на свете. — Что ты всё башкой вертишь? — Яку одёргивает андроида за рукав. — Хорош пасти птичек, мы не передачу о животных снимаем. — Я их снимаю не для репортажа. — А нахрена тогда? — Они мне нравятся. Яку настороженно замолкает и серьёзно так задумывается. Умники из Киберлайф все уши прожужжали про отсутствие у андроидов сознания и воли, и тут вдруг всплывает такое уверенное и убедительное “мне нравится”. Возможно, у андроидов-операторов подобные залипания на природу — это что-то вроде разминки, постоянная запись видеоматериала для собственного самосовершенствования, а не лицезрение и преклонение перед прекрасным, отдающие в душу, которой и быть-то даже не должно. — Вы как-то поутихли, Яку-сан, — подмечает Лев, чуть склоняется и заинтересованно разглядывает. — Вас перестало раздражать моё присутствие? — Ты неплохо заслоняешь от солнца, — признаётся Яку, хитро пристроившийся в откидываемой андроидом тени. — Ещё немного, и я тебя даже заобожаю. Лев заметно веселеет — сияет своей искусственной мимикой, старается вовсю. — Рад, что у вас поднялось настроение. Я обратил внимание, что вы не любите жаркую погоду. — Да никто её не любит. Это же адовое пекло. — Нет-нет, дело не в физическом дискомфорте, — Лев как-то странно вглядывается и прищуривается. — У вас что-то… Другое. — Да ну? — Будто цветущее и солнечное вносит в вас диссонанс. Яку это всё не нравится. И что-то он не припоминает, когда это ему вместо андроида-оператора подсунули андроида-психолога. Мориске вообще-то не ждал от говорящей камеры на ножках изучающие взгляды и попытки произвести психоанализ. Чёрт бы побрал этот Киберлайф, вот честно. — Доснял птичек своих? — Доснял. — Тогда на колени. Лев хмурится и приказ не выполняет — надо же, послушная железяка стала чем-то недовольна. — Бегом, — поторапливает Яку, вновь раздражаясь. — Мне текст только договорить, и поедем обратно в студию. — Не хочу на колени. — Такая у тебя работа теперь. — Я придумал вариант получше, — загадочно улыбается Лев, отходит к скамейке, садится на один край и машет рукой на другой. — Присядьте, Яку-сан. Яку хмыкает и садится напротив Льва, разворачивается полубоком и закидывает одну руку на спинку скамейки. — Очень удачный ракурс, — одобряет Лев, подсаживаясь ближе. — Вы такой… Располагающий. — А ты соображаешь, ходячая телевышка, — ухмыляется Яку, перекидывая ногу на ногу, и щёлкает пальцем по пристёгнутому к воротнику микрофону. У Льва снова зрачки тонут в неоне, сигналя о начале съёмки. Яку смотрит андроиду в глаза и зачитывает подготовленный текст, но в какой-то момент резко прерывается и опускает голову. — Как же по-идиотски это выглядит со стороны, — с досадой вздыхает он. — О чём вы? — из удивлённых глаз пропадает светящаяся бирюза. — Я ещё помню времена, когда оператор снимал меня на камеру, а не на свои вылупленные зенки. — Бросьте, вы же не дед старый, чтобы ворчать на прогресс. — Много ты понимаешь, механический щенок. После съёмки Яку вновь закуривает и расслабленно откидывается на скамейке, пока Лев под боком мигает желтизной диода, сортируя внутри своей мудрёной головы отснятые материалы. Листва раскинувшихся над аллеей клёнов уже прорывает оранжевым, и осень вот-вот задует в затылок, продрогшая и заплаканная. Может, и задышится хоть немного легче. — Вы кстати хорошо смотритесь в кадре, — андроид снова не упускает возможности польстить. Яку усмехается и лениво оборачивается. — Ты меня кадришь что ли? — Что? Нет! — дёргается Лев и морщится от пущенного в лицо дыма. — Просто комплимент. От коллеги коллеге. — Я не первый день на телевидении работаю, знаешь ли. — Знаю, да. — Я шика-а-арно смотрюсь в кадре. На секунду в задымлённом бреду кажется, будто андроид кокетливо улыбается, и Яку разгоняет странности очередной затяжкой. Перед ними маршем проходит толпа демонстрантов с плакатами, возвращающаяся с митинга о запрете андроидов — смехотворное заявление для нынешнего времени. Правительство создаёт видимость свободы и позволяет согласовывать подобные демонстрации, которые всё равно так и останутся криками в пустоту — мир андроидов не запретит. Как и не запретит их ненавидеть и толпой забивать битами в тёмных закоулках. Без ненавистных взглядов в свою сторону не остаётся и Лев, и накинуться на него демонстрантам не позволяют опознавательные знаки на его пиджаке, указывающие, что андроид принадлежит государственной организации. Ну и прожигающий взгляд Яку, что куда вероятнее. — Не обращай на них внимание, тамагочи, — Мориске слегка толкает локтем притихшего андроида. — Людям всегда лишь бы на кого-то свалить свои проблемы. — Меня не задевают подобные марши, — пожимает плечами Лев. — Но мне приятно, что вы принимаете мою сторону. — Хотя, если подумать… — Яку задумчиво смотрит вслед шагающей прочь толпе. — Неизвестно, как бы я запел, если бы и мою работу отняли твои пластиковые друганы. Мне просто повезло пока не оказаться на помойке, вот я и фукаю в сторону бунтующих. Лев внимательно слушает и с каждым словом тяжелеет взглядом. Яку докуривает, снова прячет руки в карманах и с грустной усмешкой подытоживает: — Так что, как и свойственно человеческой натуре, я та ещё подстраивающаяся мразь. — Вы не такой плохой, каким пытаетесь себя выставить, — лезет спорить Лев, будто задетый таким мнением Мориске о себе. — Но ваша честность мне нравится. — Я почти прямым текстом признался, что при иных обстоятельствах примкнул бы к демонстрантам, ненавидящим тебя и тебе подобных, и тебе это нравится? — Мне нравится то, что при наших обстоятельствах вы не будете меня ненавидеть. Яку удивлённо поднимает бровь, и Лев сразу как-то сникает и договаривает уже чуть тише: — Ну… Я надеюсь, что не будете. Яку думает, что выбор стороны, на самом деле, здесь ни при чём. Даже если бы андроиды и стянули с него последние штаны (Мориске мысленно по-идиотски хихикает с такой формулировки), лишив работы и крыши над головой, то он бы всё равно не искал спасения в мести. Да и ненавидеть кого-то больше, чем себя самого, у него бы вряд ли получилось. Яку так и не отвечает, лишь успокаивающе похлопывает Льва по плечу и поднимается со скамейки. — Поснимай ещё птичек, и поедем монтировать, — разрешает он и даже обходится без язвительных ноток в голосе. Лев снова включает режим озадаченного щенка, а потом цепляет взглядом сорвавшуюся с дерева птичью стаю и привычно ловит её в свою неоновую радужку, завороженно застывая. Ну вот в какой вселенной Яку мог бы это чудище расколачивать на обломки истеричными ударами биты? Бред это всё, и пластиковый пацан ни в чём не виноват — его всего лишь создали против воли и вышвырнули в суровую и заведомо его презирающую реальность. По сути, точно так же происходит и с людьми. Яку чертыхается и тянется за новой сигаретой. Скорее бы небо снова прорвало дождями. Внутреннюю пустоту не заполнить грозами, молниями с неба не дотянуться и не прорвать стянувшую рёбра безысходность, себя воедино не сшить, если изначально разорваны швы и обуглены края, чтобы не осыпалась бахрома. А Лев шлёт Яку фотографии птиц, закатов и спящих собак. Это как выкраденные кусочки реальности, которую не заметишь в суматошном ритме жизни, что-то, что не разглядишь в тени листвы или просмотришь, не задрав голову к небу. Это как безобидное и искреннее “я чувствую (высчитываю? сканирую?), что тебе плохо, и пытаюсь сделать хоть немного легче — мелочами, ерундой, незатейливыми попытками заставить твоё угрюмое лицо улыбнуться”. Яку не хочет придавать этому какой-то сакральный смысл. Но придаёт. Потому что без таких вот смыслов останется только сигаретный дым. Яку выходит из кабинета начальства, злой и задолбавшийся, без сил валится в кресло и вынимает из кармана дрогнувший телефон — Лев присылает видео с котятами. Котят Лев заснял в парке, терпеливо наблюдал, как они игрались и тыкались в его ладонь, а потом кинулись к вернувшейся матери и укатились следом за ней четырьмя неуклюжими комочками. Яку внушает себе, что его ничем уже не растрогать. И сидит умилённо лыбится. — Все люди любят котят, — объясняется потом Лев, принося Яку кофе из автомата. — Неправда. — Вы ведь не удалили ничего из того, что я вам прислал? — …Нет. Яку на удивление быстро становится плевать, что можно говорить при андроиде, а что нельзя — в конце концов, ему всегда можно подкорректировать память. А вот какой из прописанных кодов диктует андроиду развлекать своего коллегу птичками и котятами — загадка. — У андроидов в программе заложено находить подход к человеку, насколько я знаю, — говорит как-то Бокуто в усах из пивной пены. — Как в игре реплики подбирать, чтобы росла шкала дружбы. — Хитро, — грустно улыбается в свой стакан Яку. — А почему ты спрашиваешь? — Просто так. Хрен с ним со всем, на самом деле. Хочет двухметровая говорящая железяка играть в дружбу, раз программа так велит — ради бога. Яку даже плевать, что для андроида “дружить” — это раскладывать будущего друга на характеристики и алгоритмы подхода. “По образу и подобию”, как любят повторять рекламные лозунги. По образу и подобию расчётливых сук. Вот только Яку, конечно же, достался какой-то неисправный экземпляр. Они выезжают на съёмки репортажа об открытии отреставрированного ботанического сада, где учёным чудесами науки удалось восстановить исчезнувшие виды растений. Торжественная демонстрация того, как человечество, только феерически всё просрав, спохватывается и бросается всё исправлять. Яку может сколько угодно упиваться цинизмом и скептичными ухмылками, а Лев невесомо касается пальцем лепестков орхидей. — Красивые? — Очень, — кивает Лев, наводя фокус на крошечную каплю росы. — Тебе нравится? Лев вместо ответа снова кивает и будто теряет способность говорить, оглядывается по сторонам, тонет в пёстрых волнах возрождённых цветов, приоткрывает в восхищении рот, растворяется в палитре и ароматах, сопричастный, поглощённый, чувствующий, оборачивается, останавливает взгляд на Мориске и вдруг верещит: — Замрите, Яку-сан! Яку испуганно не шевелится, надеясь, что на его плече не сидит сейчас какой-нибудь воскрешённый усилиями неугомонных учёных жук-рогач размером с кулак. Лев же пялится на него гипнотизирующим неоном, фокусируется и удерживает, через пару мгновений смаргивает бирюзу и довольно улыбается. — Очень удачный кадр, — бессовестно подмигивает он и поблёскивает диодом, отправляя файл. Яку достаёт телефон и открывает присланную фотографию. Вообще неплохо получился, на фоне какой-то цветастой пальмы, очаровательно рыжий, ещё и с какими-то огоньками в глазах. — Хорош, зараза, — соглашается он, ухмыляясь в экран. Его неуместное “тебе нравится?” благополучно тает на языке и остаётся непрозвучавшим. Лев опять будто отключается, засмотревшись на спорхнувших с бутона двух бабочек, провожает их взглядом, пока они не пропадают где-то под стеклянным потолком. Искусственное восхищается настоящим, любуется, как оно набирает высоту на тончайших крыльях, как оно парит и переплетается в полёте с ему подобным — Яку от подобного зрелища не может произнести ни слова. И заворожённо смотрит на андроида, который живее его в сотни раз. Комната окутывает, одурманивает, пульсирует в глазах темнотой под прошитые в кожу аккорды, пока пальцы сковывает нетерпеливая дрожь. Развлекательная программа на вечер — четыре пустые каморы против трёх патронов. И изучающий взгляд напротив. Яку меланхолично прокручивает барабан револьвера, пока в темноте комнаты из проигрывателя заклинает по нарастающей голос. Hello, hello, hello, how low? Яку останавливается, поднимает голову и сверяется с реакцией сидящего перед ним Льва — равнодушное спокойное лицо, неподвижный взгляд, бледная безмятежная лазурь диода. Яку не прерывает зрительного контакта, подносит ствол револьвера к своему виску и хмельно усмехается. Грёбаный двадцать-тридцать-восьмой, а в венах по-прежнему — виски и Нирвана. Яку дожидается, пока пронесётся судорогой и влетит в голову надрывным и отчаянным Hello, hello, hello! и нажимает на спусковой крючок, даже не моргнув. With the lights out it's less dangerous Выстрел не случается, Лев в лице так и не меняется, и Яку снова опускает взгляд, по новой прокручивая барабан. Очередная загадка: как андроид в конце рабочего дня оказался у Яку дома. Вроде это было кривоватое, но искреннее приглашение, звучащее примерно: “Дома есть виски, но возвращаться один я всё равно не хочу”. А потом случился досадный конфуз — вездесущий Лев наткнулся на оставленный с прошлого не менее весёлого вечера револьвер и начал задавать слишком много раздражающих вопросов. И тогда Мориске, опустошив стакан, предложил игру. Барабан проворачивается — ты высчитываешь вероятности или ещё какие-нибудь фокусы выделываешь в своей заумной компьютерной голове, а я по твоей реакции угадываю, попался ли мне патрон. Яку второй раз приставляет к виску револьвер. Лев снова спокоен — непоколебимая синева диода и расцветшая на лице улыбка. Насколько будет феерично, если окажется, что Лев улыбается, зная, что пистолет сейчас должен выстрелить — Яку от накатившего восторга улыбается сам. Hello, hello, hello! Он вновь выжидает припев и дёргает пальцем. Спущенный курок отдаёт в голову идиотским пустым щелчком. Лев расслабленно опускает голову, а в Яку же закипает злость — ему будто жизненно необходимо, чтобы в чёртовой комнате прозвучал выстрел. I feel stupid and contagious Игра теперь уже кажется бессмысленной — как только Лев поймёт, что Яку выбрал патрон, он тут же испуганно скривится, замигает своей височной эпилепсией или попросту выбьет оружие из рук. Пулю в голову Яку в любом случае не получит, и он правда не знает, зачем всё это затеял. Вряд ли для того, чтобы повыделываться перед андроидом безрассудством. Скорее всего, ему просто нравится доверять на краю. Яку заканчивает третий раз проворачивать барабан, и привычный ход игры сменяется на что-то новое: лицо напротив вдруг начинает демонстрировать чудеса синтетической мимики, за пару секунд успевает исказиться и тревогой, и страхом, и любопытством. Яку хмыкает — наконец-то получилось докрутиться до чего-то интересного — поднимает руку и вдавливает дуло в висок. Рвано выдыхает и косит взгляд — диод на виске андроида пугливо мигает красным. «Какой скучный исход изначально дурацкой игры», — устало думает Яку. Hello, hello, hello! И спускает курок. Осечка оглушает сильнее разрывающихся динамиков. Яку открывает невольно зажмуренные глаза — Лев таращится на него в откровенном шоке и неверии. — Надо же, мне достался андроид с актёрскими способностями, — разочарованно вздыхает Яку, поднимаясь с пола. Он открывает окно, садится на подоконник и лениво закуривает. — Почему вы нажали? — недоумевает Лев, так и оставшийся сидеть на полу. — Откуда знали, что я притворяюсь? — А я не знал. Лев встаёт на ноги, стоит безжизненным манекеном посреди комнаты, и беспокойный диод никак не может с напряжённого жёлтого вернуться в спокойную синеву. — Но… — не унимается он. — Почему? — Да отвали ты, я просто захотел нажать, ну и нажал. — А если бы и правда прострелили себе голову? — На крайняк ты бы вырвал у меня револьвер из рук. — А если бы не успел? — Ну блять, не знаю. Ты бы вызвал себе такси и уехал, в чём проблема? Лев проходит через комнату и садится за рабочий стол у окна. Яку невольно подмечает, как андроид неловко крутится на стуле и вытягивает непомещающиеся под стол ноги. — Почему вы готовы так легко и бесстрашно расстаться с жизнью? — долговязое недоразумение с вычислительным центром в голове никак не может понять причудливую натуру суицидального затейника. Яку презрительно фыркает, отворачивается и выдыхает в окно дым. Может, и не готов я нихера. И всякий раз жду, умник, что кто-то успеет отнять у меня пистолет. — Я знаю, вы были военным корреспондентом, — голос за спиной звучит механически надрывно, как будто андроиду тяжело задевать чужое больное. — Вели репортажи из горячих точек. С окна толкает порывом ледяного ветра, и Яку затягивается и закрывает глаза, высовываясь наружу почти целиком. — Это война вас не отпускает, Яку-сан? Яку тушит окурок и закрывает окно, прокашливается от холодного воздуха и садится на стол. — Не в войне дело, — он берёт бутылку, отпивает из горла и морщится. — Мне и до войны херово было. А после будто стало ещё хуже, и разросшуюся раковой опухолью пустоту не вытряхнуть из себя ни отголосками разрывающихся снарядов, ни сумасшедшим рабочим графиком, ни алкогольным забвением. Яку не знает, зачем позвал к себе Льва, не знает, зачем сел запугивать его попытками вышибить себе мозги, не знает, какого чёрта его сейчас несёт в незапланированные откровения. — Если у вас депрессия, то почему не обратитесь за помощью к специалисту? — Я обращался, — подёргивает плечом Мориске, подносит бутылку к глазам, встряхивает и смотрит на размытую комнату через подскочившую в стекле жидкость. — Да только херня это всё. — Может, вам просто попался плохой доктор? — Нет, это просто я плохой пациент. Серьёзно, он сейчас собрался изливать андроиду душу? Вываливать на него свой скопленный хаос, объяснения которому порой не может найти сам, расписывать, как разрывает и воет внутреннее неизлечимое тому, у кого и внутри-то ни черта нет кроме проводов и микросхем? Почему бы и нет. — У меня друга два есть, со школы ещё, — Яку криво улыбается и прожигает горло очередным глотком. — Тоже два страдальца, мать их. И оба по-разному с этого с ума сходят. Один у себя на работе в самое пекло лезет — то пули грудью ловит, то осколки в спину. Второй со своих картин как с наркоты уносится, рисует и кайфует в своём богемном забытье. Вон кстати висит, хуета его гениальная. Яку тычет пальцем в картину над диваном — прячущееся в ладонях лицо, но только сквозь руки прорываются стянутые капиллярами воспалённые глаза. Сюрреалистичное откровение с запертым внутри криком о помощи. — И вот мы с ними как-то обсуждали, что с нами не так, и я понял, что у нас эта дрянь по-разному проявляется, — Яку отпивает ещё виски под застывший взгляд своего невольного слушателя. — У них это приходящее, нечто, что берётся из ниоткуда. А у меня наоборот. У меня это то, что со мной всегда. И просто я пытаюсь не дать ей окончательно всё поглотить. Хреново у меня получается — с вечно готовым заряженным револьвером под рукой. Яку вздрагивает, качнувшись вбок, но удерживается на столе, в смазанном мгновении успевает заметить дёрнувшуюся в свою сторону руку, готовую его поймать. — Это знаешь, я вот тебе объясню сейчас. Вот как это происходит у них двоих: в один из вечеров они возвращаются домой, а она ждёт их — на кухне сидит, к примеру. Как нагрянувшая ненавистная родственница, как накинутая со спины удавка на шею. И всё, и никуда от неё не деться, она точно на несколько дней, и придётся терпеть её визит, переждать, сжать, сука, зубы и переждать. К горлу подкатывает комок из лезвий, застревает и впивается, подкашивает дрожью с трудом выталкиваемые слова. — А у меня не так. Я прихожу домой, а эта сука всегда ждёт на кухне. Отсиживается у меня дома и названивает, стоит мне уйти. И она не уйдёт, не исчезнет, никуда не денется, и тут только от меня зависит, буду ли я отворачиваться и притворяться, что её нет, проходить мимо и наливать себе кофе, не думая о том, как пристально она на меня смотрит. А вне дома, когда я в этом редком иллюзорном “хорошо” — игнорировать её настырные звонки. Яку поглядывает на Льва — проверяет, не задымился ли он ещё. В Киберлайф точно ещё не было случая, чтобы их андроида кто-нибудь своим пьяным нытьём задолбал до аварийной отключки. Но Лев внимательно слушает и смотрит, преданно и сочувствующе — до стука в венах, до рези в глазах. Яку усмехается с горечью и продолжает: — Я был на войне, я думал, что вернусь другим, думал, что встану однажды на балконе с чашкой кофе, вдохну глубоко под этим ебучим мирным небом и пойму, что мне наконец-то хорошо. Грёбаный застрявший комок вырывается из горла судорожным выходом. — Я вернулся с войны, стоял пил кофе на балконе, обернулся и увидел — сука всё так же сидит на моей чёртовой кухне. Яку со стуком ставит пустую бутылку на стол — кульминация внеплановой пьяной исповеди. Бедный Лев, господи, он же точно перезагрузится от больных метафор. Но Яку самому себе соврёт, если будет отрицать, что давно так не выговаривался, если выговаривался вообще. Но понял ли Лев хоть что-то? Да нихера он не понял, боже. Понял ли сам себя Яку? Ни-хе-ра. Ему вообще порой кажется, что он знает себя какими-то урывками, клочками, недописанными строками бредовых бессмысленных фраз. Ему и тридцати нет, а ощущение такое, будто он пытается с собой ужиться как минимум век. — Яку-сан, я… — решается наконец заговорить Лев. — Вызывай себе такси и возвращайся в студию, — Яку слезает со стола, и комната перед его глазами едва не делает кувырок. — Подзаряжайся, систему обновляй, или что вы там, андроиды, обычно делаете по ночам. Яку рукой зачёсывает назад и без того взъерошенные волосы, покачивается и уходит к себе в спальню, бьётся плечом о дверной косяк, чертыхается и валится на кровать. Переворачивается на спину, срывается на вдохах и кривится от отвращения к себе, а внутри разливается что-то горькое и скулящее, как дорога домой после вечеринки, когда в хмельной голове корабли с изорванными парусами идут ко дну, когда кто-то остаётся веселиться и даже умудрился поверить в счастье, а ты уходишь, несоответствующий и уставший до тошноты, и идти, на самом деле, некуда. — Вся моя жизнь – это раньше всех уходить с вечеринки, — сказал он однажды Куроо, валяясь с ним в тёмной душной комнате после выпитых на двоих трёх бутылок вина. Пьяный Куроо шебуршал под боком смятым покрывалом, тыкался носом в плечо и вроде даже всхлипывал. — Ты только не уходи насовсем, ладно? — просил он до невыносимого надрывно. Яку не отвечал, только пьяно усмехался в тёмный потолок. И ни черта не обещал. В дверях появляется Лев, стоит на пороге с минуту и подходит к кровати, садится рядом, склоняясь едва различимым силуэтом, и выжидающе молчит. Яку на незваного визитёра никак не реагирует — прогонять сил нет. Да и не хочется. — Знаешь, вот оно прямо здесь, в горле стоит, — хрипит он чуть слышно, впиваясь подрагивающими пальцами в гортань. — Острое, сука, и режет, — он опускает руку на грудь, — и отсюда тянется и болит. Лев протягивает руку и кладёт её Яку на горло, копирует его движение и ведёт ладонью вниз, спускаясь на грудь. Яку не следит за его взглядом, смотрит вместо его лица на рассыпающийся чернильной крошкой потолок. Если андроид задумал его придушить, то он даже не будет против. — Я не хочу, чтобы ты себя убил, — голос Льва звучит непривычно низко, в темноте колеблется и подрагивает почти осязаемо. Он вдруг ложится на кровать, обхватывает Яку руками и притягивает к себе, обнимает и не издаёт ни звука, и только неугасающий диод на секунду сбивается с голубого на красный. В единое срастаются две противоположности, две параллели, две полярности, и если один прячет фантомные пули в висках, то другой — полёты бабочек под веками. — Где конкретно в твоей программе прописано обнимать своего бухого коллегу-суицидника? — приглушённо спрашивает Яку, уткнувшись носом в размеренно гудящую грудь. Лев медлит с ответом, и за окнами прорывается переполненное до краёв небо. — Это не программа, — всё-таки выговаривает он, прижимая к себе крепче. Яку знает, что этой фразой они подписывают себе приговор. Дождь отстукивает по стеклу — как барабанная дробь, как не вылетевшие в голову пули. Как лучшая колыбель для расшатанного рассудка. — Куда мы идём? — На крышу. — Яку-сан? — Ой да заткнись ты. Яку закатывает глаза и нетерпеливо отсчитывает сменяющиеся на дисплее этажи. Лев топчется рядом, наклоняется и заглядывает в лицо со своим кошмарным выражением обеспокоенного щенка. — Яку-сан, мы можем снова поговорить, чтобы вам стало легче. — Да курить я иду, мать твою, просто хочу покурить на пятидесятом этаже под снегом, простыть и вернуться обратно, — рявкает Яку на раскрывающиеся двери и выскакивает из лифта. — Я не собираюсь сбрасываться с этой чёртовой башни. — Рад это слышать. — А то начальство ещё подумает, что это работа меня довела, ага, конечно, много чести этим чмырям. Они выходят в главный коридор, и Яку едва успевает удивиться отсутствию охранника у стойки, как из-за стола выскакивает незнакомый взъерошенный парень, замирает у входа в студию, оглядывает тоже застывших Яку со Львом и вытаскивает пистолет. — Какого… — Яку вынужден замолчать, потому что неизвестный нацеливает пистолет на него. Лев делает осторожный шаг вперёд, загораживает Яку рукой и смотрит вооружённому в глаза. Тот делает то же самое, не двигается несколько секунд, будто они друг с другом беззвучно переговариваются, после чего вдруг опускает пистолет. Автоматические двери распахиваются, и в коридор выбегают андроиды-операторы, и неизвестный, напоследок бросив на Яку хмурый взгляд, скрывается в студии. — Да какого чёрта там творится? — окончательно теряется Яку, дёргается в сторону студии, но Лев хватает его под руку, озирается по сторонам, подводит к дверям подсобки и заталкивает внутрь. В подсобке Яку озадаченно наблюдает, как Лев спешно запирает дверь и включает тусклый свет. — Это же был девиант, да? Охренеть, — Яку облокачивается на стену с поражённым смешком. — Бокуто рассказывал мне про них, у них в отделе уже полно случаев с андроидами с аномальным поведением, это, конечно, пока скрывается от журналистов и общественности, но Бокуто по пьяни забывает про всякую конфиденциальность, балбеса кусок, это ему повезло ещё, что я такой хороший друг и не пользуюсь его безалаберностью. Яку затыкается, потому что потерянный вид Льва сбивает с толку. Андроид обессиленно садится рядом на пол, прислонившись спиной к стене, и смотрит стеклянным взглядом в никуда и молчит. Яку, совсем растерявшись, подсаживается напротив. — Что девианты делают в Нона-Тауэр, Лев? — Они не причинят никому вреда, — Лев нервно прячет в ладонях лицо — от этого движения ни капли не отдаёт механичностью и искусственностью. — Им просто нужно, чтобы их услышали. Диод на виске Льва не прекращает мигать красным, и Яку становится совсем не по себе. — Вы с этим девиантом поговорили телепатически? — Да, — Лев убирает руки с лица, но смотрит по-прежнему отстранённо. — Я пообещал ему, что мы не станем поднимать тревогу, а он взамен не стал тебя трогать. — А если бы он выстрелил в тебя? — Подумаешь, — Лев неожиданно усмехается. — Ты бы вызвал себе такси и уехал, в чём проблема? Яку криво ухмыляется припомненной фразе, дёргает Льва за галстук на себя и ловит в руки его лицо, чтобы не отводил взгляд. — Как только они выйдут в эфир, к ним всё равно пришлют вооружённый отряд. — Отряд прибежит не сразу, и немного времени у них всё же будет, — спокойно отвечает Лев, послушно смотря в глаза, и диод отблёскивает краснотой уже реже. — Они успеют. Они вздрагивают одновременно от завывшей в коридоре сирены, застывают и немеют, когда раздаются выстрелы. Лев продолжает смотреть Яку в глаза, и его диод снова заходится красным, он так и смотрит беспомощно, парализованный осознанием, что в соседнем помещении, возможно, сейчас безжалостно расстреливают его собратьев. Ох, чёрт бы его побрал, как же Яку знакомо это чувство. Он гневно чертыхается и притягивает андроида к себе, удерживает в объятиях и успокаивающе поглаживает по голове. — Господи, — Яку срывается на шёпот, когда выстрелы наконец-то стихают. Диод в полутьме заходится красным, готовый вот-вот лопнуть и с искрами вылететь из виска.