Системный сбой — мы не опознаны

How do I fake it with another man? You're in my heart, in my heart, in my head

— Вот это я придурок, — усмехается Матсукава, вертя в руках буклет. Ядовитый розовый неон бьёт по глазам, зазывает и дразнит, прорезает ночную улицу с погасшими фонарями вспышками кричащего света. Матсукава топчется на входе, вслушивается в доносящиеся пульсирующие ритмы и собирается с духом, чтобы войти внутрь. Тяжело, когда в тебе мораль и предрассудки отчаянно борются с элементарным любопытством. И когда у тебя друзья-затейники, которые в твой день рождения дарят тебе купон в секс-клуб. Отец бы голову снёс, да Иссей готов оторвать её себе сам. Но он шлёт всё к чертям и делает шаг в неоновое безумие. Клуб “Эдем” встречает во всём своём великолепии — любовники мечты (как верещат о них журналы) изгибаются в такт музыке, подмигивают и поглаживают стекло, под которое они заточены. Матсукава проходит мимо, бросает лишь беглые взгляды и нигде не задерживается, и интереса у него не вызывает пока ни один из них. Лучшие кибер-девочки и кибер-мальчики в городе — пластиковый рай для жаждущих новых ощущений больных ублюдков. На любой вкус и на любой фетиш, с одним женским и одним мужским именем на всех, различие лишь в безликих номерах. Матсукава пока не может понять, что он в подобном месте может найти для себя. Пока не видит его. Розовые волосы, остриё ключиц, будто намеренно опущенный взгляд — единственный из всех представленных андроидов, кто не зазывает клиента. Красивый. Естественно, Матсукава выбирает его, прикладывает купон к панели и открывает стекло. Освобождённый андроид удивлённо поднимает глаза, будто и правда не хотел привлекать к себе внимания и быть выбранным, смотрит на Матсукаву недоверчиво и почти насмешливо, колеблется пару секунд и протягивает руку. Матсукава выводит андроида из его стеклянной капсулы, не сводя глаз и не произнося ни слова, и только сейчас вспоминает, что людям иногда нужно бы и дышать. Андроид молчит тоже, заводит Иссея в приватную комнату, щелчком пальцев сбавляет свет и без церемоний толкает на кровать. Растерявшийся Матсукава откидывается на подушках, пока андроид деловито усаживается ему на бёдра. — Как звать? — впервые заговаривает он. — Зачем тебе? — Ну я заранее должен знать, какое имя мне выкрикивать. Матсукава нервно сглатывает и невольно ёрзает под оседлавшим его полуобнажённым андроидом. — Матсукава Иссей, — представляется он, покашливая. — Ты дурак? — Что? — Ты мне паспорт ещё покажи. — Ты сам спросил! — И руку для рукопожатия протяни, чучело. Матсукава приподнимается на локтях, смотрит на андроида ошалело и восхищённо. — Какой-то ты слишком дерзкий, тебе не кажется? — Поменяй на другого, раз не нравлюсь, — безразлично пожимает плечами андроид. Матсукава срывается на смешок, садится на кровать и нетерпеливо расстёгивает пуговицы. — Ты мне нравишься, как раз-таки, — заверяет он шёпотом, стягивая с себя рубашку. — Чертовски просто, знаешь ли. Андроид ухмыляется и толкает Матсукаву в плечи, дразняще прижимается и тянется к лицу. — А тебя как зовут? — спрашивает Иссей в почти мазнувшие по нему губы. — Такое же имя, как и у всех здешних андроидов мужского пола. — Нет-нет, другое. Твоё имя. Андроид не отвечает, остаётся безымянным и целует вместо слов, и это как ожогом по губам и током по запястьям, и вена на шее подрагивает пульсом, и андроид её накрывает языком, пока под Матсукавой сминаются чёрно-белые простыни, и красный свет приглушённых ламп стекает на андроида кровавыми отблесками, подсвечивает волосы и теряется в ключицах — завораживающе красиво. И опасно до мурашек. Прикосновения — бесчисленные и везде — плавят, клеймят и распарывают, и нет никакой искусственности, привкуса подделки или неприязни, но в раскаченную голову всё равно упрямо вцепилось, что это всё-таки неживое, запрограммированное и чуть ли не по формулам вычисляющее, как и где коснуться, какие комбинации ввести, чтобы запустить обратный отсчёт апокалипсиса под кожей. Наверное, нужно быть совсем поехавшим, чтобы такое понравилось. Андроид тем временем целует, мечется руками по телу и прижимается, как самый преданный и самый влюблённый, как за секунды до взрыва планеты. И Матсукава думает: Нет, нужно просто быть мной. Скидывает с себя андроида и валит его на кровать, нависает сверху, разглядывает это дикое и покорное одновременно, кусающее при любой возможности и податливое до головокружения, и избавляет от остатков одежды. Чудо техники тяжело дышит имитацией лёгких, смотрит расширенными в тумане зрачками и улыбается почти хмельно. Матсукава думает, что с такими улыбками утягивают в ад. Или приставляют дуло к виску, поддавшись вперёд и кусая за нижнюю губу. Андроид впивается пальцами в спину и протяжно стонет. И Матсукава больше не думает. Уже потом, когда глаза мутно блуждают по потолку, уткнувшиеся в простыни лопатки горят царапинами, и вздохи почти перестают гнаться, проскальзывает мысль, что живого в этой красной комнате было всё-таки больше. Андроид и правда кричал, как и обещал, а теперь снова молчит и не поднимает взгляд, лежит рядом на боку, держит руку Матсукавы и водит пальцем по ладони, будто узоры выписывает. Иссей закрывает глаза, прислушивается к прикосновениям и мысленно считывает: ханамаки. Пущенное по венам, преследующее под закрытыми веками, не отпускающее ни на секунду, впивающееся и разъедающее — в темноте спальни, в каскаде фонарей за окнами автобуса, в нервном щелчке авторучки, в шорохе колёс на пустой парковке, в сбившемся ритме по стёклам в час ночи. Проклятое, ядовитое, незабываемое Ханамаки. «Надо же было так вляпаться», — почти истерично смеётся под душем Матсукава, упираясь лбом в холодный кафель, и рваными движениями руки пытается избавить себя от въевшихся под кожу залитых красным светом ключиц и сведённых дрожью коленей. «Ты свихнулся, да?» — спрашивает Матсукава у отражения в зеркале, среди ночи плеская ледяной водой в лицо, вспоминая ответное шальное в глазах и стоны в рот. «Я сам и есть больной ублюдок», — поражённо выдыхает Матсукава, однажды вечером ошиваясь на заднем дворе клуба. Не дающий покоя вопрос — какого чёрта он здесь забыл? И насколько нужно тронуться умом, чтобы прийти скулить под борделем о чёртовом секс-андроиде, каким бы совершенным он ни был? А потом у Матсукавы что-то щёлкает в голове, и будто проясняется, будто ошпаривает осознанием, расставляя всё по местам — ни черта это не совершенство, не банальная машина с расписанными программами и с отточенным кодом на доставление удовольствия, да этот андроид даже хамил ему, в конце концов. Совершенство само по себе — это не то, это безупречное и откликающееся в любом, идеализированное до тошноты. Но совсем другое — это совершенство, отозвавшееся лишь в тебе. И Матсукаве нужно ещё раз коснуться, ещё раз посмотреть в глаза и угадать в них себя же, разучиться дышать и содрогнуться от тока, прокатившегося одновременно в обоих. Он уже решает уйти со двора к главному входу, как дверь чёрного входа распахивается, и в темноту выскакивает фигура. Матсукава выглядывает из-за угла, всматривается и узнаёт своего андроида — розовые волосы, загнанный взгляд, разбитая половина лица, собственная синяя кровь стекает по ключицам, смешиваясь с чужой красной. — Ну и хер с тобой, катись! — рявкает кто-то с порога и, видимо, возвращается внутрь. Андроид в панике озирается, выбирая путь для побега, покачивается на подгибающихся коленях и прячет рукой отсылающие красные маяки диод. Матсукава выбегает из-за угла, хватает андроида за руку — тот испуганно вздрагивает и едва не замахивается, но вовремя застывает, тараща в недоумении глаза. — Я хер, и я с тобой, катимся отсюда скорее, — шёпотом тараторит ему Матсукава и рывком тянет за собой. Андроид в последний раз оглядывается на дверь, окидывает Иссея недоверчивым взглядом, но всё-таки бросается следом. Матсукава уводит его со двора и выбегает с ним на безлюдный переулок, не оборачивается, сжимает подрагивающую руку и ловит ртом ледяной ночной воздух, пока колотится внутри это бешеное и выламывающее рёбра. Матсукава нетерпеливо долбит рукой по включателю, зажигая на кухне свет, и сажает андроида за стол. Подскакивает к шкафчику, достаёт аптечку (пока сам не знает, что из содержимого поможет андроиду), ставит её на стол, пододвигает себе стул и садится напротив своего раненого беглеца. Андроид сидит с опущенной головой, подёргивает плечами под накинутой курткой Матсукавы, отбрасывает диодом золотые отблески и молчит. Матсукава достаёт из аптечки пачку антисептических салфеток, подсаживается ближе и начинает стирать с тела андроида кровь — синюю и чужую, касается осторожно следов побоев — на разбитом лице, на груди и руках. — Ханамаки… — андроид тут же вздрагивает. — Ты ведь Ханамаки, верно? Андроид не отвечает, но и не спорит, отводит безучастно глаза и болтает ногой. Значит, будет Ханамаки. — Кто это сделал с тобой? — Клиент, — спокойно отвечает Ханамаки и подёргивает плечом, когда Матсукава проводит салфеткой по его ключицам. Матсукава оглядывает на теле андроида остатки человеческой крови. — Ты убил его? — Выбора не осталось — как-то не очень хотелось быть размазанным по стенке. — Что вообще случилось? — Он хотел пожёстче, угрожал ножом. Когда я стал вырываться, он начал меня избивать, в итоге я вывернулся, выхватил нож и, — Ханамаки опускает взгляд и разводит выпачканными в крови руками, — как-то так. Матсукава комкает вымокшую в крови салфетку, отбрасывает под стол и берёт новую. — А гнался за тобой кто? — Полиция, — Ханамаки подгибает ногу, когда Матсукава вытирает кровь с его бедра. — Я всадил нож одному из них, и это их, видимо, задержало. — Твою мать, ты и его убил? — Нет, это был андроид, вряд ли я ранил его смертельно, да и с ним второй был, он ему помог наверняка. Матсукава подносит руку к поврежденной половине лица и тут же её одёргивает, когда проступивший пластиковый корпус вновь обрастает кожей. За считанные секунды лицо восстанавливается, и от травмы не остаётся и следа. — И все у вас клиенты такие конченные? — спрашивает Иссей, оглаживая зажившую щёку. — Таких трогательно нежных, как ты, точно не бывает. У Матсукавы рука снова дёргается и замирает в воздухе, и сам он подвисает, уставившись на андроида в изумлении. — Погоди, — осознаёт он наконец и хватается рукой за голову. — Господи, я только сейчас понял. Вам же память стирают, верно? Политика конфиденциальности клиентов, я ведь прав? — Ну да. — Что “ну да”, как ты можешь меня помнить тогда? Ханамаки усмехается и поправляет съехавшую с голых плеч куртку. — Ну, считай, что я с небольшим дефектом. Ханамаки без конца болтает ногой, время от времени случайно пинает стул Матсукавы, замирает на мгновение, будто виновато, и продолжает снова. — Слушай, ну по тебе вообще не скажешь, что ты не человек, — подмечает Матсукава необычную живость андроида. — По образу и подобию, — цитирует знаменитый лозунг Ханамаки. — Да, но ты будто вообще иной уровень. — Я из других. — Каких других? — Таких, которые больше не могут отыгрывать роль безвольной куклы и которые могут реально испугаться приставленного к горлу ножа. Матсукава честно не уверен, что он достаточно осознаёт происходящее, но избитый андроид на его кухне, признавшийся в убийстве человека, кутающийся в его куртку и пинающий ногой по стулу, — это так всё щемяще правильно, и эта ночь в Эдеме, и этот побег, и этот полумрак в тишине. Как будто это и должно было случиться, эта тишина с этой кухней, эти плечи и с этой курткой, как будто с Матсукавой должен был случиться Ханамаки. — Матсукава Иссей, — задумчиво произносит Ханамаки — будто пытается распробовать, как звучит. — А ты вообще кто? — В смысле? — Занимаешься чем? — Я студент, на журналиста учусь. — И как? Хорошо получается? — Ну… Да? — Матсукаве неожиданно хочется похвастаться. — Я практику проходил в Нона-Тауэр, и сам Яку Мориске сказал, что я классный. — И часто ты, такой классный, по подобным заведениям ходишь? — Это первый раз был, — стыдливо бурчит Матсукава и достаёт из аптечки бинт. — Я так-то приличный человек. — Для приличного человека слишком уж ты кучерявый. Матсукава смущённо улыбается и бинтует Ханамаки руку, перевязывая вмятину, которая ещё не затянулась. Потом осматривает получившуюся повязку, задумывается и поглаживает большим пальцем спрятанную под слоями бинта рану. Ханамаки осторожно высвобождается и поднимается со стула. — Спасибо, — благодарит он едва слышно и тычет пальцем в скомканные окровавленные салфетки под столом. — Убери за собой, а то вдруг полиция нагрянет по моему следу. — Не умничай, сам знаю. — И да, поделишься со мной одеждой своей? А то так и буду у тебя в одних трусах ходить. — Я не против, — Матсукава осекается, заметив на себе удивлённый взгляд. — В смысле, чтобы ты носил мою одежду. Ханамаки улыбается и выходит с кухни — судя по всему, одежду он выберет себе сам. — Чувствуй себя как дома, — запоздало проявляет гостеприимство Матсукава. — Я уже, — отзывается из коридора Ханамаки и чем-то шебуршит, роясь по ящикам в прихожей. Ханамаки живёт у Матсукавы три дня, три дня таскает его чёрную худи и его пижамные полосатые штаны, три дня смеётся над вечерними шоу и складывает из печений-иероглифов неприличные слова, три дня Матсукава не верит в реальность происходящего и каждый раз, возвращаясь домой, удивляется свету, горящему из гостиной. — Макки, я переключу канал, или ты какую-то передачу ждёшь? — Матсукава тянется за пультом, устав от идиотских рекламных роликов. — Слушай, у тебя язык что ли отсохнет, если ты не выкинешь из моего имени кусок? — Тебе не нравится такое сокращение? Я же не грубо, а как бы… Ну… Наоборот? — Ты охренел, Маттсун. — Как-как? — Маттсун. — Меня так ещё никто не называл. — Теперь будут. — Мне нравится. — Маттсун, хочешь, я тебе отсосу? Матсукава роняет из руки пульт и давится вдохом, таращится на сидящего сбоку Ханамаки, пока тот с нескрываемым интересом разглядывает его напуганное лицо. С экрана телевизора кто-то отвратительно хохочет и зачем-то дудит в трубу. — Что, прости? — Не было смысла спрашивать, да? — вздыхает Ханамаки, слезает с дивана и опускается перед Иссеем на колени. Матсукава так и сидит неподвижно и с белым шумом в голове, пока с телевизора продолжают доноситься дурацкие звуки и писклявые голоса. — Я у тебя три дня уже, — объясняет Ханамаки, с невозмутимым видом разводя Матсукаве колени. — Всё-таки я должен тебе уже как-то отплатить. — Чёрт возьми, Макки, ты мне ничего не должен. Ханамаки не слушает. Звяканье расстёгиваемой молнии проезжается по ушам, и Матсукава наклоняется вперёд и хватает Ханамаки за плечо. — Макки, перестань. — Не хочешь? — Не хочу. — А как ты хочешь? — Ну уж точно не так. — Ну скажи тогда, как. — Боже. Матсукава привстаёт, тянет Ханамаки за руку, поднимая с пола, и усаживает себе на колени. Ханамаки пожимает плечами и снова тянется к ширинке, но Матсукава шлёпает его несильно по руке, застёгивает себе молнию, выключает чёртов телевизор, прижимает Ханамаки к себе и утыкается носом в его плечо. Ханамаки повисает на нём, будто обессилевший и моментально забывший, куда девать руки, и Матсукава спрашивает: — Тебе неудобно? — У меня нет такого понятия, как “неудобно”. — А. — У меня начинается сразу с невыносимо. Матсукава поднимает голову. Ханамаки внимательно смотрит и терпеливо ждёт дальнейших команд. Матсукава тяжело вздыхает. — Макки, почему ты больше не мог оставаться в Эдеме? — Потому что не хотел, чтобы потом соскрёбывали мои ошмётки со спинки кровати? — Да, а ещё почему? Ханамаки отводит взгляд, рассматривает то ли книжный шкаф, то ли разводы на обоях. — Потому что не мог больше выносить всего этого. Тошнило от людей и от себя самого. — А со мной почему сбежал? Потому что выбора не было? Ханамаки вдруг улыбается, надломленно и с горечью, и зарывается рукой в дурные непослушные кудри. — Потому что я хотел спастись именно с тобой. Матсукава наконец-то понимает — сдуреть было лучшим его решением. — Тогда ночью, — говорит Ханамаки, не прекращая гладить Матсукаву по голове, — пока мы только шли до приватной комнаты, я планировал задушить тебя и сбежать. Матсукава молчит, смотрит на Ханамаки, ладонью оглаживающего его волосы, представляет, как эта рука сомкнулась бы на его горле, не позволяя ни вдоха, ни мольбы перестать. Ханамаки наклоняется к нему и шепчет прямо в губы: — А потом просто не смог. Матсукава тянется навстречу, ловит губы Ханамаки в свои, и Ханамаки обвивает руками шею, целует и тонет в кудрях пальцами, тонет губами в губах и в удерживающих объятиях — проклятие Эдема, ускользнувшее змеёй и растворившееся в ночи за руку с тем, кто был ужален первый. Ханамаки отстраняется, и Матсукава открывает глаза — свет спускается с потолка и запутывается в зареве растрёпанных волос. — Отсосу тебе завтра. — Да боже мой. — А сегодня, так и быть, просто потискаемся, раз тебе захотелось соплей. — Да пошёл ты в жопу, Макки, ты их тоже хочешь. — …Да. Матсукава даже не знает, какой Ханамаки убьёт его быстрее — шальной и сползающий к ширинке, стоит только ослабить бдительность, или щемяще трогательный, рассевшийся на его коленях, болтающий ногой и тыкающийся носом в шею. — Слушай, я всё поинтересоваться хотел, — Матсукава похлопывает Ханамаки по колену, подбирая в голове слова. — В клубе были андроиды, которые на шестах крутились. Так вот я хотел спросить… — Хочешь узнать, умею ли я танцевать на шесте? Матсукава кивает и невинно улыбается. — И ты три дня пытался меня об этом спросить, но стеснялся? — Так ты умеешь? — Умею, ещё как, и это, между прочим, единственное, что мне нравилось делать в этом грёбаном клубе. — Охренеть. — Маттсу-у-ун, ты такой бара-а-ан, — нараспев ноет Ханамаки, вжимаясь в Матсукаву и лохматя его волосы. — Я извиняюсь, правда. — Тащи дрель и привинчивай в гостиной шест, бессовестное ты чудовище. Они замолкают одновременно и через секунду взрываются хохотом, и у Ханамаки это не тот его смех, с каким он смотрел ночные передачи — без натянутой проволоки в голосе, без упрятанной горечи и отстранённых взглядов. Ханамаки сейчас впервые счастливый, впервые на своём месте, живой как никогда. Матсукава, кажется, чувствует то же самое. Их четверо — летят на парашютах с крыши Нона-Тауэр, на высоте проскальзывают на фоне огромного экрана, транслирующего видеообращение безликого андроида, уносятся ветром прочь, прорезая стреляющий по косой снег. Вы дали нам жизнь. А теперь пришло время дать нам и свободу. — Охренеть, они же начали революцию, — комментирует с дивана Матсукава. — Я хочу с ними. Матсукава отвлекается от срочного выпуска новостей и оборачивается на голос. Ханамаки стоит в дверях, смотрит на экран телевизора и провожает взглядом скрывающиеся в снегопаде силуэты. Диод куда-то пропал. — Где мигалка твоя? — спрашивает Матсукава, подходя вплотную, и касается пустого виска. Ханамаки опускает голову и раскрывает ладонь, показывая вырванный чип. Матсукава снова осматривает его висок — кожа уже успела затянуться, и никаких видимых повреждений не осталось. — Куда ты собрался? — настораживается Иссей. — К своим, — бормочет Ханамаки, сжимая диод в кулаке. — Я чувствую, что должен быть с ними. Матсукава скрещивает на груди руки и приваливается боком к стене. — С шеста на баррикады, Макки? Ты серьёзно? Я думал, ты ищешь спасения, а не войны. — Не будет никакого спасения, пока люди не признают андроидов. — Пробудившихся, ты имеешь в виду? — Матсукава оглядывается на телевизор, фыркает с взволнованных лиц телеведущих и снова поворачивается к Ханамаки. — Мало ли что наговорил этот андроид с экрана. — Мозг включи, Маттсун, пробудившийся живёт у тебя уже неделю и носит твои трусы. Ханамаки злобно стреляет глазами и отворачивается. Матсукава откидывает назад голову и вздыхает в потолок. — Я понимаю, что с андроидами что-то происходит, я вижу это прямо перед собой, — он опускает взгляд на Ханамаки и в непонимании разводит руками, — но разве ты не пытался от всего сбежать? — Побег из Эдема не сделал меня свободным, и в глазах общественности я всё такая же порабощённая машина без прав, — Ханамаки бросает взгляд на экран, где эксперты в студии ломают голову над тем, как теперь усмирить взбунтовавших “железяк”. — Андроиды начинают борьбу за свободу, и я не хочу отсиживаться в подполье. — Моя квартира — не подполье, — дуется Матсукава. — Ты понял, что я имею в виду. Матсукава долго смотрит на Ханамаки, обдумывает всё им сказанное, усмехается и берёт его за руку. — Что ж, если ты собрался воевать — я с тобой. Ханамаки вздрагивает, выдёргивает руку и смотрит на Матсукаву, как на сумасшедшего. — Сдурел? — Ага. — Зачем оно тебе? Ты же человек. — Я в курсе. — У тебя жизнь только начинается, ты идиот совсем? — Ну, походу да. — Сам Яку Мориске сказал, что ты классный, а ты сбегаешь на революцию, которая либо поломает тебе жизнь, либо просто вовсе не оставит тебя в живых? — Да. Ханамаки выглядит возмущённым и растерянным, и Матсукава обхватывает ладонями его лицо, поглаживает прохладные щёки и улыбается. — Прикол в том, что я не пущу тебя никуда одного. — Прикол в том, что мы умрём. — Если вместе, то я не против. У Матсукавы руки чуть не отнимаются, когда он видит, как у Ханамаки губа дёргается, а глаза отблёскивают подступившими слезами. — Я умею цвет волос менять, — резко меняет тему Ханамаки, спешно утираясь рукавом. — Показать? Матсукава сглатывает подступивший к горлу комок и кивает, и Ханамаки отходит назад, касается пальцами своего виска, и волосы на его голове окрашиваются в бирюзовый — будто солнце скользнуло по просвечивающей песчаное дно водной глади, или небо проглядывается сквозь стволы обрамляющих скалы сосен. — О боги, — только и может выдать Матсукава. Ханамаки снова прижимает к виску пальцы и прикрывает глаза, и бирюзовые волосы сменяются на блондинистые — покачиваемая ветром пшеница, ждущая грозы от наливающихся сталью облаков. Матсукава очарованно молчит, и Ханамаки меняет цвет на чёрный — завораживающий контраст с бледным лицом, и это как ночи без света, как курить под снегом и дрожать плечами на каждой затяжке. — Оставь розовый, — просит Матсукава. Ханамаки пожимает плечом и возвращает волосам прежний цвет — такой теперь родной, щемящий и самый тёплый. Розовый будет отчаянно красиво гореть в закате — лишь бы не в последнем.

Can you see the sky turn red?

Матсукава никогда не видел столько девиантов. В Петрикоре их сотни — неотличимые от людей, смотрящие с любопытством и настороженностью, изредка улыбающиеся, собираются вокруг горящих бочек, где рассказывают друг другу истории или поют. И все без диодов — Матсукава догадывается, что у андроидов удаление чипа-индикатора представляет из себя нечто вроде обязательного ритуала и первого шага на пути к свободе. Матсукава и Ханамаки стоят перед лидером девиантов, рассеянно мнутся и соприкасаются плечами — как парочка, пришедшая за благословением. — Привести в Петрикор человека, — Тоору обводит обоих взглядом, останавливается на Ханамаки и поражённо усмехается. — Ты в своём уме? Ханамаки берёт Матсукаву за руку, переплетает свои пальцы с его и виновато надувает губы. — Он сказал, что никуда меня не отпустит. Тоору заинтересованно прищуривается и смотрит теперь на Матсукаву, ожидая объяснений и от него. — Я без него не могу, — просто и искренне отвечает Иссей. — Как ещё мне объяснить? Матсукава бы добавил ещё, что он свихнулся, но это секрет, о котором знает только Ханамаки. — Ты мог прятаться у своего человека, — Тоору вновь обращается к андроиду. — Зачем пришёл сюда? — Ты же в своей речи сам сказал, что мы больше не будем прятаться. — Мы планируем провести демонстрацию, вы же понимаете, что эта вылазка для многих из нас может стать последней? — Будем надеяться, что безумцам везёт. В огороженную от остального помещения комнату заглядывает андроид с шрамом на брови. При виде Матсукавы он презрительно хмурится и переглядывается с Тоору — тот, видимо, успевает ему всё объяснить телепатически, после чего андроид смягчается. — Там Акира вернулся, — сообщает он. Тоору тут же подскакивает с места, меняется в лице и оборачивается к новоприбывшим, явно взволнованный. — Можете остаться здесь, — всё-таки разрешает он и указывает на Матсукаву. — Насчёт тебя мы объясним остальным позже. Он уходит вместе с принесшим известие андроидом, и Ханамаки с Матсукавой остаются одни. Потом Ханамаки не выдерживает и подзывает Матсукаву выглянуть и подсмотреть, кто и откуда вернулся. Они идут на радостные возгласы, смех и всхлипы, останавливаются неподалёку и наблюдают, как один из андроидов обнимает другого — потрёпанного и едва стоящего на ногах, но счастливо улыбающегося и жмущегося к его плечу. Тоору держится рядом с ними и улыбается тоже, не выдерживает и притягивает их обоих к себе. Матсукава не знает предыстории, не знает толком всех этих андроидов, но ему отчаянно хочется верить, что этот счастливый момент для Петрикора и его обитателей — не затишье перед бурей. Буря может так до них и не добраться, но Тоору призовёт её сам. Неразделимым потоком через главную площадь, плотными рядами, не сбавляя шаг — весь Петрикор вышел на улицы, чтобы показать людям, скольких девиантов на самом деле скрывали вымершие окраины Токио. Другие андроиды провожают их взглядами, и многие присоединяются — разбивают стеклянные витрины и выбираются наружу, оставляют своих хозяев и сбегают, несмотря на их гневные приказы вернуться. Ряды пестреют и разрастаются, шагают под изумлённые возгласы прохожих. Тоору и идущие по обе его стороны Иваизуми с Шигеру возглавляют строй, Матсукава с Ханамаки идут прямо за ними вместе с Ютаро, Акирой и Кентаро — этого девианта привели в Петрикор совсем недавно, и Матсукава знает о нём лишь то, что он не говорит из-за повреждённого речевого аппарата и постоянно крутится возле Шигеру. Сейчас он идёт у Шигеру за спиной, готовый выпрыгнуть в любой момент и прикрыть его собой. — А как же те андроиды, которые к нам не присоединяются? — спрашивает у Тоору Матсукава, оглядываясь на оставшихся позади андроидов, так и не бросивших своих хозяев и не сбежавших из стеклянного заточения. — Значит, их время ещё не пришло, — отвечает Тоору, не оборачиваясь. — Они должны пробудиться и сами осознать, кто они есть. Тащить на войну насильно мы их не будем, иначе какой тогда смысл в наших призывах к свободе? Они очнутся и сами выберут, на чьей они стороне. — С ума сойти, Маттсун, ты только посмотри, — Ханамаки дёргает Иссея за рукав. Матсукава оборачивается — за ними сотни, в лохмотьях и в униформах, прятавшиеся по заброшенным домам и прислуживавшие богатым семьям, и все они — единой толпой ради единой цели. — Долой рабство! — выкрикивает Тоору, вскидывая кулак. Толпа вторит ему единым хором, и наблюдающие со стороны люди теряют дар речи. — Равных прав! Толпа синхронно поднимает кулаки и отзывается эхом. — Мы живые! Сотни голосов повторяют одну фразу, люди снимают шествие на телефон, выкладывают в интернет и взрывают соцсети. Андроиды доходят до края площади, когда дорогу перекрывает подъехавший полицейский отряд. Тоору жестом поднятой руки велит толпе остановиться. — Это незаконный митинг! — предупреждает по громкоговорителю один из полицейских. — Немедленно разойдитесь, иначе мы начнём стрелять! Оцепивший территорию отряд поднимает щиты и нацеливает на толпу автоматы. — Это мирная демонстрация! — отвечает им Тоору, под прицелом даже не дрогнув. — Мы вышли с мирной целью, мы никому не причиним вреда! Полицейские не реагируют и не опускают оружий. — Но мы никуда не уйдём, пока не признают нашу свободу! Матсукава смотрит на Ханамаки — решительный и готовый стоять до конца, но в глазах всё равно отчётливо виден страх, а на розовых волосах — запутавшиеся в них редкие снежинки. Боже мой, Макки, зачем нам война? Мы же могли просто сбежать, раз уж мы свихнулись вместе. — Повторяю ещё раз, — теряет терпение полицейский, — если вы сейчас же не разойдётесь — мы откроем огонь. — Вот об этом я и предупреждал, — тихо говорит Иваизуми, — на наше мирное они могут ответить только пулями. — Стоим на месте, — командует Тоору своим. Демонстранты не сдают позиции, и тогда полиция открывает по ним огонь. Андроиды падают от выстрелов, как сбитые костяшки домино, со всех сторон вскрикивают люди, но никто из митингующих не отступает. Тоору делает шаг вперёд, пытаясь что-то выкрикнуть, но ловит пулю сам и отлетает назад. Иваизуми подхватывает его под локоть, разворачивается и орёт толпе: — Отступаем! Девианты срываются с места и убегают под обстрелом, пригибаясь от пуль. Полицейские пытаются нагнать, ловят убегающих и забивают их дубинками, стреляют в голову упавшим раненым. Ханамаки бежит рядом с Матсукавой, зацепившись за его плечо, но резко дёргается и выгибается от прострела. — Макки! Ханамаки с шипением толкает Матсукаву в плечо, чтобы не останавливался, бежит сам, пока зияет дырой простреленная окровавленная лопатка. Впереди мчатся Акира с Ютаро, Иваизуми бежит с повисшим на нём раненым Тоору, подстреленного в ногу Шигеру уносит Кентаро. С большими потерями, но девиантам всё-таки удаётся сбежать. На опустевшей площади остаётся лишь синий снег. Девианты разбегаются по разным путям, чтобы в случае погони не вывести полицию на убежище, и добираются до Петрикора обходными маршрутами. Сам Петрикор сейчас — госпиталь раненых, скорбь по погибшим, скулёж проигравших. Ранение у Макки несерьёзное, но восстанавливается он долго, даже в спящий режим впадает. Причём сделал он это совершенно внезапно: сел на пол, обнял себя за колени и опустил голову, а потом просто перестал шевелиться и отзываться. Матсукава уже готов был поднять панику, но его вовремя успокоил Иваизуми, и теперь Иссей сидит напротив спящего Ханамаки и терпеливо ждёт его пробуждения. — С ним всё будет хорошо. Матсукава кивает, хоть подошедшему сзади Тоору это и не видно. — Как твоя рана? — спрашивает он. — Я в порядке, — отзывается Тоору. — Повезло, что у нас в животе нет жизненно важных органов. Матсукава тянет в щемящем порыве руку и гладит Ханамаки по волосам. — Ты всё ещё можешь уйти, — звучит за спиной, и у Матсукавы дёргается рука. — У тебя есть шанс, пока он в отключке. Матсукава резко оборачивается, смотрит на лидера так, будто тот сейчас выдал самую бредовую идею за всё своё существование. — Не вынуждай меня грубить тебе, — бросает он и снова отворачивается. — Зачем тебе лезть в эту войну? — в голосе Тоору слышны искренние нотки удивления. — Да ещё и на стороне андроидов? Тоору не поймёшь — то ли действительно не доходит до него, то ли он так пытается надавить, разводя на откровения. Матсукава раздражённо вздыхает, поднимается на ноги и разворачивается к Тоору лицом к лицу. — Ты же уже большой мальчик и научился чувствовать всякие людские штуки, верно? Тоору делает вид, что недоумевает, о чём речь, но выдает себя, глянув в сторону Иваизуми, неподалеку возящегося с ранеными. Матсукава усмехается. — Если я прав, то тогда ты понимаешь, что я его не оставлю. Тоору, похоже, действительно всё понимает, потому что больше ничего не говорит, не подговаривает глупого Матсукаву бросить своего андроида-страдальца, не нашёптывает ему, сдуревшему, бежать без оглядки и держаться подальше от войны, к которой он не имеет никакого отношения. Он уже собирается уйти, но задерживается, чтобы сказать: — Что бы он ни пережил в прошлом — оно стоило того, чтобы потом он встретил тебя. Матсукава оборачивается, но Тоору уже уходит — трогательный андроид, хотевший увидеть обнажённую душу, но сбежавший, как только полезли в его собственную. Ханамаки всё ещё не просыпается, и Матсукава садится сбоку от него, так же обняв колени, прижимается и склоняет голову на плечо Ханамаки, вслушивается в едва слышное гудение его дремлющей системы и вскоре засыпает сам. Матсукаве снится закатное солнце, целующее розовую макушку и разливающееся по трясущимся от смеха плечам.