each of us is an angel

Вопреки всеобщему сложившемуся мнению, Уильям Ти Спирс работать сверхурочно не любит. Поэтому как только вся утомительная работа лежит сделанная на краю стола в виде стопки документов, он позволяет себе выдох облегчения, но с неудовольствием замечает, что стрелка часов давно перевалила за шесть. В коридорах уже пусто, разве что свет оставили непогашенным; Уильям про себя отмечает, что у кого-то завтрашний день начнётся с выговора. Всё вокруг и правда кажется пустующим, и как будто Спирс совсем один; кажется, пока из кабинета, что в двух шагах всего, не доносится грохот и недовольное бормотание. — Я думал, вы ненавидите работать сверхурочно, мистер Нокс, — Уильям позволяет себе зайти без стука и думает, что распластавшийся на полу Рональд, что отчаянно пытается выудить что-то из-под стола, того стоил. — Я и не…! — недовольному вскрику сопутствует глухой удар головы об столешницу, но когда Нокс наконец выползает из-под злосчастного стола с резным ферзем в руках, сразу как-то тушуется. — Уильям-семпай! Сам Спирс какое-то время молчит, оглядывая кабинет; Рональд опускает взгляд, но вставать с пола не спешит, начинает осторожно поднимать шахматные фигуры одна за другой, что, кажется, уронил минутой ранее. Когда Уильям замечает деревянную доску, куда фигуры и водружаются, он начинает вспоминать. — Нам запрещено брать личные вещи тех, чьи души мы забираем, мистер Нокс, — спокойно произносит Уильям, припоминая вчерашнее задание, что с Рональдом выполнял совместно. — А если такие вещи всё же оказываются у нас, то необходимо…. — Да-да, необходимо сдать их в отдел переработки, — недовольно перебивает Нокс, увлеченно расставляя фигуры по их законным местам. — Я пришёл сюда, будучи отличником, Уильям-семпай, неужто вы думаете, что я не осведомлен о таких вещах. Спирс порой пытается припомнить, когда этот мальчишка стал таким: несдержанным и наглым. Конечно, такого Нокса удаётся лицезреть нечасто, но Уильям почти с сожалением думает, что Рональду следовало быть его помощником, а не Сатклиффа; воспитание, стало быть, сказывается. — Как видите, никого уже нет, поэтому я сдам шахматы завтра, — Рональд поднимает голову вверх и смотрит на возвышающееся над ним начальство так радостно и улыбается так широко, словно ребенок, что наконец получил свою игрушку. — А пока, не хотите сыграть? Уильям даже не сразу понимает, о чем его спрашивают; слишком увлечен мыслями о том, когда это Нокс успел утащить шахматы из того ветхого домика, где они были только вчера. — Ну же, садитесь сюда, — Рональд мостиком перебирается через шахматную доску и тянет Уильяма за рукав вниз; Спирс снова проводит параллель с разбалованным ребенком, а сам послушно опускается на пол. Нокс так же возвращается на своё место и прямо светится, как рождественская ёлка, подправляя очередную пешку, что и без того стоит на своём месте. — Я буду белыми! — Во-первых, я не соглашался с вами играть, — Уильям в неловком жесте поправляет очки, смущенный таким энтузиазмом подчиненного. — Во-вторых, как вы собирались играть, если бы не зашёл я? — Во-первых, вы уже сидите, — начинает отвечать Рональд, не отрываясь от шахмат. — Во-вторых, я бы играл сам с собой. Никогда не пробовали? Уильям начинает гипнотизировать доску, что перед ним, и мысленно рассуждать о том, как вообще оказался вовлеченным в это действо, так еще и на грязном полу. — Уильям-семпай…. — осторожно начинает Рональд, привлекая к себе внимание. — А вы вообще когда-нибудь играли? Спирс чересчур быстро отрывается от созерцания шахматных фигур, что неизбежно приводит к столкновению взглядами: растерянного от Уильяма и заинтересованного от Рональда. — Честно говоря, не приходилось, — как-то раздосадованно отвечает Уильям, хотя вплоть до этого момента его навыки в игре шахматы не волновали его от слова совсем. — Это же замечательно! — едва ли не подпрыгивает Рональд, а Уильям даже подается чуть назад от неожиданности. — Тогда я могу вас научить! Где-то на этом моменте Уильям сдаётся; слушает запинающегося Нокса, что на перебой пытается что-то объяснить, а сам понимает из этого примерно ни черта. В какой-то момент Уильям хочет уже передвинуть пешку и сделать первый ход, когда его руку накрывает чужая ладонь с намерением остановить, потому что «Белые ходят первыми, Уильям-семпай». Уильям не чувствует ни прикосновения, ни даже тепла; быть может, виноваты перчатки, быть может, Нокс, что так же стремительно убрал руку, словно ошпаренный, завалившись назад. — Простите, привычка, — быстро извиняется Рональд, возвращаясь на прежнее место. — Привычка хватать людей или привычка шарахаться от них? — у Уильяма конфуз на лице и в душе; настолько, что даже не замечает, насколько до неприличности неуместен его вопрос. Рональд удивлённо возвращает взгляд и видит, как мужчина напротив уже, кажется, жалеет, что не удержал на языке вопрос; однако почему-то не спешит забирать его обратно. — Второе, — пожимает плечами Рональд, не то чтобы это была тайна. — Сколько себя помню избегал тактильного контакта с людьми, если того не требовала работа. Рональд жестом просит вернуться к игре, кажется, даже его смутил сей разговор, но Уильям клянется, что это последний раз, когда он позволяет себе такую грубость. — Однако потаскать меня за рукав вы не брезгуете, — как-то вполушутку бросает Уильям, который, по правде, всерьез обеспокоен этим явлением, что преследует его последние несколько лет; в какой-то момент Нокс просто начинает это делать: цепляться за рукав и тянуть Уильяма в сторону главной площади или, быть может, за очередными пленками, неважно, в общем-то, куда. Рональд резко поднимает голову, а в глазах плещется столько искреннего удивления, что Уильям невольно думает, не открыл ли он часом вторую Америку; Нокс медленно опускает взгляд куда-то вниз, прямо на руки Уильяма и пораженно произносит: — Простите, я не замечал. Уильям только покачивает головой и улыбается чему-то своему; улыбка эта действует моментально, и Рональд сам начинается улыбаться в ответ. Однако шахматы отложить все же приходится. На верхнюю полку справа. Уильям почему-то заранее знает, что в отдел переработки они не попадут уже никогда.