Фиктивно

Стоит открыть глаза, Дазай смотрит на часы, висящие над дверью. Пять утра. Бизнесмены, конечно, — те, кто готов соскребать свою тушку с кровати и в три утра, если потребуется, но он относит себя в числу «трудоленивых». Приходится довериться ощущениям, и эфир кажется обеспокоенным. — Чуя? — тихо спрашивает он, толкнув мужа на всякий случай. Пытается приподняться, но, охнув, осознаёт, что Накахара... обнимает его, вцепившись в лопатку пальцами. У Дазая всё же получается приподняться на локте и нависнуть, принюхиваясь и прислушиваясь. — Вот чёрт, малыш. Сердце кровью обливается, когда приходится выскользнуть из-под руки омеги и умчаться сначала в ванную, а потом во вторую спальню. — Так, полотенце, рубашка, бельё, штаны.. где они? Боже, я что, правда не знаю, на какой именно полке у него штаны?! Из его спальни доносится сонное и раздражённое ругательство. — Осаму, если ты меня слышишь, то знай, что, во-первых, это ты виноват. А во-вторых, если не принесёшь мои таблетки, пока я считаю до пяти, я сделаю нечто ужасное. Раз... Что такого ужасного он может сделать — интересно. Но совершенно не хочется видеть Чую ещё более злым. Осаму открывает ящик прикроватного комода. Взгляд падает на упаковку таблеток и маленький календарик. Красным отмечено двадцать первое число. А сегодня двенадцатое. Злость Накахары вполне оправдана. — Четыре с половиной, — уже хрипит от негодования Чуя, но по голосу, на миг от неуверенности вздрогнувшему, становится понятно, что он в конце концов допустил мысль о том, что дома остался один. Притвориться, что так и есть, конечно, проще, но ворох выпавших из шкафа вещей никак не объяснишь. У них даже кота нет. — Четыре и восемь десятых... — А вот и я, — улыбается Осаму, первой протягивая упаковку таблеток. Чуя принимает её и смотрит за альфой неотрывно. — А запивать я, по-твоему, чем буду? Дазай согласно кивает, запускает руку под кровать. Там должен был стоять стакан с водой, набранной на ночь, а обнаруживается пустая бутылка из-под красного полусухого. — Ты пил? — Нет, танцевал. Мне было грустно. И нехорошо. Теперь догадываюсь, почему. Взвыв, Накахара откидывается на подушки и хнычет, прижимая согнутые ноги к телу. — Подниматься будешь? — осторожно уточняет Осаму, уже успевший принести воду. — О Боги. Ты не представляешь, какой Ниагар я тут устрою, если допущу эту ошибку. Дазай с готовностью капитулирует: — Что именно мне сделать? — У нас полотенца есть? — Есть. Дазай предпочитает не смотреть за тем, как Накахара прогибается в пояснице, чтобы протиснуть полотенце и накрутить его на бёдра. Но почти физически ощущает взгляд омеги на своей спине. — Сегодня я никуда не поеду, — за спиной Дазая раздаётся смачный «шлёп» и почти сразу становится дышать больше нечем, кроме как Накахарой. Кажется, он всё-таки решил переодеться. — А где, я должен спросить, штаны? Шорты? Или хочешь, чтобы я светил полуголой задницей? Осаму кашляет в кулак и щёлкает себя по кончику носа. — Это твой дом тоже, так что как хочешь, так и «свети». Он не видит ни того, как резко ставший сентиментальным Чуя смотрит на него щенячьими глазами, и как с трудом возвращает самообладание. — Вот и чудесно. И только попробуй что-то сделать или как-то посмотреть, я тебе тут же глаза на жопу натяну. Понял? Осаму кивает, пожимая плечами. — Что ж, вполне справедливо. Пока Накахара мчится в душ, на ходу выпивая подавители, Осаму едва ли не медитирует, чтобы открыть окно, а потом как можно быстрее переправить кровать. Он наблюдает текущего Накахару далеко не первый раз в жизни, но обычно тот быстро уезжал в родительский дом, чтобы, как сам он говорил «не наблюдать этот мерзкий липкий взгляд». Дазая пробивает крупная дрожь, когда ему горячо выдыхают в шею и цепляют пальцами под рёбрами. — По-моему, ты опаздываешь на работу, Осаму. — Именно так, — усмехается альфа, целует оказавшееся близ лица запястье и самым настоящим образом ретируется. Даже на душ времени не оставляет.

***

Когда он возвращается домой, не ожидает обнаружить на кухне Накахару, беззаботно сидящего прямо на столе и колупающего банку из-под шоколадного масла. — Я думал, ты уедешь домой, — признаётся Осаму, прислоняясь к косяку. — А ты меня выгоняешь? — с очевидным вызовом в голосе и чертями в глазах уточняет Чуя. — Нет, просто переживаю, что ты будешь дольше «восстанавливаться». Послезавтра у нас конференция, ты помнишь? — Было бы из-за чего переживать. А оказалось, что есть из-за чего. Несмотря на выпитые подавители, блокаторы и невероятную выдержку, Накахара всё равно становится объектом внимания. И не только из-за того, что является одним из немногих омег-бизнесменов, открывших большую часть дел без наследства или помощи мужа. У них все документы чисты, так что каждый желающий мог узнать, что лишь первый небольшой проект звёздной бизнес-пары был совместным стартом. Практически всего остального они добились самостоятельно и по-отдельности. Неудивительно, что многим было настолько завидно. — Господин Накахара, — идущий навстречу альфа довольно улыбается во все тридцать два и держит руки широко расставленными. Замешкавший Чуя вынужденно обнимает конкурента. Начинает неприятно сосать под ложечкой*. — Потрясающе выглядите, — произносит он и обнимает ещё крепче, едва ли не мурлыкнув на ухо: — а пахнете... У Накахары поджилки дрожат и кончики пальцев холодные, но он благодарно улыбается и кивает, хотя по большей части от комплимента его воротит. Саито Акира, этот самый альфа, начинает непринуждённый разговор, едва ли не вынуждая выйти в просторный коридор. С удивлением и лёгкой паникой Накахара осознаёт, что все эти омежьи повадки, обострившиеся минимум на неделю, вопят о том, чтобы он слушал и кокетливо улыбался, накручивая локон волос на пальчик или небрежно прижимаясь бедром. Но он куда сильнее всей этой природы, так что не приходится стараться слишком сильно, чтобы слышать голос разума. Он не думал бы ни о чем неприличном ни разу за весь вечер, если бы Акира не был таким привлекательным альфой. И волевой подбородок, и ровные крупные плечи — всё незаметно, но вопило о том, что отчего-то он по природе своей хорош. А ещё, что особенно сильно, харизматичен. Но как бы соблазнительна ни была идея, как бы ни старался Саито коснуться плеча — на удивление, в его действиях даже не было ничего, похожего на домогательства — Чуя даже в ступор впал от осознания, что рядом он хочет Дазая. Его запах, острые нос и подбородок, чёткая и ровная линия челюсти, узкие губы, в меру широкие плечи, грёбаная спортивная фигура и манера смотреть сначала сверху вниз и тут же обратно... — Я прошу прощения, — осторожно перебивает Чуя, протягивая руку, — кажется, я вынужден найти мужа. Акира согласно кивает. Его губы приоткрываются в попытке что-то сказать, но альфа замирает и поворачивает голову. — Там подозрительно шумно. Ругаются, кажется. Позвольте проводить до господина Дазая. По-моему, вам сейчас нежелательнее всего столкнуться с этими молодыми идиотами в коридоре. Накахара неловко потирает затылок. — Полагаю, я должен поблагодарить за выдержку и попросить прощения... — За что? — искренне удивляется Саито. Он хмурится и выглядит даже немного злым. — Вам ведь... некомфортно... — Если господин Дазай надоумил вас до мысли, что происходящее сейчас с вами достойно стыда, прощения за его выкорчеванные уши должен заранее попросить я. Накахара облегчённо смеётся. Они начинают медленно возвращаться в зал, к сожалению, закрытый, а оттого более душный. — Думаю, мне повезло, он наоборот... — Это он! — вопят со стороны. Чуя, к собственному ужасу, оказывается отрезан от Акира небольшой группой альф. В зал они вернуться так и не успели, а эти четверо, кажется, целенаправленно искали... его. Дышать стало труднее, горло сковал неприятный ком. Пытающегося пробиться Саито без особых усилий осадили. — Посметь прийти сюда, будучи течной сучкой, прошерстить всю залу и весь коридор, щекоча всем нервы и не оставляя никакого другого выхода, кроме как отыскать и оттрахать, чтобы не воняло и неповадно было... — И всё это про вас, господин Ишинори. Так вонять и думать, что не найдётся в зале ни одного альфы, что захочет разложить вашу восхитительную тушку на нашем столе в зале совета. Скольких же омег вы вывезли из дома сегодня утром, когда вернулся ваш муж, что аромат настолько сладкий получился? У Накахары почему-то словно гора сваливается с плеч, когда из общего зала выходит никто иной, как Дазай. Он проходит мимо всех присутствующих альф, встаёт рядом с Чуей, но буквально на пару сантиметров впереди. Три на четыре — всё ещё неравно. Накахара нервничает, а Осаму до скрипа зубов спокоен. Чуя с трудом сдерживается от того, чтобы не сказать пару ласковых. Но прямо перед тем, как он сам уже начинает придумывать, как выйти из ситуации по пути малой крови или без неё вообще, из зала нервной походкой выходит смутно знакомый ему омега. — Так вот оно что. Стоило мне прикрыть твой бордель, тут же ринулся искать кого-то, кого мне легко можно будет представить своим партнёром? — неизвестный ставит руки на бёдра и смотрит совсем не по-доброму, причём сразу на всех. До тех пор, пока внимательнее не всматривается в лица Осаму и Чуи и оценивает ситуацию. — Или здесь что-то хуже, любимый? Интонация, с которой омега это произносил, убийственна. Кажется, вздрагивает даже Дазай. — Да нет же! — нервно и зло выкрикивает альфа. — Это как раз-таки партнёры! Вот, налаживаем отношения. Он улыбается, поворачиваясь к супругам, но из-под прикрытых глаз смотрит готовый рвать и метать ублюдок. — Вы ведь согласны на эту сделку, Накахара-сан? Речь очевидно о том, что они их больше не тронут, если Накахара сейчас подыграет. Он неуверенно смотрит на Дазая, рассматривающего альфу со смесью презрения и задора. — По-моему, ты сам способен принимать решения, — шёпотом комментирует ситуацию Осаму и складывает руки сзади, мол «я здесь не участвую». И когда Ишинори протягивает ладонь для рукопожатия, Чуя проходит мимо него, мельком сочувственно заглянув печально улыбающемуся омеге в глаза. Видимо, скоро они станут свидетелями на бракоразводном процессе. Семья Ишинори даже не пыталась скрыть, что брак между этими двумя был по расчёту. — Я хочу домой, Осаму, — устало шепчет Чуя, подхватывая бокал шампанского. Возле машины их перехватывает Саито. Дазай пожимает ему руку. — Долго ты наблюдал? — спрашивает Чуя после того, как пристёгивается. Осаму задумчиво мычит. — Не думаю. Я видел, как Акира за тобой ухлёстывал, потом пару раз выглянул, пока вы стояли в коридоре. По-моему, в какой-то момент он меня заметил, но виду точно не подал. — Что ж, — вздыхает Накахара, — он хотя бы не приставал. Осаму согласно кивает и выруливает с парковки. Сейчас поздний вечер, на дорогах пренеприятные пробки, так что он был готов вернуться заполночь. Сложностей возникнуть не должно было, но полусонный и хрипло дышащий Накахара вдруг подхватил его руку, положил практически на внутреннюю поверхность бедра и прижал своей ладонью сверху. Дазай буквально ощутил жар, исходящий от омеги, и легко погладил. Накахара стал дышать тяжелее, но продолжил вести чужую ладонь по своей ноге, то прижимая, то, наоборот, отпуская. Машины, рядом с которыми они ехали вот уже полчаса, не волновали. Накахара хрипит, когда сам же вынуждает начать наглаживать пах. Он не хочет смотреть на Дазая, чтобы не сорваться, но чувствует, насколько сильно у того дрожат руки и как он неуверенно ими двигает. — Всё в порядке? — спрашивает Дазай и обеспокоенно заглядывает в глаза. Господи боже, перед кем он играет, у самого ведь взгляд стеклянный. — Я удивлён, почему ты всё ещё ничего не делаешь, — выдавливает из себя Накахара, вжимаясь в сиденье. — Не хочу, чтобы ты жалел о том, что сейчас просишь сделать. — Единственное, о чем я жалею, — раздражённо начинает Накахара, — так это о том, что приучил тебя к тому, когда нельзя, а вот когда мо-о-ах-х, — он выгибается в пояснице и закусывает костяшку большого пальца, чтобы не простонать. «В какой, чёрт возьми, момент Дазай успел юркнуть ладонью мне в штаны?!» — буквально читалось на лице Накахары. Читалось до тех пор, пока он был способен хоть на что-то, кроме как закатывать глаза и придерживать собственные дрожащие ноги. Осаму выглядел ненамного лучше, но умудрялся и их движение по дороге контролировать, и даже ответил на телефонный звонок. Это было не проблемно — Чуя всё равно преимущественно молчал, кусая ремень, которым был пристёгнут. Накахара кончает альфе в ладонь и тут же мычит. — Боже, ещё и шмотки стирать. Отвратительно. — На счастье, мы дома. Тебе помочь? — Обой- Спасибо. — А падать ты мастер. Накахара крепче ухватывается за подставленное плечо и намеренно выгибает бровь: — И когда же ещё я при тебе падал? Дазай деловито задумывается: — Пару раз с лестницы, один с кровати. Зимой умудрился поскользнуться. Ну и с Рая упал, конечно же. Омега без стеснения ржёт, утыкаясь лбом мужу в шею. — Ты беспросветный идиот, Осаму. — А ты, видимо, и сам недостаточно умён, раз влюбился в такого идиота. — Мечтай. В молчании они заходят в дом. Повару Осаму говорит идти домой или в выделенную ему комнату и извиняется за то, что не предупредил о позднем возвращении. Наготовленное обещает съесть и так. — Полагаю, тебе стоит сходить в ванную и переодеться. Я всё принесу. Накахара ворчит что-то о чужом занудстве, но и принесённые вещи принимает, и соглашается наполнить ванную тёплой водой. Произошедшее в машине заметно успокоило расшалившиеся нервы. Осаму, всё ещё не отошедший после резкого от «Как же я тебя ненавижу» к «Ну и как долго мне ещё ждать от тебя действий?», автоматически идёт в другую ванную комнату, чтобы как можно быстрее облиться холодной водой. Полотенце, как и обычно, завязано на бёдрах, пока более коротким он вытирает волосы. Оборачивается на спальню Накахары и видит закрытую дверь. Хорошо хоть не уснул в ванной, с него бы сталось. — Осаму... Альфа вздрагивает от неожиданности. Вся его комната пропахла жжёным сахаром — именно так Накахара пахнет для него во время течек. Во всё остальное — тот самый запах костра, возле которого сидишь, пока смотришь на острые языки пламени и думаешь о своём. Чуя и является пожаром: горячий, неожиданный, любящий захватывать территории и острый на язык. — Я думал, ты у себя, — осторожно начинает Дазай, вешая маленькое полотенце на спинку рабочего стула. До сушилки или батареи идти не хочется. Омега лежит на спине, подогнув ноги, и смотрит самым бесстыдным своим взглядом, обжигая. Из всей принесённой в ванну одежды на нём только трусы, а вот рубашка, например, точно принадлежит Дазаю. Сиреневых у Накахары не было. — Я больше... — Чуя теряется в словах, очевидно не зная, что вообще можно сказать «в своё оправдание». Он и сам немного удивлён. Хотел продержаться еще хотя бы полгода. — Я больше не хочу спать один, — произносит он так нежно, что хочется обнять, сладко целуя щеки, шею, плечи, и обнимать-обнимать-обнимать; но тут же обрывает романтику в своей обычной манере: — и уже задолбался каждую течку дрочить по двадцать раз на дню. — Разве только каждую течку? — усмехается Осаму. — Мне казалось, каждый раз после того, как ты меня видел. Накахара закатывает глаза, тут же скользит ладонью от собственной шеи к низу живота и начинает смотреть на мужа — снизу вверх, ненадолго задерживая взгляд на полотенце, так и висящем на бёдрах. А потом смотрит уже только в глаза и прикусывает губу. — Мне просто интересно, — не выдерживает Осаму и дёргает головой в сторону, чтобы не смотреть на омегу, — в тебе играет только желание... потрахаться, или ты в конце концов готов признать, что и правда влюблён? Накахара молчит и «подвисает», хотя его рука и продолжает спускаться всё ближе к паху, уже скорее непроизвольно, чем по его идее. — Я... — Спокойной ночи. Он устал делать эти мифические «десять шагов навстречу другому». На десятом его не встречают. Дазай хлопает дверью громко, до боли в ушах, и Накахара тут же жмурится, сворачиваясь в позу эмбриона. У него моментально мёрзнут пальцы на руках и ногах, а чувство такое, словно рёбра сейчас треснут от того, как быстро приходится дышать — он хватает ртом воздух как выброшенная на берег рыба, царапает собственные плечи и кусает губы, чтобы не закричать. В груди горячо от подавляемых крика и слёз, становится только хуже, начинает тошнить и голова кружится от недостатка воздуха, но он справляется. — Тише, Чуя тише, — раздаётся шёпот, — Я ведь люблю тебя, да? Ты ведь хороший. И тоже любишь. Просто... признать страшно и стыдно... Он запускает ладонь в волосы, тянет у самых корней и ещё больше сгибается. Чуя шептал сам себе то, что надеялся услышать от другого. Утро холодное, мерзкое и мокрое. То самое «на улице rain, на душе pain», но в масштабах чуть более драматичных, чем позиционируют в шутках. И лужи на дорожках не сулят ничего хорошего, и лужа между ног напоминает, насколько он жалок. А так хотелось, чтобы прошлым вечером Дазай отбросил какие-то свои идеи и просто сделал то, что хочет давно. И то, чего сам Накахара хочет столько же. — Если бы знал, что ты проснёшься так поздно, не назначал бы встречу, — флегматично комментирует Дазай появление омеги на кухне. Осаму даже близко не смотрит в его сторону, не говоря уже о том, чтобы улыбнуться, как обычно и делал каждое утро даже после серьёзной ссоры. А Чую всё равно тянет к нему ближе, во рту вяжет, живот в спираль сворачивается и боксеры напоминают, что толку от них всегда мало. — Во сколько? — только это спросить, кажется, и может. — М-м-м, дай-ка подумать, — Осаму медленно поднимает голову, наклоняет её на бок и словно выискивает часы, рассматривая за этот короткий промежуток времени каждый уголок небольшой комнаты. — Через сорок минут, если память мне не изменяет. — Ага. Со склерозом, — зло бросает Накахара и бежит в душ. Если поторопятся, могут успеть доехать за двадцать минут. Нужно всего лишь подготовиться. Приём душа на такой скорости, как никогда до этого, найти тампоны, одеколон, перебивающий все запахи, и мало-мальски высушить волосы. Накахара орать благим матом был готов, когда оказалось, что всё это время Осаму вальяжно допивал чай, переодевался и спускался по лестнице со скоростью английской королевы. — Я понимаю, ты на меня обижаешься, но все наши контракты из-за этого почему под угрозу ставишь? — Чуя почти шипит на него, и не отводит внимательный взгляд из-под бровей. Дазай беззаботно пожимает плечами и открывает водительскую дверь. Омега удивлённо хлопает глазами и растерянно касается своей дверной ручки. Гладит шершавую поверхность, подхватывает, наконец, кончиками пальцев, и только с третьего раза дёргает с достаточной силой, чтобы открыть. — Нам в... — он резко кашляет, прочищая горло, чтобы больше не хрипеть. Получается не очень. — Нам в офис? — Ага, — всё так же беззаботно отзывается Осаму, на полную выворачивая руль. — И что мы должны подписывать на этот раз? Смешок Осаму отдаёт скрипом где-то между рёбер, а кончики ушей предательски начинают гореть, но, к сожалению, от стыда. — Сегодня я перепродаю тебе тот ресторан в порту, а ты записываешь его на имя будущего отпрыска. Забыл, что ли? Накахара кривится от рвотных позывов, сжимает ладони в кулаки и, не сдержавшись, бьёт супруга по затылку. — Я ошибся, что признаю, но ты начинаешь вести себя как мудак. Дазай молчит мучительно, и весь его ранее уверенный взгляд сменяется на «разбитый». — Хотелось, чтобы ты узнал, каково это. Чуя ждёт какой-никакой просьбы о прощении, но в то же время проводит разговор с самим собой где-то в недрах головы. Собственные ошибки признавать оказалось в сто раз сложнее, чем понять, почему Дазай ведёт себя именно так. Он думает о том, почему так долго игнорировал все попытки Осаму стать ближе, все его осторожные ухаживания и слова. Редко, к сожалению, можно совершенно случайно найти того, с кем будет комфортно, и кто будет настолько тебя уважать. Большинство мечтает встретить человека, который так к тебе и отнесётся, а Чуя всё это время его не ценил. Слева в шею начинает неприятно поддувать, Накахара взмахивает, не взглянув, ладонью, чтобы потереть шею, и чувствует тёплые прикосновения к тыльной стороне. Альфа всё ещё за рулём, но не пристёгнут, так что смог повернуться, придерживая ладонь двумя руками, и едва ведёт по коже кончиком носа. — Это действительно было чересчур. Прости меня, Чуя, — говорит он и целует по очереди все четыре костяшки, обдавая пальцы тяжёлым горячим дыханием, словно болен. — У тебя гон? — нервно уточняет Накахара и сжимает ладони вокруг чужого запястья. — Слишком сильно переживал за тебя все эти четыре дня, — шепчет, как оправдывается, и снова целует фаланги пальцев. Глаза прикрыты и ресницы подрагивают, а губы, такие горячие, завораживают. У Чуи желание отскочить подальше настолько резко и неприятно граничит с желанием ткнуть альфу в собственный пах, что он замирает, как околдованный, и просто смотрит на чужие покрасневшие губы, бесстыдно прихватывающие нежную кожу. — Ты ведь буквально порвёшь их там на куски... Он знает, — потому что действительно замечает такие важные в отношениях детали, — что Дазай способен держать себя в руках достаточно долго, чтобы не натворить того, о чем потом пожалеет, но ещё знает, что тот слишком долго находится рядом с течным омегой, чтобы быть способным контролировать всё. — Пускай не говорят то, что сможет меня взбесить, и всё будет в порядке, — всё ещё шепчет Осаму и, к сожалению, поднимает взгляд. Сердце у Чуи теперь бьётся куда быстрее, чем до этого, хотя казалось, что максимум достигнут уже был. — Пожалуйста, давай разберёмся с этим, — умоляет шёпотом. Осаму усмехается неоднозначно и отпускает. Теперь оба могут пристегнуться, чтобы наконец отправиться. *** У Накахары в голове — непотребства. В мыслях навязчивые образы: вот он, нарушая все правила безопасности, зубами расстёгивает мужу ширинку брюк; вот Дазай вжимает его, голого, в холодный стеклянный стол... Щёки горят, в паху едва не жжёт. Он откидывает голову, закусывая губу, и молча молится, чтобы всё прошло быстро. Но мольбы возносить, видимо, не его сильная сторона. — Документов, чёрт их дери, недостаточно, — Дазай усмехается, что больше похоже на оскал, и сжимает бумаги. Всё равно ближайший год они им не понадобятся, а там и актуальность окажется утраченной. — Сам слышал: нет тела — нет дела. — Отвратно! — с ужасом вскрикивает Чуя, как будто испуган. Передёргивает резко плечами, сгоняя мурашки, и всё ещё смотрит широко раскрытыми глазами: — мы говорим о вероятном будущем ребёнке, а не о трупе кого-то ещё! Единственное, что ты хорошо умеешь, так это портить настрой. Омега цыкает. Осаму его немного не понимает: — Настрой? Ответа, к сожалению, не следует, но Чуя молча садится за руль, а на все последующие предложения лишь указывает в сторону автобусной остановки. Спорить с ним в таком состоянии бесполезно, если не готов повздорить до гроба, а у Дазая настроение такое, что либо ругаться окончательно, либо принять чужие условия и просто смириться. Накахара так давит педаль газа, словно их жизни напрямую зависят от скорости. На резких поворотах приходится вжаться головой в сиденье, чтобы избежать возможного перелома (а Дазай более чем уверен, что это сейчас с лёгкостью может произойти). — Ты меня бесишь. — Неожиданно. — С самого начала, — продолжает Чуя. Заметно, как резко белеют пальцы, сжимающие руль. — Правильный весь из себя. Богатый, послушный. Характер мой терпишь, хотя я специально доводил, чтоб ты разводиться захотел и штраф платил, — Осаму на это тихо смеётся, но даёт продолжить: — Я бесил, а ты не поддавался. Секса не требовал, хотя и намекал часто, и левых всяких не водил... — он резко осёкся: — почти. — Это плохо? — почти искренне удивляется альфа. Он уже знает, что творится в чужой голове, но до чего же приятно слышать всё новые и новые подтверждения. — Отвратительно. Сначала я ненавидел тебя взаправду, а теперь по сей день вынужден придираться к мелочам, чтобы ты сдался. Откуда столько терпения? В глаза упирается злой влажный взгляд. Он правда собирается плакать из-за такого? — Я почти опустил руки, — не пытается отрицать Дазай. — Сдался я. А дальше молчат до того самого момента, пока не подъезжают к дому. Ворота, как обычно, открываются автоматически, а охранник встречает, чтобы отогнать машину в дальний гараж. Супруги стоят перед дверью, просто глядя друг другу в глаза. Очередная неожиданная схватка, на этот раз на визуальном уровне. Кто сделает первый шаг сейчас? Или «почти» Дазая через секунду станет «окончательно»? — Катись к чёрту, — рычит Накахара. Преодолевает расстояние между ними парой рывков — это два. Хватает мужа за плечи, резко дёргая на себя — это три и четыре. Обнимает. Пять. Тянет за собой в квартиру, стягивая верхнюю одежду, цепляется одной рукой за волосы на затылке, а вторую оставляет на плече; целует — и это шесть, семь, восемь. Чуя падает на кровать, дёргая мужа на себя. Девять. — Я люблю тебя, — признаётся он. На «десять шагов к чужому сердцу» у Дазая ушли долгие месяцы, а Накахара — талант, и справился за несколько минут. Осаму смеётся, рывком переворачивая омегу на живот. Тот зазывающе прогибается в пояснице. — Сегодня мой день рождения? — лукаво интересуется Дазай, опускаясь на колени перед кроватью. Проводит ладонью между чужих ног, сжимая иногда крайне чувствительную кожу, и именно из такого положения расстёгивает ширинку, с лёгкостью стягивает ниже по бёдрам свободные штаны. Целует поясницу над самым копчиком, цепляет зубами резинку трусов. Он заставит повторить признание столько, сколько вынужден был его ждать.