Этюд о реинтеграции

      Левая рука Джона трясётся, а нога болит. Вот как теперь обстоят дела.       Это начинается, когда Джон садится в кровати, когда разум настигает, где и когда он просыпается. (Он просыпается по эту сторону войны).       Чтобы успокоить руку, Джон стискивает её, сжимает мышцы и сухожилия в кулак. Иногда он просыпается с ссадинами в виде полукружий на ладони от того, что во сне сдавливает винтовку или бронежилет подстреленного солдата, какого-нибудь умирающего мальчишку, которого он тащит на более чистый участок в пустыне — единственной операционной, что он располагает —       Чтобы успокоить ногу, утихомирить жужжание, Джон использует трость и относится к ней, как к визитёрке, нежданной (Нежеланной? Конечно, нет — в противном случае пришлось бы —) гостье, присутствующей на церемонии, вежливой и самоотверженной —       Есть ещё одна работающая уловка, которая успокаивает и его руку, и ногу, и тело, и мысли, и пробуждение, и засыпание.       Джон берёт частицу себя ночью, садится и чистит своё военное наследие, единственное, что он выбрал, единственное, о чём никто (никто?) не знает.       Вот причины, по которым Джон сжимает пистолет, чистит его и хранит —       Это… выбор. Выбор, о котором никто не знает (но все ожидают).       Но сегодня вечером то, что не было озвучено на складе, всё ещё звенит в ушах, когда Джон пробирается по бетонной коробке, хранившей его до Риджентс-парка, до Майка, до безумца. И когда Джон крадётся по ней, как тень, двигаясь уверенно и целенаправленно, и твёрдой рукой берёт пистолет, то им движет нечто совершенно новое.       Джон ещё не уверен (осторожная жизнь не позволяет), но браунинг в руке меньше похож на средство достижения последней цели на сегодня, а больше на… что ж. Не на конец. Джон скользит по прицелу, по коже узкой рамки, и пистолет тёплый на ощупь, как живая сталь, и у Джона тоже есть немного такой стали, но эта, видит бог, — всегда принадлежала ему.       И Джон всегда будет хранить пистолет, даже если причины для этого изменятся.