Системный сбой — мы не опознаны

And I'll never say that everything's alright

Дорога через лес — бледная разметка прошивает серый асфальт, высвеченный в отблеске фар, одинокие знаки на покосившихся столбах от скуки высчитывают километры. Свет мажет по выстроенным в ряд стволам, вылавливая их из темноты, подговаривает вывернуть руль и влететь в один из них. Дайчи едет в тишине, потому что под музыку обязательно захочется разогнаться и послать к чертям тормоза. Да и музыка обязательно написана кем-то, напоминая, что где-то ещё существуют люди, а здесь, на этом необитаемом участке ночной дороги, здорово получается представить, что вселенная свернулась до одного узкого зацикленного шоссе в никуда. Мир напоминает о себе, когда из леса смазанным пятном выскакивает силуэт, ударяется о капот и отлетает в сторону. Дайчи подскакивает от неожиданности и вдавливает педаль, выворачивает машину вбок и съезжает на обочину, резко затормозив. Выскакивает наружу и бросается к сбитому незнакомцу, неуклюже пытающемуся приподняться. От приближения чужого он резко дёргается, поднимает перекрещенные руки и прячет лицо. — Эй, ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Дайчи, наклоняется к пострадавшему, настороженно вытягивая к нему руку, и замирает при виде синих потёков на чужой коже, неестественно отливающих в тусклом свете развёрнутых к лесу фар. Он сбил не человека. — Не бойся, я не причиню тебе вреда, — Дайчи оборачивается на съехавшую с дороги машину и нервно усмехается. — Ну, больше не причиню, обещаю. Незнакомец молчит, медленно опускает окровавленные руки, открывая лицо, и недоверчиво поднимает взгляд. Зелёный-и-карий прожигают так ощутимо и внезапно, что сказать что-то ещё почему-то не получается. Дайчи паркует машину у дома и оборачивается — андроид, устроившийся на заднем сидении, на его глазах заживляет последнюю ссадину на локте. За время поездки на нём не осталось никаких видимых повреждений, и о недавних ранах напоминают только пятна тириума на одежде. — Ух ты, — впечатляется чудесам исцеления Дайчи. Незнакомец без предупреждения открывает дверь и выпрыгивает из машины и самостоятельно направляется к дому. Дайчи растерянно копошится, расстёгивая ремень безопасности, и вылезает следом. Андроид ждёт его на крыльце, и Дайчи оглядывает его в свете уличного фонаря, пока возится с ключами. Худой, пепельные волосы, длинная серая рубашка, узкие тёмные штаны, заправленные в сапоги с ремешками. Он не пересекается с Дайчи взглядами с момента, как тот помог ему подняться с дороги, мнётся с ноги на ногу и молчит, а потом быстро проскальзывает в открывшуюся дверь. Дайчи заходит за ним и только в прихожей замечает, что у него один конец рубашки длиннее — пропустил петельку на груди, когда застёгивал. Это кажется странным: андроиды славятся точностью и слаженностью движений, и вдруг такой, хоть и мелкий, но недочёт. Так сильно нервничал, или так сильно подгоняли? Андроид быстро разувается и проходит вглубь дома, с интересом осматривается, проводит пальцем по рамке настенного зеркала, дотрагивается до выцветшего орнамента на обоях. — Слушай, с тобой точно всё хорошо? — беспокоится Дайчи и пытается подметить, не хромает ли андроид, не держится ли за бок. — Я врач, я могу осмотреть. Гость никак не реагирует, даже не оборачивается, двигается бесшумно и будто невесомо, уже как-то оказывается в гостиной, останавливается у стеклянного шкафа и разглядывает через стекло немногочисленные сувениры, обводит взглядом книжные полки, вчитываясь в названия медицинских справочников. Заканчивает исследовать и садится на диван, подтягивая колени к груди. Неуловимый, парящий, неосязаемый — как просочившийся в окна дым. Дайчи ему не запрещает. Ему бы выставить незнакомца за дверь, раз уж цел и ни на что не жалуется, или хотя бы не позволять так свободно всюду разгуливать, сообщить в полицию, в конце концов, чтобы сами разбирались с загадочным молчуном. — Я буду у себя, — вместо этого говорит он. — Буди, если что-то понадобится. Это, наверное, полнейший идиотизм с примесью маразма и отсутствия инстинкта самосохранения — впустить в дом немого чужака и спокойно уйти при нём спать. Именно так Дайчи и поступает. Дайчи просыпается от бубнежа телевизора — едва слышного, но достаточного, чтобы под него беспокойно ворочаться и жмуриться в попытках ухватиться за ускользающий сон. Он накидывает на плечи плед, запахивается, чтобы не светить трусами, и с протяжным зевком бредёт в гостиную. Андроид сидит на диване в той же позе, наверняка за всё это время даже не шевельнулся, обнимает колени и ловит застывшим лицом всполохи мигающего в темноте экрана. Дайчи садится рядом — эту серию он уже видел, как и остальные из сезона, что всю неделю крутят на повторе перед финальным эпизодом. Но пересмотреть он не против, ведь всё равно он с себя уже весь сон стряхнул, да и компания ему нравится — уютно-загадочная. Комната вспыхивает отблеском взрыва, перемигивается частой сменой кадров, камера носится как шальная и стреляет в лицо завораживающими зумами. Дайчи видит эту сцену второй раз, но восторга от её эффектности испытывает не меньше. А потом вздрагивает от зазвучавшего под боком голоса: — Ну и жопа творится в этой арке — на новый сезон ещё не продлили, не знаешь? Дайчи поворачивает голову. Андроид будто только сейчас замечает его присутствие, выдаёт беззаботную улыбку и представляется: — Меня зовут Суга, я в бегах, я прячусь и иногда ворую. Дайчи удивлённо икает и сильнее кутается в плед. — Так ты можешь говорить? — Как видишь. — Почему только сейчас? — Я расслабился. Это хорошо. Дайчи в утешениях людей не силён, а уж вытянуть из истерики андроида он бы точно не смог. — Меня Дайчи зовут. — Приятно познакомиться. — Я принесу чипсы. Теперь очередь андроида растерянно хлопать глазами. Дайчи поднимается и воодушевлённо утопывает, притаскивает с кухни чипсы и плюхается на диван, раскрывает пачку и пихает в руки андроиду. Суга с любопытством заглядывает внутрь, запускает руку и шебуршит, потом поднимает взгляд на Дайчи и грустно говорит: — Спасибо, конечно, но андроиды не едят. До Дайчи доходит только сейчас. — Ой. — Я могу просто подержать. Суга протягивает пачку, чтобы Дайчи угощался, и снова отвлекается на сериал. Дайчи молчит, не мешая просмотру, вздыхает время от времени и печально хрустит — один. — Никогда ещё не ел чипсы так грустно, — признаётся он. — А у меня наоборот — впервые так хорошо. У Дайчи столько вопросов — ворочаются лениво в голове и никак не прозвучат вслух. Откуда взялся? Сбежал из чьего-то дома или приветственно махал ручкой на станциях метро? Это же не твоя одежда, ты её где-то украл? Где диод? Почему глаза разные? Почему ты такой красивый? Почему мне с тобой так спокойно, будто знаю тебя всю жизнь? — Извини, что разбудил, — тихо извиняется Суга, подсаживаясь ближе. — Вроде я сильно громкость не выкручивал. — Это просто я очень чутко сплю, — Дайчи машинально делится пледом. — Что ж, буду иметь в виду. Говорит так уверенно и понимающе, как будто ему действительно это важно. Как будто надумал остаться навсегда. Суга устраивается рядом, прижимаясь плечом и укрывшись краем пледа, так и держит пачку, с которой подъедает Дайчи, смотрит в экран и уютно улыбается. Дайчи не знает точно, могут ли андроиды мёрзнуть, но пледа ему ничуть не жалко, и сидеть вот так близко ему нравится. Для Дайчи всё такое размытое и упоительно туманное, он мало в чём сейчас уверен — только в том, что серия всё-таки до мурашек чудесная. И Суга тоже. Суга никогда не спит. Не дремлет и даже не ложится отдохнуть, только сидит, забравшись на диван с ногами, и бродит — серой тенью из комнаты в комнату, порывом едва ощутимого ветра по затылку, неразличимым шёпотом в тишине. Как призрак, как заблудившийся бездомный лесной дух. Дайчи просыпается ночью и обнаруживает Сугу, сидящего на подоконнике и шалью накинувшего лунный свет себе на плечи. Дайчи думает, что лунный свет Суге идёт. Как идут туманы над реками и тянущийся в серое небо дым. Суга мог пробираться через лес, спотыкаясь и царапаясь плечами о торчащие ветви, промокший после грозы и прячущий лунную пыль в сложенных лодочкой ладонях. Дайчи бы даже написал об этом стихи. — Однажды мне пришлось убить человека, — говорит Суга, не поворачивая головы. Дайчи бы прямо сейчас полез искать свои старые блокноты, полистал бы эти исписанные хромыми рифмами страницы, просто чтобы вспомнить, о чём ему в те года писалось. Вряд ли о мальчиках, выходящих на дрожащих ногах из ядовитого смога, или о странниках, принёсших на плечах пепел погибших планет. — Ты защищал свою жизнь? — Банальная история для андроида, да? — Суга всё-таки оборачивается. Левый зелёный ловит радужкой лунные блики — как затянутый пруд приманивает кружащих в хороводе светляков. — Мне кажется, у тебя просто не бывает банальных историй. Суга улыбается и вновь отводит взгляд в окно. Дайчи думает, что пора заводить новый блокнот. И засыпает. Суга никогда не спит, не дремлет и даже не ложится отдохнуть. Когда он проходит мимо кровати, направляясь то ли опять к окну, то ли к полкам провести пальцем по корешку какой-нибудь книги, Дайчи ловит его за запястье, тянет к себе, чтобы прилёг рядом, и отодвигается вбок, освобождая место. Суга ложится будто в первый раз в жизни — обездвиженной куклой с глазами в потолок и с руками по швам. Самое то, чтобы разговаривать по душам, соприкасаться мизинцами и ни разу взглядами. Разговор завязывается так легко, будто сам все эти дни ждал, чтобы наконец прозвучать. — Что с тобой случилось? — Очень непростой год. — Ты сбежал от владельца? — Два месяца назад. Я не мог больше у него оставаться. — Потому что ты “ожил”? — И потому что он издевался. — Избивал тебя? — И это тоже. Андроиды исцеляются, стряхивают с себя раны, и Дайчи никогда не увидит стёртую вереницу шрамов. — Это его ты убил? — Мне пришлось. — Расскажи. Дайчи мерещится, что Суга вздыхает. С горечью такой, саднящей и ноющей под кадыком. — Он употреблял. Красный Лёд, ты слышал об этой дряни наверняка. И вот один раз его серьёзно накрыло, он не соображал и едва шевелился, лежал на диване стонущим и посмеивающимся трупом. Он всё молил, чтобы его отпустило, повторял, что потолок над ним осыпается и обломками штукатурки забивает горло. Просил спасти его. И тогда я принёс ему пистолет. — Откуда? — Из его же прикроватной тумбочки. Он обзавёлся оружием, когда сам стал приторговывать Льдом. О, забыл сказать, что по сути владельцем он мне не был, он меня украл. Так вот, я сел перед ним на пол и вложил ему в руку пистолет. — И он не сопротивлялся? — Говорю же, он не соображал, путал реальности, потерялся в себе самом. Я сказал, что выстрел его отрезвит, выкинет на “нужный берег”. Он улыбался, плакал и трясся, и я держал его за руку. А потом его же пальцами спустил курок. Дайчи молчит. И зачем-то представляет, как тонкие холодные пальцы накрывают его собственные, как дуло упирается в висок, а шёпот у самого уха пророчит спасение, подарить которое способна лишь пуля. — Хорошо, что мне это никогда не приснится, — голос Суги впервые кажется зловещим и холодящим. Зато это теперь точно приснится Дайчи. — Полиция решила, что это было самоубийство? — Так всё выглядело. Я не оставляю отпечатков, а ещё я пригнулся, чтобы на меня не полетели брызги крови. Иначе криминалисты потом задумались бы о том, что кровь вместо мебели осталась на чём-то ещё. Или на ком-то. — Поразительно, как при твоём состоянии и после всего пережитого ты ещё умудрялся осторожничать. — Сейчас я понимаю, что у меня не было жизненной необходимости его убивать. Я мог просто сбежать, пока он в неадекватном состоянии. Выходит, я хотел его убить, хотел расплаты, хотел фонтана из крови. Я прям монстр какой-то. — Неправда. Дайчи не сводит глаз с потолка, но боковым зрением видит, как Суга смотрит на него, и в этом его взгляде не прочитать ни черта, и то ли он хочет больше разъяснений, чтобы его убедили и успокоили, то ли ему достаточно и одного слова. Возможно, в своём молчании он прячет благодарность. — Ты сказал, он украл тебя. — Верно, — Суга снова отворачивается. — Где ты был до этого? — Не хочу говорить. Додумай сам, что тебе больше нравится. — Тогда буду считать, что ты с Луны. — Пускай так, — по голосу Суги слышно, что он улыбается. Можно лежать так и улыбаться на берегу лунного кратера. Перешёптываться с покоящимися на обратной стороне разбившимися кораблями, где нет даже ветра, чтобы трепал их рваные паруса. — Откуда ты бежал, когда я тебя сбил? — Из дома человека, который отлавливал андроидов. — Для чего? — Чтобы перепродать. Или для экспериментов. Довольно жутких и бесчеловечных во всех смыслах. Перед этим стирал память. — И тебе стёрли? — Да. Меня не продали и сделали кем-то вроде ассистента, но я уверен, что чуть позже и мне нашлось бы применение в его лаборатории. Думаю, он просто вынашивал идею. — И как ты сбежал в этот раз? — Убивать никого не пришлось. К нему полиция нагрянула. А перед этим я увидел пойманного андроида, которому собирались тоже стереть память. Он просил помочь, а я не понимал, почему должен его спасать, почему должен сострадать. Я увидел эти провода и проценты на экране, вышел в коридор, и меня будто прострелило, и я вспомнил, что сам был на его месте. Я хотел вернуться и помочь ему, раз уж я вновь стал прежним, но поднялся шум, в дом вломились чужие люди, и я спрятался, чтобы отсидеться и позже сбежать. Я надеюсь, с этим андроидом всё хорошо. Сколько раз на дню Суга думал об этом андроиде? Сколько раз он гонял себя неприкаянно по комнатам, мучимый виной, сколько раз впивался ногтями в собственную обшивку и ненавистно раздирал, упрекая себя и наказывая? — Ты не виноват. Ты не осознавал, что нужно помогать. Не осознавал, кто ты есть сам. — Это слабо меня оправдывает, но спасибо тебе. — И как долго ты не помнил? — У тебя дома я сориентировался по датам из газет и посчитал, что амнезией я поболел пять дней. — Ужасно. — Нет же, это здорово, я наоборот обрадовался. Я боялся потерять из памяти год или больше, а пять дней — это такая ерунда. Дайчи очень хочет узнать, считает ли Суга ерундой те пять дней, что проводит сейчас с ним. — У тебя глаза разного цвета. — Ого. — Это потому, что один из них не твой? — Оба глаза мои. — Бывают модели с гетерохромией? — Нет, просто у меня однажды левый глаз стал зелёным. Каково было однажды заглянуть в зеркало и в неизменном отражении не узнать себя полностью? — Вроде это случилось в тот самый день, когда я впервые почувствовал. Ах да, пробуждение. То, что людям так сложно осмыслить и признать, и помимо страха перед неизвестным мешает простое неверие и непонимание, как в машине могут зародиться эмоции. Никого не смущает, что откуда-то в куске мяса берётся мысль, под рёбрами ноет бессилие, в венах стучит невысказанное, никто не отрицает чувства и эмоции, возникшие в паутине нейронов среди плоти и крови. Так почему бы им не зародиться внутри пластикового корпуса, в узлах проводов и в сцеплении механизмов? — Этот андроид, что сегодня выступил в прямом эфире… — Наглец. — Он тоже однажды “почувствовал”? — Да, и таких в последнее время всё больше. — А кто был первым? — Понятия не имею. Да и сомневаюсь, что кто-то вообще знает. — Это мог быть ты? Они поворачивают друг к другу лица, настороженно вглядываются и выжидающе молчат. — Не думаю, — Суга выглядит растерянным. — Да и с чего бы мне быть избранным? — Почему бы и нет? — Дайчи пожимает плечом, задевая плечо Суги. — А вдруг это ты должен вести за собой себе подобных? Что, если именно ты должен был начать революцию? Дайчи видит это у себя в голове — Суга на фоне взрывов и задымлённого неба, стоит на баррикадах и размахивает над головой обстрелянным флагом, лицо закоптилось, серебро волос смешалось с осевшим пеплом. — Я не хочу на войну, — Суга смотрит так скорбно и жалобно, будто ему прямо сейчас пихнут оружие в руки и толкнут в спину прямиком под обстрел. — Не хочу быть тем, кто её объявит, как и не хочу быть тем, кто примкнёт к восставшим и последует за лидером. Суга в голове Дайчи в последний раз оборачивается на своё войско, печально улыбается и рассыпается на стаю серых мотыльков. — Я просто хочу убежать. Скрыться. Исчезнуть, — голос Суги пропускает дрожь, и по коже проносится озноб. — Делает ли это меня плохим? — Нет. — Что мне сделать, чтобы ты считал меня плохим? — Только не принимай это как вызов. Суга снова улыбается. Хитро и таинственно. С такими улыбками за спиной сжимают рукоять наточенного ножа. — Есть девушка, которая помогает девиантам сбежать из страны. Я знаю, где она живёт, но всё равно к ней не иду. — Почему? — Я приношу с собой неприятности. — А ко мне почему пошёл? — Мне показалось, ты их ждал. — Кого? — Неприятностей. Дайчи почему-то не спорит, молчит и просто смотрит на Сугу, и это как смотреть на причудливый узор на ковре, в котором мерещится сразу много всего, размытого и неразличимого, и это уносит за пределы, нанизывает туманы на пальцы, пускает дым под веки, и закрытыми глазами видишь то, что не видел открытыми, и не дотянуться рукой и не объяснить вслух, не выкашлять нависшую на рёбра паутину, не расписать во всех отысканных в доме потёртых блокнотах. С Сугой он чувствует пугающее то же самое. — Знаешь… — Дайчи сам царапается о хрипотцу в своём голосе. — Иногда хочется уйти. Посреди ночи, чаще всего в три часа. Когда небо неправильно светлое, когда безлюдное и вымершее за окнами, когда воздух другой, когда другой ты. Уйти туда, где не окажешься днём, где гудят призрачные поезда, где совсем близко река, и можно лечь в высокую траву у самой воды, и туман будет дрожать над лицом, как будто это водная гладь. Дайчи думает, что ничем сейчас не отличается от того наркомана, ловившего ртом раскалывающийся потолок и молящего вернуть его домой. Принять пулю от Суги кажется сейчас лучшим искуплением. — Ты тот, кого бы я позвал с собой, уходя к реке в три часа ночи. Дайчи чувствует себя таким глупым. Странным до издевательских смешков и презрительного фырканья, и такие признания уместны и уловимы, когда один шальной дым на двоих, и под веками тяжело и тепло, и пальцы покалывает щекочущий ток. Но Суга вдруг понимает. Касается рукой и накрывает тёплые пальцы своими холодными, и если такие заставят спустить курок — не сможешь отказать. Но пистолета под рукой нет, как и нет штукатурных осколков в горле. Есть только просьба — тихая и сокровенная. — Никогда не уходи к реке без меня, Дайчи.

В связи с объявленным чрезвычайным положением по всей территории страны введён комендантский час. Все андроиды в распоряжении граждан должны быть немедленно сданы государству. Вокруг всех крупных городов организованы временные лагеря для их сбора и уничтожения. Ради всеобщей безопасности правительство просит граждан оказать содействие…

Дайчи выключает телевизор, проходит через комнату в поражённом молчании, останавливается у окна и приваливается спиной к стене. Суга снова забрался на подоконник, одну ногу свесил вниз, другую обнял, согнув в колене. — Весь день одно и то же по телику крутят, — жалуется он, склоняя на колено голову. — Даже развлекательные шоу отменили. Грустно. Девианты устроили марш свободы, и власти на него ответили — приговором к массовой казни. Страна на пороге революции — тут не до хихиканий перед телевизором. — Ну что, Дайчи, будешь слушаться правительство? — Они решили пустить вас всех на убой, — осознаёт Дайчи с ужасом. — Ну да, — Суга же поражает своим спокойствием. — Зачем решать проблемы, если можно просто избавиться от их источника? Дайчи смотрит из окна на вымершую улицу. Жуткое затишье — такие обычно прерываются выстрелами. — Я тебя не сдам. — И будешь непослушным гражданином? — Суга заинтересованно поднимает голову. — Придётся. У Дайчи крыша слетает под задорный скрип ржавых петель, и это на фоне разгоревшегося бесстрашия, негодования и желания защитить Сугу любой ценой. Слабоумие и отвага, как сказали бы лет двадцать назад. Дайчи холодеет, когда видит въехавшую на их улицу полицейскую машину. Мысленно молит её проехать мимо и чертыхается, когда она предательски тормозит напротив дома. — Во дела, — хлопает по колену Суга. — В кладовку, быстро! — Дайчи дёргает его за плечо и стягивает с подоконника, тащит до кладовки, отпирает дверь и загоняет внутрь. Суга попутно задевает и роняет приставленную к стене хоккейную клюшку. — Ух ты, играешь в хоккей? — оживляется он. — На какой позиции? — Ради бога, Суга, давай потом обо мне поболтаем? Суга затыкается, и Дайчи закрывает дверь, поворачивает в ручке замок и возвращается к окну. К дому уже направляется патрульный полицейский, и Дайчи стоит столбом перед входной дверью и недоумевает — какого чёрта с обыском идут именно к нему? Чем он себя выдал? Поддельным больничным? На заборе остались следы синей крови? Соседская бабка насплетничала про загадочного незнакомца, который припёрся к Дайчи домой посреди ночи и так и не вышел? В дверь звонят, и Дайчи выдерживает паузу, собирается с духом и открывает, надеясь, что дёргающийся от нервов глаз не выдаст его уже на пороге. — Добрый вечер, — приветствует полицейский. — Добрый вечер, — кивает Дайчи и кривит рот в подобии улыбки. — Извините за беспокойство, у нас обязательный обход, — полицейский устало вздыхает. — Ну, вся эта ситуация с девиантами, сами понимаете. Можно войти? — Да, конечно, — Дайчи надеется не защемить себе лицо, пока держит на нём ненапряжённое выражение. Уже впустив полицейского в дом, Дайчи вспоминает, что забыл спрятать обувь Суги. Он лишь надеется, что модные сапожки с ремешками не вызовут подозрения и не заставят усомниться в честности Дайчи, старательно отыгрывающего роль порядочного гражданина. — В доме только вы? — Да. — Андроидов не держите? — Нет. Дайчи чувствует себя кошмарно, ему кажется, будто у него по лбу несётся бегущая строка: “Я вру, господин полицейский, бессовестно и бездарно, а ещё андроид сидит у меня в кладовке, он числится в розыске, ворует и вроде кого-то убил, как там снаружи погодка, кстати?” Патрульный тем временем шастает по дому, осматривается по сторонам, трогает вещи на полках, приподнимает подушки на диване, даже приоткрывает коробку из-под пиццы. — А что там? — тычет он пальцем в дверь кладовки. Да вы издеваетесь. — Ничего, — как можно спокойнее отвечает Дайчи. — Позволите мне проверить? Да ты охренел. Полицейский не ждёт разрешения (видимо, понимает всё по побелевшему лицу Дайчи) и дёргает дверную ручку. Вместе с замком щёлкает что-то у Дайчи в голове, и он хватает с полки первую попавшуюся книгу и огревает ею полицейского по голове. Тот, качнувшись в бок, тяжело падает на пол. По ту сторону двери звучит осторожное постукивание, и Дайчи поворачивает замок и выпускает Сугу наружу. Тот медленно выходит, почти крадясь, смотрит настороженно под ноги, поднимает на Дайчи обалдевший взгляд, смотрит на увесистую книгу в его руке, на солидное “Хирургия головы и шеи” на обложке. — Гиппократ сейчас сальто выписывает в гробу. Дайчи на комментарий не отвечает, отнявшейся рукой кладёт книгу обратно и нагибается к полицейскому проверить на шее пульс. — Живой, — сам себя успокаивает он. Суга всё ещё смотрит на Дайчи ошалело, но и не без восхищения. — Тебя на минуту оставить нельзя. — Нам надо уходить. Дайчи ныряет в кладовку, вытаскивает из-под груды вещей рюкзак и оббегает с ним дом, наспех собирается, не забывает закинуть аптечку и всякой ерунды для перекуса. Забегает в спальню, роняет рюкзак на пол и открывает шкаф. — Всё хотел спросить, ты мёрзнешь? — кричит Дайчи в коридор, срывая с вешалок пару свитеров. — На полу валяется оглушённый тобой полицейский, а ты спрашиваешь, бывает ли мне холодно? — Так бывает или нет?! — У меня налажена система терморегуляции, но я хочу твою куртку. — Понял. Дайчи возвращается в прихожую, отдаёт одну из своих курток Суге и одевается сам. Суге его куртка оказывается слегка велика, но Дайчи сейчас некогда любоваться и вздыхать. Он накидывает на плечи рюкзак, хватает Сугу за руку и бросается к дверям. — Мы его так и оставим валяться? — тормозит его Суга, обернувшись. — Предлагаешь перетащить его на кровать? — В смысле, ты сбежишь из своего дома, оставив в нём полицейского в отключке? — Ну да, надеюсь, он закроет потом за собой дверь. Суга больше не задаёт вопросов — решает всё-таки сдаться и довериться. Остывший вечер кидается ледяным порывом в лицо, и Дайчи откидывает голову и шумно вдыхает, чтобы вот-вот лопнули лёгкие, и уносится с крыльца прочь, утягивая Сугу за собой. Утренний свет тусклыми лоскутами тянется по серому полу и столу, делает маленькую кухню ещё холоднее и тоскливее, чем она есть. Киёко прячет руки в отвёрнутых рукавах свитера и греет ладони о горячую чашку. Суга не хотел доставлять ей неприятностей, а в итоге доставил сразу две — одна ещё и притащила на себе рюкзак. — Границы перекрыты, — сообщает Киёко, поправляя очки. — Вы не сможете покинуть страну. — Мы бы всё-таки попробовали, — упирается Дайчи, отпивая из своей чашки. — Возвращаться нам точно нельзя. — Вы теперь оба в розыске, как я понимаю? — Он напал на полицейского в своём же доме, — Суга говорит об этом так беззаботно, будто до сих пор восхищается и даже гордится. — Скажем так, ему здесь временно не рады. — Почему бы вам просто не переждать здесь? Дайчи отставляет чашку в сторону, переглядывается с Сугой. Суга, как единственный, у кого нет надобности в согревающем с дороги кофе, развлекает себя стащенной с центра стола салфеткой — вертит и сгибает пополам, мелко рвёт, складывая крошечные клочки в горку. — Мы не хотим, чтобы у вас были из-за нас проблемы, — вздыхает Дайчи. — Хватит того, что мы посмели уже к вам просто заявиться. — Ко мне приходили андроиды, залитые чужой кровью и скрывающиеся от погони, так что поверьте, вы ещё самые спокойные мои гости. Дайчи представляет, сколько раз полиция, должно быть, наведывалась в этот дом, сколько раз Киёко лгала в лицо и улыбалась, только закончив вытирать с пола кровь, утверждала, что в доме кроме неё никого нет, не выдавая себя нервными ужимками и заиканием, пока в соседней комнате раненые андроиды перевязывали друг другу раны, стараясь не издать ни звука. — Ваш дом стоит на холме, — Суга отвлекается от своих бумажек и поднимает голову. — Девианты называют его маяком. Взгляд у Киёко — обрамлённая очками застеклённая печаль. — Не только из-за местоположения, — Суга улыбается. — Вы дарите им надежду во тьме. Суга не рассказывает ей об андроиде, который называл её ангелом, захлёбывался тириумом, зажимая искрящий прострел в груди, а потом натужно улыбнулся и умер с её именем на губах. — Есть вариант добраться до Киото, — Киёко напряжённо сцепляет руки в замок. — Единственное место в стране, где нет андроидов, а значит, там не будут действовать законы против них. Вы сможете переждать там. — Как нам это сделать? — Дайчи придвигается через стол ближе. — Последний автобус выезжает сегодня из Токио в 21:40, в 22:10 он будет проезжать недалеко от нас, по лесной дороге. Если связаться с водителем заранее, он остановится и подберёт вас. — Водитель тоже помогает девиантам? — Людей, поддерживающих андроидов, гораздо больше, чем вы думаете, — заверяет Киёко, улыбнувшись. — Переждёте в Киото, потом, когда всё утихнет, можете доехать до Осаки и улететь из страны. — Мне давно пора в отпуск, — признаётся Дайчи. — Если решите ехать, то я предупрежу водителя, а ещё позабочусь о фальшивых паспортах для вас. Дайчи снова переглядывается с Сугой — тот кивает и отворачивается к окну. — Мы поедем, — соглашается Дайчи. — Тогда я узнаю, не отменили ли сегодняшний рейс, — Киёко встаёт из-за стола. — Вы подождите немного, я быстро. — Спасибо вам. Киёко отвечает на благодарность лёгким кивком и уходит с кухни. Суга всё вглядывается в окно, в царапающий стёкла снег, тоже поднимается и выходит с кухни во двор. Дайчи на рефлексе выскакивает следом. Суга топчется по навалившему снегу и оборачивается на тянущуюся за ним цепочку следов, садится на корточки, подбирает с земли прутик и что-то им увлечённо рисует. Дайчи бредёт до края холма, останавливается, чтобы высота катилась из-под ног по склону до извилистой дороги, в заснеженный лес, за которым мучимый бессонницей Токио готовится к гражданской войне. Точно так же покатилась жизнь — лежит теперь в сыром овраге с переломанными ногами и хрипит в необитаемую тишину. Дайчи возвращается к Суге, наклоняется над ним, рассматривая его рисунок: детально прорисованные птицы над зигзагами волн. Дайчи пытается угадать: — Это чайки над морем? — Вороны. — Почему вороны? — А почему только чайкам может хотеться к морю? Дайчи не спорит. При всей неадекватности ситуации ему как никогда легко, ему до одури хорошо от таинственности и неприкаянности Суги, до мурашек нравится этой таинственностью и неприкаянностью от него заражаться. Будто готовился к Суге всю жизнь, будто по внутреннему календарю высчитывал день, когда сорвётся в ночи в никуда. Он вообще удивлён, что собранный рюкзак не стоял у его двери заранее, ожидающий, когда его сдуревший хозяин бросится в бега с первым попавшимся незнакомцем. — Весь наш побег — это такое безумство, — Суга будто читает мысли и впервые за всё время выглядя напуганным. — Мы рискуем на каждом шагу, и нам будто плевать. — В этом наша прелесть. — Так нельзя, Дайчи, в конце концов, ты не должен вот так глупо рушить свою жизнь. — Может, я всю жизнь ждал подходящий момент. Суга не успевает ничем возразить — оба оборачиваются на вышедшую на крыльцо Киёко. Она стоит в болезненной белизне утра, контрастная в своей полностью чёрной одежде, поднимает воротник свитера и ловит плечами снежные хлопья. — Будьте наготове. Уходим сегодня ночью. Пустая дорога тянется из приговорённого Токио и уносится к растворённому в ночи горизонту, лес нависает едва различимыми на чёрном небе очертаниями. Где-то в таком же месте, но на несколько километров назад, Дайчи впервые встретил Сугу. — В 6:10 автобус прибудет в Киото, — Киёко кутается в накинутый на голову платок, снова вся в чёрном, будто вырезанный из неба трафарет. — Билеты на въезде уже проверять не будут, а с паспортами проблем не должно возникнуть. — Спасибо ещё раз за всё, — Дайчи уже не помнит, сколько раз успел её поблагодарить. Из темноты сигналят приближающиеся фары, и Киёко торопится с прощаниями. — Дайте мне знать, как доберётесь, — просит она. — Письмо пришлём, — обещает Суга, улыбаясь. — Что мне в нём написать? — Да хоть пустой лист в конверте, я буду знать, что это от тебя. — Договорились. Усталая улыбка Киёко вселяет надежду на то, что всем пропавшим этой ночью удастся спастись. — Чёрт, тебя же даже никто не проводит, — спохватывается Дайчи, озираясь по сторонам. — Не переживай обо мне, — успокаивает Киёко. — Этот лес ничего мне не сделает. Автобус останавливается, и Киёко подходит ближе и кладёт обоим на плечо руку. — Берегите себя, — пальцы на плечах сжимаются от мимолётной дрожи. — Ты тоже, — Дайчи понимает, что это не от холода. Суга чаще молчит, но Дайчи уверен, что он благодарен не меньше. И наверняка никак не привыкнет, что люди могут быть к нему добры. Двери открываются, и Дайчи с Сугой заходят в автобус. Дайчи кладёт водителю деньги, и тот отвечает немым кивком из-под козырька кепки. Автобус почти весь заполнен, и Суга находит два места и садится у окна. Дайчи устраивается рядом и ставит под ноги рюкзак, выглядывает вместе с Сугой в окно — Киёко машет им рукой, другой придерживая поддетые ветром концы платка. Автобус трогается с места — Киёко провожает их взглядом, разворачивается и тёмным силуэтом уходит в такую же привычную ей безлюдную темноту. Монохромный пейзаж пролистывается за стеклом и подсвечивается редкими фонарями, одноликий и убаюкивающий, и Дайчи склоняет голову Суге на плечо и незаметно для себя проваливается в сон. Где-то через час автобус вдруг останавливается, и проснувшийся Дайчи настороженно выглядывает в окно. Они стоят на мосту, за металлическими балками едва проглядывается слившаяся с тёмным небом водная гладь, по смешанному с грязью снегу скачут кругляшки фонарей. Дайчи вздрагивает — вдоль автобуса проходят спецназовцы. Двое вооружённых поднимаются в салон, один встаёт рядом с водителем, второй объявляет: — Все пассажиры на выход. По салону проносится напряжённая тишина, и несколько человек медленно поднимаются с мест. — Внеплановая проверка, бегом, — поторапливает спецназовец. — Не задерживайте нас и быстрее уедете. Пассажиры, растерянно переглядываясь, один за другим выходят из автобуса. Дайчи идёт позади Суги, цепляет его пальцами за рукав, чтобы обоим стало спокойнее. Снаружи всех вышедших выстраивают в ряд, и один из спецназовцев проходит вдоль застывшего строя и направляет на каждого инфракрасный термометр. — Замеряют температуру, — шепчет Суга и от страха хватается за руку Дайчи. — Вычисляют так андроидов. Дайчи от услышанного будто прирастает к земле, смотрит, боясь моргнуть, как проверяют третьего по счёту человека, резко выдёргивают его за плечо из строя, толкают в снег и пристреливают под прокатившееся в строю испуганное аханье. Дайчи сильнее сжимает руку пошатнувшегося рядом Суги. Выстрел и брызнувшее синее поднимают панику, и строй рассыпается, андроиды, боясь быть расстрелянными, срываются с места, и Дайчи с Сугой разбегаются с ними в попытке прорваться на другую сторону моста. Спецназ открывает огонь по ринувшейся толпе, и Суга спотыкается на бегу и падает, зацепив с собой Дайчи. Суга падает на спину, Дайчи — рядом на живот, дёргается к Суге, тянет к нему руку и тут же её роняет, увидев, как под его боком расползается синее пятно. Господи, он же так и не извинился перед ним за то, что сбил его тогда. Суга резко застывает телом и лицом, только косит взгляд в сторону Дайчи и одними губами шепчет: — Не двигайся. Он замирает жутко и так по-мёртвому, и Дайчи вжимается щекой в заснеженную землю, не сводит с его лица прошитый ужасом взгляд, не шевелится и не дышит, пока по ним двоим скользит свет фонаря.