each of us is an angel

Заканчивается всё безболезненно и быстро, впрочем, как и всегда. Уильям до скрупулёзности внимательно отсматривает плёнку и мгновенно выносит вердикт, стоит той оборваться. Разумеется, вердикт этот для жертвы не утешителен. Однако сегодня всё заканчивается чересчур быстро, раньше, чем было рассчитано, и Уильям уже хочет возвращаться в департамент, но напарник его на сегодня тянет его за рукав, да так настойчиво, что Спирс почти заваливается прямо на нарушителя его личного пространства. — Уильям-семпай, а давайте прогуляемся по городу, — почти хнычет Рональд, отпустив наконец злосчастный пиджак. — Погода просто замечательная! Спирс отмечает, что парень, который отчаянно пытается подкупить его своими жалостливыми глазёнками, в общем-то, прав: они впервые за долгое выбираются не под покровом темной ночи, а в солнечный обед, удивительно солнечный для промозглой осени. Да и закончили они с работой на пол часа раньше, потому что жертвой оказался двухлетний мальчик, просмотр воспоминаний которого занял гораздо меньше, чем положено по стандартам «взрослого». — Ваша взяла, — соглашается Уильям так, словно хоть на мгновение против был. — Тогда пойдемте скорее! — спохватывается Рональд и утаскивает начальство все за тот же рукав прямо в толпу, а глаза горят ярче, чем сентябрьское солнце. — К чему, собственно, такая спешка? — недовольно бормочет Уильям, освобождаясь от цепкой хватки коллеги, однако предпочитает проигнорировать повторный акт вторжения в свое личное пространство. — Там на перекрёстке обычно музыканты играют, — замедляется Рональд, когда замечает, что напарник по прогулке сбавляет темп. — Редко выдаётся шанс послушать. Обычно когда у нас обед, они уже расходятся, а вы представляете, однажды кто-то целую скрипку притащил! Краденую, наверное, но парень знал, как обращаться с инструментом, это я вам уж точно говорю! Рональд так увлеченно щебечет, что Уильям заслушивается, да так, что пару раз задевает плечом прохожих, что идут навстречу, но обычным смертным не дано, как правило, их видеть, поэтому те списывают легкие толчки на «показалось». — Я никогда не слышал, — вдруг останавливается Уильям и произносит до тупой искренности пораженно, когда начинает улавливать смысл произнесенных Ноксом слов. — В смысле, будучи жнецом не слышал, а до… слышал, наверное, но не помню. — Грелль-семпай тоже самое сказал, — у Рональда улыбка уже совсем не широкая на лице, а глаза как-то на миг потухают вовсе. — И Эрик-семпай тоже. Теперь они идут не спеша и какое-то время вовсе молча; Уильям терпеливо ждёт, а потом Рональд продолжает. — Вы замечали? — вопрошает Нокс, смотря куда-то вперед, где виднеется тот самый перекресток. — Никто из нас не играет и послушать по баллам не ходит, даже вы сами. Кажется, что-то столь прекрасное удел исключительно человеческий. — Сомневаюсь, — отвечает Уильям, припоминая одну из первых лекций в университете. — В учебниках сказано, что демоны способны отыгрывать удивительные мелодии. — Наверное, — пожимает плечами Нокс, совсем не расстроенный, что его теория не оправдалась. — Но всё же есть в музыке что-то человеческое и такое… далёкое от нас. — Почему? — удивлённо вопрошает Спирс, всерьез заинтересовавшийся темой беседы. — Такая отстраненность от мира музыки может объясняться загруженностью жнецов, тем более ваша собственная заинтересованность и есть опровержение ваших слов. — Считайте, я исключение из правил, — как-то невесело усмехается Рональд, упрямо шагая вперед. — Как много жнецы помнят из прошлой жизни? — Ничего не помнят, — отрезает Спирс, игнорируя всю неуместность вопроса. — Верно, — кивает Нокс и продолжает: — Но, так или иначе, мы испытываем дежавю. — Я думаю это неизбежное явление и для людей… — Да, — Рональд не даёт закончить собеседнику. — Когда мы слушаем музыку, мы ощущаем что-то сравнимое с дежавю. — Что-то сравнимое? — Вы когда-нибудь намеренно пытались вспомнить свою смерть или что-нибудь из той жизни? — Да, — Уильям отвечает не задумываясь, хотя, как правило, такие темы среди жнецов негласное табу. — Тогда вам знакомо это чувство, — кивает Рональд и позволяет себе небольшую улыбку. — Что-то настолько близкое и понятное, но в то же время бесконечно недосягаемое и сложное. — Хотите сказать, что музыка… — Да, — Рональд наконец поворачивается к Спирсу. — Она напоминает о жизни. Они останавливаются и продолжают смотреть друг на друга; странно, непонятно и всепоглощающе. Глаза, что видел сотни раз до, кажутся Спирсу отчего-то родными и привычными, как никогда; у Уильяма в голове ни мысли, только глаза, такие близкие и до трепета знакомые. Сначала Уильям думает, что виноват лишь долгий зрительный контакт. Потом краем сознания понимает, что стоит посреди того самого перекрёстка.