Ты найдешь меня под водой

      Прошедшая неделя обернулась адом для меня…       Я… Я уже давно потерял любые ориентиры… Не представляю, что мне делать и как дальше жить…       Обняв голые колени, я до боли в ребрах прижался к ним и подставил гуляющему по пляжу ветру свою спину. Насыщенно-синее небо с художественными мазками белых облаков казалось мне безрадостным и предвещающим одну только бурю… Чистый песок был идеально прогрет, но, словно толченое стекло, начинал пытать мои оголенные стопы, стоило мне сойти с большого лимонного покрывала. В последнее время мои ноги стали слишком чувствительны — ко всему: к дуновению ветра, к трению брюк, к прикосновениям Ленни… Я делаю вид, что все в порядке, но он начал подозревать неладное, ведь я больше не зову его к себе, когда матери не бывает дома; не остаюсь вместе с ним в школьном туалете после окончания уроков; не улыбаюсь… Осторожно достав из рюкзака, валяющегося рядом с еще парой, свой мобильный телефон, я украдкой взглянул на собственное отражение и выдавил кислую улыбку. Из-под разомкнутых губ показались клыки — нет, не четыре клыка, как у всякого человека… Что-то происходит с моими зубами: дальние, моляры, не претерпевают изменений, но передние, резцы, теряют добрую половину костного массива, стачиваясь в плоские треугольные акульи зубы… За несколько дней я успел приноровиться, но когда это только-только началось — до крови прикусывал язык, благо он заживал за считанные часы…       Уже… второй?.. Третий день я не сплю. Всякий раз по пробуждению я снова и снова оказываюсь в коконе из одеяла и неведомой слизи, окутывающей мои ноги с пугающей, лишь возрастающей изо дня в день настойчивостью… Пока я не сплю, этого не происходит… Когда мозг молил о пощаде, я ставил будильник на полчаса — только такую короткую дрему я и могу себе позволить, чтобы не сталкиваться с… с чем?.. С болезнью?.. Я прошерстил весь Интернет, копался в медицинских томах в библиотеке, но не нашел ни слова ни о чем подобном. Такой болезни нет… А раз так, значит, я поступил совершенно верно, не сходив в больницу, иначе бы надо мной давным давно уже проводили бесконечные опыты с целью выяснить, что же именно решило свести меня с ума…       Я допускал, что слизь — плод моего изнуренного учебой рассудка. Но проблема в том, что мама определенно видела ее тоже, пусть, хвала Господу, и не в таких чудовищных количествах: в начале этой кошмарной недели она вошла в мою комнату, когда я убирал вещи на очередную стирку — застала меня с комом из пододеяльника под мышкой и сжатой в кулак правой рукой, на пальцах которой было нечто вязкое и бликующее на солнце. Она не приглядывалась, сразу же, извинившись, вышла из комнаты вон, но ее взгляд явственно задержался на моем кулаке; вероятно, подумала, что я кончил в руку… Лучше бы это, ей Богу… Даже смешно, что раньше я переживал из-за поллюций и ненавидел их — насколько же проста была моя жизнь… А ведь поллюции, по идее, должны прекращаться с появлением сексуальной активности: выходит, их наличие в течение последних двух лет — и отношений с Ленни — тоже симптом?..       Высокая волна обрушилась на песчаный берег, заглушив своим шумом жизнерадостный смех Ленни и Кита. Первый, откидывая мокрые волосы с сияющего лица, пытался дотянуться до бежевой доски для серфинга, которую отнесло в сторону.       — Еще одна попытка? — донесся до меня веселый голос Кита. Ленни мотнул головой, наконец-таки дотянувшись до доски, и вместе с ней кое-как выбрался на берег. Кит же пожал плечами и отправился ловить следующую волну.       Строптивая доска, даже и не планирующая подчиняться Лену, рухнула в песок, вмиг обваливаясь в нем, как филе в панировке, и Ленни плюхнулся на покрывало справа от меня. Я натянуто улыбнулся, начал было хвалить его за все же имеющийся прогресс, но горло изнутри точно оцарапали невидимые когти, и меня забил мокрый кашель. Лицо Ленни потемнело.       — Может, оденешься, раз так и не вылечился от простуды? — заботливо спросил он.       — Мне будет жарко в футболке. Лучше прогреюсь на солнце: говорят, это полезно.       — Как знаешь, — нехотя согласился Ленни и придвинулся вплотную к моему плечу. Я знаю, сейчас он обнимает меня не столько из нежности, сколько из желания согреть насильно.       Вот только я, кажется, уже не нуждаюсь в подобном… Самая ледяная вода ощущается мною как теплая, умеренно прохладная, всего-то. Не мудрено, что я так долго мучаюсь от кашля… Он ведь связан с переохлаждением, правда?.. Пожалуйста, пусть будет так…       — Юн?..       — Да? — вздрогнул я.       — Ты очень много молчишь в последнее время… постоянно хмур, чем-то загружен… Расскажи мне.       Его пальцы ласково дотронулись до свежих бинтов, окольцовывающих мою шею, но боль не последовала. Эти глубокие порезы, чем бы они ни были, больше вообще не болели. Как-то раз, стоя перед зеркалом, я собирался с мужеством, задумав осторожно запустить палец под приподнятую кожу… но так и не решился…       Я не могу игнорировать то, что со мной происходит. Я не могу хоть как-то разобраться с этим. Мне не у кого просить о помощи. Все, что остается, так это… ждать… ждать, пока что бы это ни было не выпило всего меня?..       С каждой секундой думать было все сложнее, и вовсе не по вине внушительного недостатка сна. Мой взгляд намертво приковало к себе море. Ленни, время от времени обеспокоенно посматривающему на меня, могло показаться, что я гляжу на Кита, покоряющего волну за волной на своей доске, но в тот момент мне не было дела до него, как и до самого Ленни — похоже, впервые. Гигантский аморфный аквамариновый зверь облизывал песок, играл солнечными бликами, брызгался белоснежной пеной. Шум волн слышался песней, нашептываемой в самое ухо, и ее содержание можно было понять лишь душой. Она звала…       Горячие пальцы Ленни мягко скользнули от моего локтя до запястья, когда я встал.       — Идем домой? — поднял глаза Лен.       — Хочу искупаться. — Мобильный телефон, согретый моей нервной хваткой, упал на покрывало невредимым.       — Ты уверен?.. Не стоит заходить в воду, если себя плохо чувствуешь…       Он говорил абсолютно верные вещи, но я не слышал его — не слушал, отдавая предпочтение песне воды. Верный опекающий Лен так и не выпустил мою руку, и в море мы заходили вместе. Волны обнимали мое тело по шею, пропитывая бинты влагой и солью. Грубый материал, намокнув, натирал кожу при малейшем движении головы; пока Лен отвлекся на возглас довольного Кита, я высвободил правую руку и аккуратно снял с шеи самофиксирующийся бинт, который тут же, словно чудная плоская морская змея, скрылся из вида. Вода свободно хлынула под лоскуты кожи — я прикрыл веки, наслаждаясь разливающимся в груди умиротворением и затуханием боли в горле. Запах морской соли прочистил мое дыхание?.. Вероятно, так: не зря же ее добавляют в лекарства от насморка и прочего.       Солнце яркими белыми вспышками искажало поверхность глянцевых волн, и я повернулся спиной к Ленни, перекрикивающемуся с Китом. Капля воды сорвалась с намоченной черной пряди, скатилась на правую бровь: чтобы соль не попала в глаз, я поспешил вытереть воду. Случайно подушечки ладони прижались к лицу — я приготовился испытать жгучую боль, однако вместо слизистой глазного яблока кожи коснулась кожа… Я отчетливо видел собственные пальцы, ощупывающие поднятое веко! — поднятое и опущенное одновременно… У меня… вторая пара век?.. Прозрачная пара век, как у бобров! Да что со мной, мать твою, такое?!       — Юн?..       Нежные руки Ленни легли на мои плечи.       Меня трясло. Неконтролируемо — все силы уходили на то, чтобы не дать истощенному недосыпом телу разреветься в голос. Не дотрагивайся до меня, прошу!.. Ты делаешь только хуже!.. Твое участие не дает мне притвориться, что все в порядке, прикинуться нормальным, заверить самого себя, что ничего не происходит…       — Юн, что случилось?! — повысил голос Лен, и его пальцы до боли вжались в мою холодную кожу. — Юн, повернись немедленно!       Нет… Он увидит… Я не… Я…       — Юн, да что с тобой?!       Поняв, что я не собираюсь выполнять его приказ, Ленни оплыл меня. Ничтожное мгновение отделяло его от того ужасающего меня момента, когда зрение Лена сфокусируется на моих расширенных испуганных глазах, когда он увидит, какое я нечто… Мое сознание снова отключалось — мозг нуждался в покое: столько дней без нормального, долгого сна — посылаемые к мышцам импульсы были медленнее улиток. Но когда сознание теряет возможность адекватно управлять телом, вклиниваются инстинкты: раньше, чем Лен успел хоть что-то понять, я, подобно дельфину, рассек пучину своим телом, и высокая волна, будто призрачная лавина, накрыла место, где еще секунду назад стоял я.       Я видел все. Рассеивающиеся пузыри воздуха поднимались к волнующейся поверхности, обтекая мое лицо. Водные складки пожирали лучи, искривляли небосклон, посветлевший и в моих надежно защищенных от соли глазах. В нескольких метрах впереди резвилась группка красочных ромбовидных рыб, и я, не отдавая отчета, поплыл к ним, свободно разгребая толщу руками в собственном, извращенном брассе. Щиколотки не желали отрываться друг от друга, ноги двигались вместе, в едином плавном, изящном, невероятно мощном толчке. Я доплыл до бросившейся врассыпную морской живности за считанные секунды и, прижав руки к бокам, сделал круг, дабы вернуться. Лен плыл мне навстречу. Впервые я видел все те усилия, что прикладывало его тело, чтобы сопротивляться водной стихии, норовящей то потопить его, то вытолкнуть обратно к сухому воздуху и жаркому солнцу. Я помню, что и мои мышцы двигались так же, были в постоянном напряжении что здесь, что в школьном бассейне. Так почему же сейчас я не испытываю ничего, кроме расслабляющего покоя?..       Все это время внутренние веки были плотно сомкнуты, будь они неладны… И, кажется, для моего мозга какие-либо тонкости не представляли интереса: игнорируя поступающую зрительную информацию, он уверенно погружал в сон центр за центром. Внешние веки опустились в тот миг, когда мое тело коснулось теплого (лишь для меня) дна.       Я… умру под водой?.. Что же… это лучше… чем задыхаться от отказа легких…       Папа…