Flower Road

Вся последующая неделя проходит мимо Хосока. Он постоянно в делах: то ездит по разным учреждениям, собирая справки и документы, то составляет список нужных на первое время вещей, то видится с Бан Чаном, который, как и обещал, помогает абсолютно во всём. Последнее, если честно, даже «делами» назвать сложно. Хосок уже на данный момент может искренне и откровенно признаться самому себе, что общество мужчины ему с каждым разом приятнее. Более того, в один из вечеров, сидя на кухне и перепроверяя документы, он ловит себя на мысли, что скучает по Чану. Вот так легко и ненавязчиво Хосок впустил в свою сумбурную и отчасти разрушенную жизнь нового человека. И пока что ни разу об этом не пожалел. Бан Чан действительно помог ему со всем: привёл в танцевальную студию знакомого юриста, который быстро и без лишней бюрократии переоформил владельца с Хосока на Минхо (последний честно старался не так заметно светится от счастья, но получалось откровенно плохо), связался с друзьями в Бостоне и вплотную занялся переводом Чонгука в местную старшую школу, даже помог быстро и выгодно продать такой дорогой сердцу Ягуар. Хосок решил, что по прилёту сразу купит себе новый автомобиль. Чан настаивает на Мазератти, недвусмысленно намекая, что оплатит покупку сам. Но самое главное, Бан Чан помог Хосоку избавиться от ощущения пустоты. Какие-либо ощущения себя живым мертвецом канули в Лету. Мужчина старается как можно больше проводить времени с Хосоком, уделяет ему много внимания, продолжает ненавязчивый флирт, при этом не пересекая чужие личные границы. Хосок ему за это благодарен. Но больше всего он хотел бы сказать ему спасибо за то, что Чан просто находится рядом. Мягкой поступью он пришел в его жизнь и, кажется, окончательно решил в ней остаться. Хосок не хочет ничего торопить, желает оставить всё как есть и пустить своим чередом. Бан Чан, кажется, не против такого расклада событий. За это он Хосоку нравится ещё больше. Сейчас ранее утро. На часах семь ноль ноль. Хосок допивает кофе, пробегаясь глазами по списку, когда на кухню заходит Бан Чан. Вчера он помогал Чону с последними мелочами, поэтому задержался допоздна. Хосок не знает, почему предложил остаться. Бан Чан прекрасно знает, почему согласился. — Доброе утро, — говорит мужчина, и Хосок честно старается не подавать виду, что от хриплого голоса ещё не до конца проснувшегося мужчины, у него по спине бегут мурашки. — Доброе, — отвечает тот. — Шея затекла? — заметив, как мужчина растирает ту руками и кривится от боли, спрашивает. — Говорил тебе, ложись у меня, я сам бы лёг на диване. Он коротковат, а ты слишком высокий для него. — А для тебя? — игриво переспрашивает Чан, на что Хосок лишь смущается и возвращает своё внимание к списку. — Нормальный, — давит в себе кричащее «идеальный». — Вылет уже завтра. Нужно собрать чемоданы сегодня. Главное, ничего не забыть, — сам себе под нос бубнит Хосок. — Билеты у меня. Регистрация начнётся за два часа до посадки. Вылет в половине девятого, — говорит Бан Чан, заваривая себе кофе. — Я помню, — мягко отвечает Хосок. — Спасибо тебе ещё раз за помощь. — Мне не сложно, — легко бросает Чан, а Чон усердно делает вид, что не знает, как мужчина за последние пару недель отменил уже около шести важных встреч. — Помочь со списком? — Бан Чан, — Хосок откладывает блокнотный лист в сторону, — не хочу тебя никоим образом обидеть, но- — Но? — Уж свои джинсы с толстовками я в чемодан сложу как-то, сам. Мужчина понятливо улыбается и поднимает руки в защитном жесте. — По крайней мере, могу тебе зачитывать по списку, а ты будешь сразу перепроверять. Так выйдет быстрее. И так ты точно не забудешь ничего, — озвучивает предложение мужчина, предлагая пойти на компромисс. — Хорошо, — соглашается Хосок. Они выпивают ещё по чашке кофе, болтая о всякой ерунде. Хосок рассказывает несколько деталей о себе, даже делится какими-то забавными историями из детства, а Бан Чан же впитывает всё, как губка. Мужчина сохраняет каждый факт на подкорку памяти, чтобы ни в коем случае не забыть. Ему хочется знать всё. Даже самое неприятное. — С Юнги перед отъездом поговорить не хочешь? — как бы невзначай спрашивает Чан. — О чём? — напрягается Хосок. Мужчина пристального смотрит на него, надеясь, что ему не нужно говорить это вслух. Парень его не заставляет. — Я правда не знаю, нужно ли мне это, — Хосок зачёсывает волосы назад, откидывая голову, не замечая при этом, как Бан Чан тяжело сглатывает от вида чужой тонкой шеи. — Зачем? Ну вот серьёзно, — продолжает рассуждать парень. — Этим точно ничего не исправишь. Единственное, что выйдет из этого разговора — это то, что Юнги станет больно, когда я на него все вывалю. Обвинять я кого-либо не хочу и не собираюсь. Было и было. Точка, — Хосок проглатывает ком в горле, ибо в сознании всё ещё крутится заведённой пластинкой: Любимым больно не делают. Вопрос лишь в том, является ли Юнги всё ещё его любимым? Этот вопрос так кстати и задаёт Бан Чан. — Всё ещё любишь его? — голос мужчины звучит твёрже. Он хмурит брови, а Хосок усердно делает вид, что не замечает чужой ревности. Парень не знает. Он молчит несколько минут, обдумывая, пытаясь найти хотя бы что-то внутри, хотя бы одну причину сказать «Да». Но она отсутствует. — Нет, — отвечает в конце концов. В груди что-то ноет. Слабо так, почти незаметно. Напоминает о себе. Хосок чувствует старую боль, ощущает уже успевшие зажить шрамы. Вкус горькой обиды тоже отступает. Он и правда смог отпустить. Чан поджимает губы, но никак не комментирует. — Так, что там у нас с чемоданами? — переводит он тут же тему, приподнимая уголок губ. Хосок замечает это вскользь сказанное «нас», но не исправляет Чана. Под ребрами что-то отзывается на это простое слово из трёх букв. Что-то новое. Оно сильнее того старого, что в своё время ломало ребра изнутри. Хосок разрешает этому новому поселится в сердце. Он разрешает ему звучать. К двенадцати Хосок обнаруживает себя посреди гостиной с четырьмя чемоданами нараспашку, грудой вещей на диване и с несколькими папками документов в руках(на диване груда вещей, в руках папки с документами). К этому времени просыпается уже и Чонгук. Хосок откровенно рад, что младший брат сдержался и не проводил ночи в алкогольном опьянении, непонятно где и непонятно с кем. Единственное, что его мучает — крики, от которых Чонгук просыпается по ночам. Несложно догадаться, что его всё ещё истязают кошмары. Только они уже не о Хосоке, умирающем на руках своего младшего брата, и даже не о мертвых цветах на теле Тэхёна. Они просто о парне, которому Чонгук отдал своё сердце. Ему каждую ночь снится один и тот же ужас, самый настоящий кошмар, отогнать который никто не в силах. Чонгук видит Тэхёна в обнимку со своим истинным. Тот счастлив. А Чонгук наблюдает со стороны, пытаясь докричаться до своего возлюбленного. Вот только его никто не слышит. Он обессиленно продолжает наблюдать за чужим счастьем, а потом кричит от безысходности. От крика этого Чонгук и просыпается в холодном поту, каждый раз обнаруживая, что несколько горьких слёз скатились по его щекам, пока он отчаянно пытался что-то сделать. У Хосока от этих криков посреди ночи, каждый раз холод по спине. Он никогда не слышал, чтобы кто-то так кричал. В такие моменты он даже чувствует себя виноватым. И думая о том, что всё могло бы сложиться как-то иначе, видеть, как страдает от разбитого сердца младший брат — выше его сил. Слышать — тем более. Хосок перебирает в голове любые возможные варианты, в которых у Тэхёна с Чонгуком могло бы быть общее будущее, но каждый раз это заканчивается абсолютным ничем. Правда, в такие моменты у него мелькает мысль позвонить матери и спросить, как получилось у них с отцом. Но Хосок боится услышать, что те постоянно шли на риск. Он не позволит Чонгуку рисковать жизнью Тэхёна. Ни при каких обстоятельствах. — Что здесь происходит? — хмурится Чонгук, протирая всё ещё сонные глаза. Хосок пытается не замечать чёрных кругов у младшего брата под ними же. — Ну, вообще-то у нас завтра рейс. Надо бы собрать чемоданы. Присоединяйся, — отвечает Бан Чан. Чонгук не знает, что ему режет слух больше: нас или завтра рейс. — Не у нас, а у меня и Хосока, — поправляет его Чонгук. — Или ты успел стать частью семьи, а я не в курсе? — приподнимает он бровь. Хосок поджимает губы, отказываясь как-либо комментировать эту ситуацию. — Нет, конечно, я не часть семьи, — «пока» читается между строк. — Но я в любом случае лечу с вами. — Так может тебе лучше свои чемоданы собрать? — Чонгук сейчас звучит грубо и невежливо, но ему, честно говоря, глубоко плевать. — Или ты уже и вещи свои сюда успел перевезти? — Чонгук, — твёрдо говорит Хосок, оповещая его о том, что тот перегибает палку. — Всё в порядке, — добродушно улыбается Бан Чан. — Я понимаю твою неприязнь. Ты переживаешь за старшего брата, и это более чем нормально. Вот только, я не собираюсь делать Хосоку больно. У меня есть к нему чувства. И вполне серьёзные, — заявляет мужчина, а Чонгук наблюдает за тем, как брат заливается румянцем. — Чан, не надо. — Правильно, — говорит Чонгук. — Не надо, Чан. А ты? — он переводит взгляд на старшего брата. — Тебе Юнги было мало? Что ты молчишь? Тебе напомнить, как ты в реанимации валялся? — Чонгук заводится не на шутку. Он не понимает, откуда в нём взялась вся эта агрессия. Но остановиться уже не может. — Может хватит ложиться под тех, из-за которых ты в конце концов сдохнешь? А вот это было зря. Бан Чан хватает Чонгука за грудки быстрее, чем осознаёт, что он делает. — Ну давай, ударь меня за правду, — скалится Чонгук. — Чан, не надо, — встревает Хосок, становясь между ними. — Не смей говорить такую грязь о брате, — выплёвывает Чан. — Если ты бросил своего парня, разбив этим сердце и себе, и ему — это не повод срываться на нём. Не смог вынести ответственности — это не моя вина. И не Хосока. Чонгук ударяет мужчину в челюсть практически на автомате. — Ещё есть желание что-то сказать? Нет? Тогда я пошёл, — выплёвывает Чонгук. — Мне ещё чемоданы собирать. У «нас» же завтра рейс,— ядовито звучит в повисшей тишине. Чонгук громко хлопает дверью своей спальни. Он как заведённый носится по комнате, не понимая, как унять пожар внутри. «Завтра рейс» разъедает получше любой кислоты. Эти два слова обозначают точку невозврата. И Чонгуку очень не хочется до этой точки доходить. Он бьёт кулаком стену, открывая раны на уже почти заживших костяшках, вымещая на ней всю злость. Честно говоря, хотелось бы удариться головой. Так, чтобы до звёздочек перед глазами. Так, чтобы до темноты. Так, чтобы больше не встать. Чонгук дышит загнанным зверем, понимая, что легче не становится ни на грамм. Он только сейчас начинает осознавать, что, улетев завтра, уже никогда не увидит Тэхёна. И от мысли этой хочется застрелиться. Он устал скучать по Тэхёну. У него самая настоящая ломка. Все кости выламывает, внутренности выворачивает и болит, болит, болит. Ему от этой боли не убежать. От себя — тем более. Ярость отходит на второй план, уступая место отчаянию. Чонгук обессиленно падает на кровать, зарываясь лицом в подушку. Кричит туда же. Что есть сил и объёма лёгких. Ему хотелось бы сорвать голос. Парень понимает прекрасно, что даже если однажды их судьбы с Тэхёном пересекутся, то друзьями им точно не стать. Чонгук не сможет. С друзьями так не целуются. С друзьями так не спят. Друзей так не любят.Он проклинает всё, что между ними было. Проклинает ебанную кофейню и ебанный тыквенный латте. Проклинает Юнги, который помог организовать первое свидание. Проклинает себя. Через ещё несколько минут дыхание заканчивается. Он переворачивается на спину и трупом лежит на постели, пялясь в потолок и отгоняя от себя картинки их общего вместе. — Чонгук, — тихо окликает Хосок, заходя в комнату брата. — Я не хочу разговаривать. Уходи, — бросает тот, даже не поворачивая головы. Хосок присаживается на край кровати, не зная, что ещё сказать. — Я знаю, что ты не хотел. — Но ты всё равно идиот, — бурчит Чонгук. — Ты не понимаешь, — разводит руки старший брат. — Я был у врача. Соми сказала, что всё оказалось не так однозначно. Я могу вылечиться. Чонгук поворачивает голову недоумённо смотрит на брата. — Как это «вылечиться»? Такое не лечится. Хосок вкратце пересказывает ему то, что сказала врач. Чонгук остаётся непреклонным. — Всё равно риск. — Но, он мне-, — Хосок обрывается на полуслове. Он стискивает челюсти и сжимает руки в кулаки, набирая больше воздуха в легкие. — Бан Чан мне нравится, Чонгук, — говорит решительно. — И с ним я себя чувствую лучше. Чонгук хмурится и молчит. — Если из-за него с тобой что-то случится — я его убью. Голыми руками, — говорит Чонгук. — И мне похуй, что я сяду за это. Ты — единственное, что осталось в моей жизни. И я очень не хочу тебя терять, брат. Хосок молчит, понимая, что Чонгук не шутит. Совсем. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Чонгук привык к тому, что брату удаётся сдерживать свои обещания всегда.

***

К десяти вечера все чемоданы уже собраны и стоят у выхода. Чонгук ловит себя на мысли, что хотел бы обладать способностью останавливать время: слишком уж быстро оно бежит. Он понимает, что от этого не изменится ничего от слова совсем, но всё-таки пока Тэхён с ним в одной стране и в одном городе — дышать легче. Как только они сядут на борт самолета, Чонгук понимает, что он перейдёт границу. И обратно уже не вернётся. Ему бы в последний раз взглянуть на него. Пусть это неправильно, пусть это будет большой ошибкой, которая закончится тем, что он добьёт себя окончательно. Пусть. Он просто хочет увидеть эти карамельного цвета глаза в последний раз. Увидеть. И умереть внутри. Но Чонгук знает, что нельзя. Потому что если он убьёт этим себя, то убьёт и Тэхёна. Парень бесконечно рад тому, что с Тэхёном не осталось никакого способа связи. Ибо сейчас руки чешутся схватить телефон и набрать его номер, умолять о встрече. Он счастлив, что цифры наизусть не помнит. Потому что это был бы его летальный исход. Хосок заходит в комнату, чтобы проверить ничего ли не забыл забрать. Чонгук даже не притворяется спокойным. — Нервничаешь? Я тоже, — спрашивает брат, и тут же сам отвечает. — Но я уверен, всё будет в порядке. Чонгук похвастаться тем же — не может. — Поспи, время до самолёта ещё есть. Я тебя разбужу часов в пять. — Зачем так рано? — хмурится Чонгук. Будто его это и вправду волнует, и будто бы он сможет уснуть. — А вдруг пробки. А вдруг дорогу где-то перекрыли, и придется ехать в объезд. А вдруг ещё что-то, — начинает причитать Хосок. На лице младшего брата даже мелькает тень улыбки. — Ты сейчас — как мама, — говорит, а затем сразу же грустнеет. — Помнишь, как они собирались на самолёты каждый раз? — Чонгук не сдерживает тихого смешка, как и Хосок. — Отец сидел вечно на диване и спал, пока она носилась по квартире в панике. — Помню, — хмыкает под нос брат. — Суетливая она всегда была. Этого ей не занимать. Чонгук прикусывает губу, отгоняя мысли о родителях. Как бы сейчас хотелось материнского тепла. — Скучаешь по ним? — Иногда, — честно признаётся Чонгук. — Даже не помню, как они выглядят, — звучит слишком печально. — Зато помню, что отец жутко боялся перелётов. — Да, — вторит ему Хосок. — Я им звонил сегодня. Сказал, что у нас рейс. — И что? — Чонгук вскидывает одну бровь. — Они же всё равно в Японии. — Мама сказала, что они смогут вырваться и прилетят через неделю в Бостон. Отпуск типа, — добавляет старший брат, закусывая губу. — Даже не знаю, хочу ли я их видеть, — честно говорит Чонгук. Детская обида не затихнет в нём никогда. — Я тоже, — тихо говорит Хосок. Он поправляет Чонгуку непослушную чёлку и настаивает, чтобы тот хотя бы попробовал поспать. Затем выходит, оставляя брата в одиночестве. Разумеется, о сне нет и речи. Чонгук долго крутится в постели, понимая, что нормальный сон в ближайшие месяцы — это не про него. Под веками только глаза цвета жжённого сахара. Когда он проверяет время на телефоне уже почти одиннадцать. До рейса времени ещё полно. Чонгук встаёт с постели и начинает собираться, стараясь делать это максимально тихо. Хосок точно спит. Бан Чан — неизвестно. В глубине души Чон надеется, что тот уехал к себе. Парень, натянув на себя спортивные брюки и серое худи, тихо пробирается в коридор. Но, увидев, что в гостиной так и горит тусклым светом торшер, замирает на месте. Выбора нет — ему в любом случае кровь из носу нужно успеть сегодня в скейт-парк. Не может увидеть Тэхёна — так хотя бы в последний раз полюбуется «Звёздной ночью». Он украдкой проходит по коридору, но всё равно не остаётся незамеченным. — И куда ты собрался? — спрашивает Бан Чан, не отрываясь от документов. Чонгук вжимает голову в плечи, в бессмысленных попытках спрятаться. Мужчина сидит на диване и читает какие-то бумаги. — Почему ты ещё здесь? — спрашивает Чонгук. — Работа, — вертя рукой, в которой зажаты документы, говорит Чан. — Так куда ты собрался? Чонгук жуёт губы и прячет руки в кармане толстовки. — Какая тебе разница вообще? Ты мне — никто, — откровенно грубит Чонгук. — Мне надо. Я буду через час. Максимум полтора, — резкими фразами говорит. Но от чего-то смягчается, — Пожалуйста, не говори Хосоку, — смотрит так умоляюще, будто это не он ещё утром оставил на лице мужчины синяк. Чонгук вообще не понимает, почему что-то просит у Бан Чана и объясняется. Наверное, потому что этот мужчина, так неожиданно появившийся в их с братом жизни, что-то для Хосока значит. — Я тебя подвезу. Всё равно надо заехать за своими вещами, — говорит свой вердикт Бан Чан, складывая документы в папку. — Я не маленький, — звучит озлобленно. — Сам разберусь. — Ага, — бросает мужчина, всем своим видом, давая понять, что он думает по поводу этих высказываний. Уже сидя в Ауди Бан Чана, Чонгук задумывается, так ли тот плох. К Хосоку относится вроде бы хорошо. Да и подлецом не выглядит. Но всё-таки решает воспользоваться случаем. — Прости за синяк, — решает изначально извиниться. — Но. — Но? — переспрашивает мужчина, заводя автомобиль. — Обидишь Хосока — яйца оторву, — говорит, глядя глаза в глаза. Бан Чан взгляд не отводит, не тушуется. Выдерживает достойно чужое давление. — Не обижу, — твёрдо говорит мужчина. — Я в твоего брата влюблён. Чонгук долго выискивает на дне чужих зрачков ложь, хотя бы какое-то доказательство того, что тот блефует. Но тщетно. — Тогда поехали. — Куда? — Бан Чан снимает машину с ручника, включает первую передачу и жмёт на газ. — Скейт-парк. По дороге объясню, как ехать, — на этих словах, Чан кивает и выезжает со двора.

***

Первая мысль, которая возникает у Чонгука, когда он воочию видит «Звёздную ночь», — как можно скорее уехать обратно. Он правда думал, что это поможет, что станет легче. Что таким образом сможет попрощаться. Вот только почему так тянет внутри? Почему так хочется кричать? Чонгук вспоминает собственные слова. И если мы неистинные, то пусть Вселенная нахер пойдёт. Примерно это он и делает. Чонгук подходит к стене, касается пальцами уже давно высохшей краски, ощущает подушечками пальцев шершавость бетона. Замечает пятна собственной крови, засохшей на картине. Чонгук зависает на какое-то время, всматриваясь в них. А затем делает то, что уже вошло в привычку за эти две недели. Он колошматит стену, что есть силы, упуская тот момент, когда начинает плакать. Слёзы отчего-то кажутся такими горькими сейчас, словно самый настоящий яд. Он под кожей у него растекается, заменяя кровь в венах. Но Чонгук остановится не может. Уже совсем обессиленно кулаками по картине мажет, словно кровью нанося новые мазки, дополняя шедевр Феликса. Чонгук задыхается от переполняющих его эмоций. Грудную клетку сжимает так, что сделать хотя бы глоток воздуха кажется чем-то нереальным. У него душа сейчас — осколки. — Иди нахер! — кричит не своим голосом, что есть мочи и срывается на откровенные рыдания. Даже не чувствует рук чужих, которые пытаются его от стены оттянуть. Кулаки в мясо. Как и он сам. — Иди нахер! — повторяет снова. А затем ещё и ещё, пока голос не срывается окончательно. Если бы не Бан Чан, удерживающий его сейчас, Чонгук бы рассыпался здесь на мелкие осколки, осел бы пеплом на собственном пепелище. Похоронил бы себя здесь. Он не чувствует боли в руках, хотя те все в крови. Вся его боль под ребрами собралась. Концентрированная, густая, высшего сорта. Он ею захлёбывается. — Посмотри на меня! — трясет его Чан. — Чонгук, успокойся! Не рви себе душу. Хватит! — он в его руках будто тряпичная кукла. Так же парень себя и ощущает. Мужчина, крепко держа Чона за плечи, тащит его к автомобилю. У Чонгука почти не осталось сил сопротивляться. Он бы выбрал любую другую пытку для себя. Отказался бы от всего другого в мире. Даже от Хосока, ведь теперь у того есть Бан Чан. У Чонгука же — только зияющая чернотой дыра. Он чувствует себя совершенно одиноким в этом полном несправедливости мире. И единственный, кто может пустоту эту заполнить, никогда к нему не вернется. Чонгук не помнит, как они приехали домой. Он будто в тумане находится, пока позволяет Чану смывать кровь с рук, стоя в ванной комнате. — Что ж ты наделал то?.. — тихо говорит мужчина, подставляя чужие разбитые кулаки под воду. — Полюбил, — говорит будто в бреду. Чонгук послушно сидит, пока Чан обрабатывает его раны. Он молчит и смотрит будто сквозь. В никуда. Мужчина оставляет его в комнате, убедившись, что они не разбудили Хосока. Говорит, что вернётся домой через полчаса, уезжает за вещами. Чону всё равно. Потому что через несколько часов Чонгук домой не вернется уже никогда.

***

Тэхён приезжает в Сеул только к часу ночи. Дорога из Тэгу, занявшая два часа, совсем не была утомительной. Но всё-таки, он бы не хотел приезжать так поздно. Утром нужно идти в университет, пока его окончательно не отчислили. А с учётом того, что он приехал только после полуночи, это означает, что дома будет минимум в два. Если не позже. Тэхён просто хочет заехать ещё в одно место. Он выходит из вагона на перрон, таща в одной руке небольшой чемодан, и выискивает глазами друзей. Те настояли, что хотят его встретить. Тэхён искусно сделал вид, что поверил. Они ведь просто хотели, как можно скорее убедиться в том, что он вообще жив. Если это можно назвать жизнью. Сделав буквально несколько шагов по перрону, Тэхён осознаёт, что не нужно было возвращаться. Он не хочет больше жить в Сеуле. Не хочет видеть город, в котором он погиб. Тэхёну казалось, что он всё сможет выдержать. Ровно до того момента, пока днём на костяшках снова не расцвели розы. Мама долго успокаивала Тэхёна и никак не могла понять, почему тот так сильно страдает. Парень никогда бы не смог объяснить почему. Он вырывал из себя цветы, наплевав на физическую боль, ибо душевная всё равно была сильнее. Кровавые лепестки были будто насмешкой. И Тэхён смеялся. Истерически. Ты сильно хотел цветов?

Так подавись же ими.

И Тэхён давился. Ему нутро выворачивало наизнанку от одной мысли, что он связан с кем-то другим. Не с Чонгуком. Тэхёна и сейчас разрывает. У него в груди будто бомба взорвалась, заложенная туда родными руками. Тэхён — один сплошной ошмёток. Это всё, что от него осталось. Ему плевать, задело ли взрывом кого-то ещё, плевать заляпало ли кровью кого-то вокруг. Главное — что рядом нет Чонгука. Даже не подозревая, что они в этом взрыве погибли оба. — Ну как ты? — осторожно спрашивает Чимин, обнимая друга. Тэхён просто смотрит на Пака. И смотрит так, что тот в ответе более не нуждается. — Вообще никак не попустило? — спрашивает Юнги. От того, как Тэхён качает головой из стороны в сторону, Мин заламывает брови и крепко стискивает челюсти. Пока идут до такси никто ничего больше не говорит. По крайней мере, так кажется Киму, ибо он полностью уходит в себя. Тэхён вопит внутри. Ему только на мгновение показалось, что стало легче, что жить дальше можно. Но нет. Он не живёт. Он умер в тот день, на кухне, перед Чонгуком. И оживить себя — уже не сможет никак. Ким краем уха слышит, как Чимин называет их адрес водителю. И наконец открывает рот. — Нет. В скейт-парк, — получается хрипло. До Юнги доходит сразу. — Тэ, не надо. Будет только хуже. — Я хочу это увидеть своими глазами. Больше никто не спорит. Тэхён всю дорогу в поезде рассматривал фотографию «Звёздной ночи», не в силах отвести взгляд. Он каждую деталь уже наизусть выучил, впитал каждый неровный штрих неизвестного художника. Выставка только для него. Персональная. Тэхён решил, что на эту выставку он явиться обязан. Он опускает окно в машине полностью, вдыхая теплый ночной воздух. Почти середина лета. Только воздух этот сейчас ему кажется газом ядовитым. Отравой, которая легкие изнутри выжигает, во все внутренности въедается. Даже в мышцу под ребрами. Тэхён искренне был убежден в том, что там уже уничтожать нечего. Но, наверное, эта боль в нём навсегда и навечно. Она в Тэхёне поселилась, заняла почётное место, где-то рядом с Чонгуком, села на трон и расположилась в нём навсегда. Тэхёну кажется, что та издевается над ним, проверяет его на выдержку. Ким готов признаться в том, что не выдерживает. Проверка провалилась. Но к картине всё-таки приезжает. Бросает себе вызов. Идёт на поводу у боли, соглашаясь сыграть в её игру и по её правилам. Он наивно надеялся, что сможет хотя бы так приблизиться к Чонгуку, хотя бы на секунду ощутить его присутствие рядом. Возможно, у него получится. — Ты уверен? — спрашивает Чимин, обнимая Тэхёна за плечи. — Нет, — честно отвечает тот. Водитель высаживает их у входа в парк, говоря, что дальше проехать не может. Никто не спорит. Тэхён идёт нарочито медленно, растягивая далеко не удовольствие. Кажется, он уже начинает бредить, когда в ночной тиши слышит чей-то отчаянный крик. И голос этот так похож на родной. Тэхён замирает на месте, прям посреди одной из троп. Ему душу разрывает от чужого крика. Парень чувствует себя так, будто его под дых бьют. Тэхён присаживается прямо здесь, посреди дороги, не в силах больше держать себя на ногах. В ушах застыл крик. Иди нахер! Тэхён сглатывает шумно и думает о том, что благодарен тому, кто кричит. Тот рвёт глотку за них двоих, даже не догадываясь об этом. Иди нахер! — Господи, — бормочет Юнги, присаживаясь рядом. — Мурашки по коже. Тэхён не согласен. Это уже не мурашки. Это — снять кожу по живому, оголить белые кости, разорвать себя в ничто. И Тэхёна разрывает. Особенно тогда, когда на руках начинают пробиваться розы. Он даже не вскрикивает, не всхлипывает и не морщится. Просто молча наблюдает за тем, как кровавые лепестки наружу рвутся. Тэхёну хотелось бы так же. — Да сколько можно! — кричит обессиленно, вырывая побеги из-под кожи. — Не хочу я этой истинности, не нужна мне эта связь! Отъебись от меня! Где-то на фоне всхлипывает Чимин, прижимая ладонь ко рту. Даже Юнги тихо матерится под нос. — Твой истинный, видимо, очень любит бить кому-то морды. Или стены. Тэхёну плевать, что он там любит. Он его не искал и искать не будет. Не может ничто кого-то искать. Тэхён потерял сам себя в родных темных глазах ещё очень давно. И вернуть никогда не сможет. — Мне похуй, — в сердцах бросает Тэхён, поднимаясь на ноги. — Я сюда не за этим приехал. К «Звёздной ночи» шагает уверено. Будто через поле битвы проходит, пробирается через трупы и выжженную землю. Каждый шаг — отдача, каждый следующий — маленькая смерть. Но Тэхён не останавливается. Он идёт прямо, не оглядываясь по сторонам. Когда видит картину издалека — что-то внутри умирает. Возможно, сам Тэхён. Окончательно и бесповоротно. Он так уверено приближался, надеясь на то, что выдержит всё. А сейчас стоит, пеплом на бетон опадая, и не понимает, как продвинуться вперёд хотя бы на миллиметр. Кажется, проходит целая вечность, пока он тащит своё бездыханное тело к стене. Он волочит ноги и вообще не понимает, как до сих пор на них стоит. Подойдя к «Звёздной ночи» осматривает её, запрокинув голову, и не может поверить, что это — его новая реальность. Тэхён несмело поднимает руку и касается стены холодной. Проводит ладонью по шероховатой поверхности, ощупывает так, будто та живая. Вполне возможно, что так и есть. Потому что помимо высохшей краски под пальцами обнаруживает свежие следи крови. Та ещё теплая совсем. Кому-то явно не понравилась картина. Либо понравилась слишком сильно. Прям как Чонгук Тэхёну. И то, и другое запало в сердце навсегда. И теперь либо смирится с этим, либо не жить. Киму на мгновение кажется, что он Чона даже ощущает сейчас. Будто под подушечками пальцев не шероховатая бетонная поверхность, а тёплая родная кожа. Будто это — кровь Чонгука. Будто ему больно так же, как и Тэхёну сейчас. — Даже стена кровоточит, — шепчет себе под нос, а затем улыбается. Безумной, кривой, уродливой улыбкой. Он ловит себя на мысли о том, что тоже не против истечь кровью. — Тэхён, пойдём, — говорит Юнги, касаясь его плеча. — Тебе не надо тут находится. — Это моя персональная выставка, — бормочет. — Это всё — для меня. И я хочу насладиться. Тэхён упивается болью, продолжая осматривать картину. Та действительно словно живая. Он слышит её тяжелые вздохи, её тихий вопль, который почему-то так похож на его собственный голос. Парень не сразу понимает, что вопит здесь именно он. — Всё, хватит! — громко говорит Юнги. Чимин даже не пытается скрыть слёз. — Пожалуйста, ТэТэ, не надо. Поехали домой, — умоляет Пак. Тэхёну кажется, что он только что свой дом нашёл, здесь — у подножия этой картины. Оттаскивает его, наверное, Юнги. Тэхён не уверен. Он не может увести взгляда от «Звёздной ночи». Та застыла у него перед глазами. Пока едут в такси, он всё также улыбается. Всё той же безумной улыбкой, которая на оскал больше похожа. Он не понимает от чего ему так весело. Может, просто ощутил всю иронию? Прочувствовал на себе? Скорее всего. Тэхён приходит в себя, когда автомобиль тормозит у кофейни. — Присмотри за ним, ладно? — говорит Юнги Чимину, а Ким не понимает, что происходит. — Я не могу поехать с вами, хоть убей. И так закрыл кофейню на полчаса, по итогу приехал через полтора. Если Джин узнает — он меня убьёт. — Всё будет нормально, — отвечает Чимин. — Если что, я позвоню. Юнги наклоняется к Чимину, целуя того напоследок. Тэхён наблюдает за всем этим через зеркало заднего вида, так как сам едет на переднем сидении рядом с водителем. Даже зависти не чувствует. Он уже не чувствует ничего.

***

— Дай угадаю, ты вообще не спал? — спрашивает Хосок, усаживаясь на переднее сидение. Чонгук не думает, что тот хочет знать ответ. Он себя ощущает призраком. Он не здесь, не в этой реальности. Чонгук отказывается в ней существовать. — А с руками что опять? — этот вопрос брата тоже остаётся без ответа. — Оставь его, — говорит Бан Чан, заводя мотор. Наверное, они обмениваются между собой какими-то знаками и взглядами, поскольку Хосок брату больше ничего не говорит. Даже если бы говорил, Чонгук всё равно не ответил бы. Ему больше сказать нечего. Он натягивает капюшон толстовки до кончика носа и засовывает руки в карманы спортивных брюк, откидывая голову на спинку сидения. Рядом рюкзак, усеянный любимыми значками. Ручная кладь. — Паспорт не забыл? Чонгук молча пожимает плечами. — Проверь, пожалуйста. Чонгук расстегивает молнию на рюкзаке и шарит во внутренних карманах. Достает оттуда паспорт и показывает брату. — Хорошо, — говорит тот. — Можно ехать. Нельзя вопит сознание. Но автомобиль всё равно трогается. Чонгук ищет наушники в рюкзаке, но находит там нечто другое. — Бля-я-я, — протягивает он тихо, но его всё равно слышат. — Что такое? — спрашивает Бан Чан. Чонгук достаёт из рюкзака ключ. — От кофейни. Я забыл отдать, — говорит он. Чан мельком смотрит на наручные часы. — Хорошо, что раньше выехали. Успеем завезти. Говори адрес. Чонгук не знает, кто сейчас вместо него работает в ночные. Но ему, честно говоря, всё равно. Доезжают минут за десять. Он выходит из автомобиля, сжимая металлический ключ в кармане. Тот жжёт ладонь, напоминая о прошлой жизни. О жизни в принципе. О том, что было «до». — Чонгук? — ошарашенно спрашивает Юнги, застывая за барной стойкой с тряпкой в руках. — Что ты зд- — На, — Чонгук бесцеремонно бросает ключ на стойку. Он думал, что уйдёт сразу же. Но с Юнги Чон не виделся с того самого дня, как Хосок попал в больницу. Так что он желает вдоволь насмотреться. — Ничего не хочешь сказать? — спрашивает Чонгук, прищурив глаза. — Например, что? — в той же манере отвечает Юнги. — Могу сказать только то, что нихуя тебя не понимаю. Ты сломал его. Понимаешь ты это или нет? — звучит резко. Чонгук смотрит безотрывно в лицо человека, которого считал другом. Да как он смеет?! — А ты никого не сломал, нет?! — Чон бьёт руками по стойке, от чего Юнги отшатывается назад. — Что ты несешь? Ты себя слышишь вообще? — Главное, чтобы ты меня сейчас услышал, — шипит Чонгук. Да, он обещал брату молчать. Но Чонгук так не может. — Если я узнаю о том, что ты хотя бы попробуешь с Хосоком связаться — ты покойник. Не смей ему звонить. Не смей ему писать. Никогда. Забудь о моём брате. — При чём здесь Хосок вообще? — Юнги начинает злиться. — А ты, когда спал с ним, думал вообще о последствиях? Хотя бы иногда задумывался о том, чем это может для него обернуться?! Юнги молчит. На лице — ни одной эмоции. — Я перестал спать с Хосоком, как только увидел первые серые герберы, — отвечает честно сейчас. — Я вовремя остановился. — А он нет! И ты виноват в том, что он вынужден бросать всю свою жизнь и улетать в Штаты, — Чонгук тычет пальцем в Юнги, даже не пытаясь скрыть свою злобу. Первое, на что обращает внимание Мин — бинты. Много бинтов. Перевязка явно свежая. — Это не моя вина, что он в меня влюбился, — Юнги не пытается оправдываться или защищаться. Он просто говорит, как есть. Чонгук понимает, что тот прав. Но принять такую правду всё равно не может. — Ты правда думал, что я ничего не знаю и не понимаю? — сужает глаза Юнги. — Что бы изменило, скажи я ему об этом? Или ты хотел, чтобы я окончательно разбил ему сердце?! Мы друзья и точка. Не лезь. — Какой же ты- — Кто? — нападает Юнги. — Тварь? Монстр? Чудовище? Посмотри на себя! Ты морально уничтожил Тэхёна. И себя тоже, — добивает его Юнги. — Улетаешь вместе с братом? Лети. От себя не убежишь. От правды тоже. Ты полюбил его, а он полюбил тебя. Только разница в том, что из вас двоих доминант — ты. Но ты струсил. Ты поэтому его бросил, да? — Я его не бросал! — кричит Чонгук. — Я его спас, — шепотом добавляет. У Юнги начинает работать мыслительный механизм в голове. Бинты. — Ты сделал так из-за Хосока, — сам себе говорит. — Ты побоялся, что с Тэхёном будет тоже самое, — Юнги выходит из-за стойки, подходя ближе к Чонгуку. Он смотрит ему прямо в глаза, находя на их дне подтверждение своим словам. — Ты сделал это ради него, — утверждает. Чонгук хватает Мина за ворот футболки и приподнимает. — Только попробуй ему сказать, — шипит прямо в лицо. — Я тебя точно закопаю. Пусть лучше считает меня последней мразью, чем узнает правду. Юнги плевать на агрессию Чонгука. У него наконец пазлы в голове в одно целое собираются. Он обращает ещё больше внимания на руки парня, перевязанные марлей. Очередная догадка вспышкой простреливает в мозгу. — Что это? — Юнги сбрасывает с себя руки Чонгука, хватая того за запястья. — Что это?! — повторяет громче. — Надо было разбить кулаки о твоё лицо, а не об ебанные стены! — у Чонгука пелена перед глазами красная. — Что ты сейчас сказал? — бледнеет Юнги, отпуская Чонгука и делая шаг назад. — О… стены? — щёлкает в голове моментально. — Твою мать, — выдыхает Юнги, зачёсывая волосы назад. — Слушай меня внимательно, — ему требуется ещё ровно две секунды, чтобы всё понять. — Всего один вопрос. Ты разбивал кулаки сегодня? — Какая разница, — плюётся желчью Чонгук. — Да или нет?! — теперь за грудки хватает Юнги. — Что с того, если да?! — О, Господи, — шепчет Юнги. — Тэхён твой истинный, — он трясёт Чонгука, пытаясь привести его в чувства. — Слышишь меня? Он твой саб! — Ты поиздеваться на прощание решил, да? — Чонгук не верит ни единому слову. — Решил сделать больнее? Этого не может быть! Это не так! И ты это, сука, знаешь! Юнги понимает, что добиться сейчас чего-то от парня — невозможно. Тот поверит только, если сам увидит. — Что у вас здесь происходит? — влетает в кофейню Хосок. — Привет, Юнги. — Привет, — говорит Мин. — Ничего, всё нормально. — Чонгук, у нас самолёт. Надо ехать. — Уже иду, — говорит Чон, не отрывая взгляда от Юнги. Хосок хватает брата за плечо и уводит в сторону выхода, пока Мин в ускоренном режиме соображает, что делать. — Во сколько у вас рейс?! — спрашивает вдогонку, выходя следом. — Тебе какая разница?! — тут же кричит Чонгук. — Не надо! — повышает голос Хосок. — Сел в машину. Сейчас же, — под напором брата Чон сдаётся, садясь в автомобиль и матерясь себе под нос. — В пол девятого, — отвечает Хосок Юнги. — Хочешь прийти проводить? — Типа того, — бормочет Мин, проверяя время на телефоне. Половина шестого утра. — Кстати, мог бы и сказать лучшему другу, что уезжаешь навсегда, — не может сдержаться от упрёка. — Прости, дорк, забегался. Совсем забыл, — врёт Хосок. — Мы же всё равно на связи. — Конечно, — кивает Юнги. — И ты меня прости. За всё, — смотрит прямо, взгляд не уводит. — Удачного перелёта. Извини, мне пора, — бросает Мин, скрываясь в кофейне. Автомобиль уезжает, а Юнги поспешно набирает Чимину, попутно снимая фартук и закрывая Magic shop. — Извини, Джин, но есть дела важнее кофейни, — говорит сам себе. — Да, Юнги, — голос у Чимина разбитый. — Буди его. Сейчас же, — говорит Юнги, выключая везде свет. — Мы и не спали, — устало тянет Чимин. — Сидит в окно смотрит всё это время. Даже есть отказывается. А что случилось? — Не важно, — отмахивается Юнги, опуская роллет. — Я сейчас вызываю такси, буду через пятнадцать минут. Собирай его. Встретимся на улице, — объяснять времени действительно нет. — Куда собирать? Зачем? Что случилось? — вопрос за вопросом задаёт Чимин взволновано. На фоне слышно, как он начинает шевелиться. — Чонгук улетает через несколько часов. Мы едем в аэропорт. — Зачем? — не понимает Чимин. — Они истинные, — на одном выдохе говорит Юнги, сам не веря в то, что произносит. — Что? — Всё потом! Давай быстрее, — Юнги отключается, сразу же начиная вызывать такси. Да, Мин поступил подло с Хосоком, позволив чувствам друга разрастись до трагедии. Но больше трагедий Юнги не допустит. Если есть хоть какой-то шанс, что эти двое истинные, он сделает всё, что в его силах. Он должен успеть.

***

Юнги проверяет время постоянно. То неумолимо бежит вперёд, накаляя нервы до предела. — Да где они, блять?! — парень матерится в сердцах, быстро скуривая сигарету и ожидая у машины. Чимин с Тэхёном должны выйти с минуты на минуту, но от этого не легче. Из переживаний его вырывает телефонный звонок. — Он не хочет! — кричит Чимин. — Что значит не хочет? Объясни ему, — в том же тоне отвечает Юнги. — Я объяснил. Ещё больше противится, — раздосадовано лепечет Чимин. — Дай ему трубку, — решительно говорит Юнги, делая глубокую затяжку. — Тэхён! Тэ, ты меня слышишь? — Да что вы хотите от меня? Оставьте меня в покое, — голос как у мертвеца. — Я не поеду. Не хочу. Не буду. — Он твой истинный, Тэхён. — Не издевайся, пожалуйста, — шепчет тот. — Не давай мне надежду. Ты же знаешь, что это неправда. — Послушай меня, — рычит Юнги. — У него руки разбиты ровно в тех же местах, где у тебя появлялись цветы. Это не совпадение, Тэхён. Ты слышишь меня? — Юнги очень хочет, чтобы услышал. Вообще, если бы полгода назад кто-то сказал Юнги, что он будет всеми силами бороться за чужие отношения — он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Мин никогда не лез в чужие души и не пытался исправить чужие ошибки. Но что-то в нём за эти полгода поменялось. Во всех них. Юнги не знает, что именно, но чувствует — иначе поступить не может. Если он сейчас единственный, кто может помочь двум заблудшим душам — он это сделает. И плевать на принципы. В этой жизни есть что-то поважнее их. Например, настоящие и искренние чувства. — Что ты сейчас сказал? — тихим шелестом переспрашивает Тэхён. — Это правда, — резко говорит Юнги, одним щелчком выбрасывая окурок. — Вы истинные. Он — твой доминант. Ты — его сабмиссив. — Я ему не нужен, — звучит заевшей пластинкой. — Не. Нужен. — Очнись, сука! — кричит Юнги. — Он пытается спасти тебя от последствий связи с неистинными! Что с фактами и реальностью не стыкуется. Таких совпадений не бывает. — Но этого не- — Собирайся, мать твою! — Юнги устал каждому доступными словами разжевывать очевидные вещи. Тэхён сбрасывает трубку, а через две минуты вместе с Чимином выбегает из подъезда. — Что ты ему сказал? — удивленно спрашивает Чимин, усаживаясь в такси вместе с ними. — Я всегда знаю, что сказать, — подмигивает ему Юнги. — Я же волшебный бариста, помнишь? Я всегда знаю, чего хотят люди. Даже если то, чего они хотят — обыкновенный трёхэтажный мат. — Мы успеем? — нервно спрашивает Чимин. — Будем надеется, что да, — отвечает Юнги. — Уважаемый, — обращается он к водителю, — мы очень сильно спешим в аэропорт. На рейс опаздываем, — таксист недоумённо смотрит на Юнги, понимая, что не видел ни одного чемодана. — Плачу в пять раз больше, — выдвигает железный аргумент Мин. Этого оказывается достаточно. — Крепче держитесь, — отвечает водитель, нажимая на газ. Держаться приходится действительно крепко. Юнги не знает, с каких гонок сбежал этот мужчина с седыми усами, но то, что ему приходится двумя руками ухватиться за сидение — это факт. Мин безотрывно смотрит на часы на приборной панели. Начало седьмого. — Во сколько у них регистрация? — спрашивает Чимин. — Наверное, как обычно. За пару часов до вылета, — если они не успеют, до того, как Чонгук с братом пройдут регистрацию — то всё потеряно. — Вылет в пол девятого. Так что через пятнадцать минут. — О Боги, — выдыхает Чимин. — Быстрее можно? — Ребята, стараюсь, как могу, — отвечает водитель. Они пролетают по ещё пустым дорогам Сеула на такой скорости, что кажется ещё немного, и автомобиль взлетит. Но главное сейчас — не опоздать. Тэхён чувствует, как всё внутри трясется, а сердце кульбиты совершает. Он не позволял себе надеяться всё это время. Но стоило только Юнги сказать что-то о кулаках и цветах — в голове тут же всплыли слова Пак Минсу. Подруга рассказывала ему интересные факты из того, что изучает в университете, даже не подозревая о том, что это может спасти чью-то жизнь. Тэхён мысленно благодарит её за всё то, что она ему рассказала и честно, по-детски наивно, верит. Даже если не нужен. Даже если совсем. Чонгук нужен ему. И этого достаточно. У него внутри расцветает всё от одной только мысли, что это может оказаться правдой. Что Приобретённая истинность, которую Тэхён назвал полным бредом ещё неделю назад — действительно может существовать. Отчасти, Тэхён очень боится того, что Юнги что-то перепутал или выдумал. Даже допускает мысль о том, что другу могло всё это показаться. Но в одном Тэхён с ним согласен. Совпадений не существует. У Кима всё обрывается внутри, когда они попадают в пробку за пару километров от аэропорта. Очередь из машин, которая тянется до самой парковки не продвигается вообще. — Я сделал всё, что мог, — говорит водитель. — Выходим, — командует Юнги, отдавая деньги, как и обещал, оплачивая проезд в пять раз больше. — Будешь должен, — бросает Киму. — Буду считать, что Чимин вернул мне долг, — в той же манере отвечает Тэхён, переходя на бег. Юнги переводит недоуменный взгляд на своего сабмиссива. — Потом, — говорит Пак, вспоминая свою пьяную поездку на такси и видео, которое до сих пор хранится в памяти телефона. — Какой терминал? — спрашивает он, тем самым повергая Юнги в ступор. Парень так и застывает на дороге между автомобилями. — Я-, — Юнги заикается. — Я не знаю. И в этот момент застывают все. Чимин подходит к своему истинному, обхватывая его лицо двумя ладонями и заглядывает прямо в глаза. — Времени нет. Соберись. Ты самый умный из всех людей, которых я знаю. Думай, Юнги, — заговорщицки шепчет Чимин. — Отправление в Штаты с какого терминала, ну же? Хосок постоянно летал в Штаты, в командировки, ты должен знать, — говорит Пак. — Я правда, — Юнги даже задыхается на секунду. — Я правда не знаю. — Стоп, — говорит Чимин, не отрываясь от Юнги. — Хосок. Джей-Хоуп. Командировки в Америку. У меня же есть фотки с ним с аэропорта! Его же постоянно снимали, — разговаривает сам с собой, сразу же доставая телефон из кармана и ища фото. — У тебя есть фото Хосока из аэропорта? — приподняв одну бровь, спрашивает Юнги, выйдя из оцепенения. — Я его самый большой фанат, — на одном вдохе говорит Чимин, в ускоренном темпе листая галерею. — Нашёл! — кричит победно. — Второй. Второй терминал! Тэхён ещё никогда так сильно не радовался тому, что Чимин когда-то фанател от Джей-Хоупа настолько, что сохранял все его фото в телефоне. Даже из аэропорта. Ким бежит из последних сил. Последний раз он так бежал на школьном марафоне в средней школе. Сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Но его надо бы поберечь. Тэхёну ещё нужно подарить его Чонгуку. Ему всё равно на то, что дышать буквально нечем, всё равно, что лёгкие жжёт от столь ускоренного бега. Тэхёну откровенно плевать, что он ног уже не чувствует. Ему главное успеть. Во чтобы то не стало. Как только они забегают внутрь, Юнги сразу же спешит к табло. — Боже, какой у них рейс?! — Ищи по времени, — подбегает Тэхён следом, загнанно дыша. Юнги водит пальцем по экрану, находя нужные цифры. 8:30. Пять рейсов в это время. Один в Токио, второй в Пекин и остальные три в Штаты. Лас-Вегас, Вашингтон и Бостон. Какой из них? — И куда? — растеряно спрашивает Юнги скорее у самого себя, попутно вспоминая всё, что мог случайно узнать. — Куда Чонгук будет поступать?! — он поворачивается к Тэхёну. — Гарвард, — сипло отвечает Тэхён, упираясь руками в колени, в тщетных попытках отдышаться. — Гарвард, — про себя повторяет Юнги. — Бостон, — тычет он пальцем в один из рейсов и смотрит на номер стойки регистрации. — С семьдесят третей по восьмидесятую. Туда, — машет рукой вправо и, подхватив Тэхёна под руку, снова ускоряет темп. Чимин не отстаёт. — Регистрация началась двадцать минут назад, — говорит тот, догоняя остальных. — Должны успеть. Тэхён внимательно наблюдает за сменяющимися цифрами на стойках регистрации, понимая, что бежать нужно почти в самый конец. И он бежит. На последнем издыхании, из последних сил. И толкает его вперёд только одно — надежда, которая теплится в душе. Больше у Тэхёна не осталось ничего. — Мать твою, сколько людей! — восклицает Чимин, останавливаясь вместе с остальными. Толпа действительно большая. Очередь тянется километровая из людей и багажа, которые, подобно змейке, выстраиваются между ограждающими лентами. — Ищите. Они должны быть здесь, — всё, что говорит Юнги, пока бросается в самую гущу толпы, расталкивая людей локтями. Тэхён не отстаёт от друга, даже на носочки привстаёт, чтобы хоть как-то рассмотреть макушки. И найти среди них ту самую. Они пробираются сквозь очередь, игнорируя недовольные возгласы. Нет времени объяснять людям, что сейчас либо всё, либо ничего. От переполняющих эмоций, кажется, сейчас у Тэхёна разорвётся сердце. Но, стоит только в толпе заметить красную макушку — оно замирает. Окрашенные в красный волосы Хосока выделяются среди общей массы. А потом Тэхён видит его. Что-то внутри пропускает удар, пока Тэхён смотрит на силуэт Чонгука, лицо которого спрятано за капюшоном серой толстовки. Ким даже пугается. Сомнения появляются резко и без предупреждения, занимая всё его сознание. А если это всё-таки ошибка? Если всё-таки Юнги всё перепутал? Тэхёну страшно. До одури, до тошноты, до потери пульса страшно. Его не один раз толкают в спину, пока он, застыв на месте, просто смотрит на Чонгука. Тот, понуро опустив голову, смотрит бездумно в телефон. Тэхён все эти дни только и мог мечтать о том, чтобы увидеть его хотя бы мельком, чтобы просто взглянуть, вспомнить всего на одно мгновение. И он смотрит. Вокруг перестаёт что-либо существовать.

***

Чонгук делает вид, что ему действительно интересно листать ленту Инстаграма. Он бездумно водит пальцем по экрану, смотря сквозь телефон, даже не пытаясь заострить внимание на, хотя бы, одной публикации. Он просто пытается хоть как-то себя отвлечь, хоть как-то забыться, хоть как-то перестать думать о нём. Чонгук никогда не верил ни в какие высшие силы. Вселенную и ту нахер послал. Верил он исключительно в себя. Но что-то внутри него отчаянно скребется и просится на волю, умоляет дать хотя бы один шанс. Всего один. Минимальную надежду. Он позволяет этому крошечному ростку поселится в клочьях своей разорванной души. Парень чувствует жжение на спине и инстинктивно поворачивается, сталкиваясь взглядами с тем, кто его прожигал всё это время. Почти выжег дотла. Всё замирает, когда Чонгук видит эти глаза цвета жжёного сахара. Глаза, которые снились ему в кошмарах. Этот взгляд у Чонгука на внутренней стороне век несводимой татуировкой отпечатался. Сейчас он смотрит прямо в них. Смотрит. И вновь умирает. Зачем? Что он здесь делает? Не надо было Тэхёну приходить. У Чонгука безобразного вида рана расползается под одеждой, он его одним взглядом своим убивает, осаживает на землю, к ней же пригвождает. Чон же теперь и шагу ступить не сможет. Никогда не смог бы. Всё вокруг затихает. Исчезает шум, исходящий от людей, раздражающий звук колесиков на чемоданах, детский плач и общая суета. Остаётся только пустота и нечеловеческий крик. Чонгук не сразу понимает, что кричат остатки чего-то живого внутри. Они скулят там, похороненные под грудой стекла. И как бы Чонгук всё это время не пытался их затоптать, тем всё равно удаётся оставаться живыми. Затоптать чувства, особенно искренние, к сожалению, не так просто. Особенно, когда они твои. Чон их честно пытался уничтожить, втоптать в грязь, с корнем вырвать. Так, чтобы наверняка. Так, чтобы не ожили никогда. Так, чтобы самому не дышать больше. Но те всё равно к свету спасительному тянутся. В темноте кромешной, которая своими щупальцами уже за щиколотки хватает, они находят своё солнце, тянутся к нему на последнем издыхании, протягивают окровавленные руки и вопят. Не отпущу. Не смогу. Люблю. Чонгук устал с ними бороться. Устал доказывать, что нет. Он в такт им повторяет: «заберу, укрою, люблю». И похуй на последствия. Пусть любовь эта неправильная. Пусть ненормальная. Пусть рискованная и опасная. Пусть. Зато она настоящая. И Чонгук её никому больше не даст разрушить. Особенно себе. Тэхен может и влюбился первым, но Чонгук полюбил сильнее. Ким пытается сделать первый неуверенный шаг навстречу, но толпа из людей явно мешает. Между ними — минимум человек сорок. К тому же, везде эти ограждающие ленты. Чонгук сдаётся первым. Он выходит из очереди на более открытое пространство. Тэхён следует его примеру. Общаются одними только взглядами. Я скучал.

Я тоже. Дико, невыносимо скучал.

Мне больно. Мне плохо без тебя.

Мне тоже, солнце. Мне без тебя не жить. Я умираю.

Как и я. Может, всё могло быть иначе?

Может. Мы этого уже никогда не узнаем.

Ты так легко меня отпустил.

Ты так легко мне поверил.

Говорят, что между людьми всегда ровно десять шагов. Каждый должен сделать свои пять. Вот только почему ноги не слушаются? Почему не получается сделать хотя бы один шаг навстречу? Тэхён стискивает челюсти и делает первый неуверенный. Затем второй. Третий. Он идёт медленно, не отводя взгляд. — Не надо, — одними губами умоляет Чон. Его лицо искажается в гримасе. Тэхёна от такого выражения лица любимого размалывает в пыль. Чонгук не может управлять своим телом. Оно его перестаёт слушаться. Он делает первый неуверенный невольно. Затем второй. Третий. Им обоим будто клетку грудную ломают. В ушах стоит треск костей. Или, может, это чьё-то сердце. Они не уверены чьё именно. Тэхён останавливается за шаг. Чонгук тоже. Им вот так только стоять смотреть друг на друга и внутри умирать. Потому что страшно. Обоим до безумия страшно. Ким переводит взгляд на забинтованные ладони Чонгука, а сам чувствует, что мир из-под нога уходит, земля движется, тектонические плиты расходятся, в пропасть предлагая упасть. Они упадут вместе. Чонгук подходит в два больших шага и безмолвно притягивает к себе, прижимает крепко-крепко, сомневается в том, что сможет отпустить. Тэхён не хочет, чтобы отпускал. Он в его объятиях на атомы-молекулы распадается. Не хочет собираться обратно. Тэхён стискивает его так, словно больше всего на свете боится потерять. Снова. Когда они отстраняются, Ким не знает, что говорить. Он не уверен в том, что что-то произносить вообще нужно. Слова — пустой звук. Лучше показать. Ким замечает на рюкзаке, который держит Чонгук, значки. Обычные значки, который каждый в этом возрасте цеплял на школьные портфели. Тэхён понимает, что нужно сделать, сразу же. Тэхён протягивает руку к рюкзаку, отцепляет один из значков. Чонгук молча наблюдает, боясь разрушить дивный, сказочный сон, который так не похож ни на один из его кошмаров. Ему так страшно проснуться. — Ты веришь мне? — спрашивает тихо Тэхён, протягивая ладонь в просящем жесте. — Да, — шепотом отвечает Чонгук, вкладывая свою забинтованную ладонь в родную. Тэхён значок в другой руке вертит, чтобы лежал наверняка удобно. Между большим и указательным держит иглу. Чонгук чувствует лёгкий укол в середину ладони. Игла сквозь бинты белые проходит легко. Он видит, как на белой марле появляется пятнышко крови. Чон чувствует лёгкий укол боли, но это ничто по сравнению с тем, что ему пришлось пережить за последние несколько недель. Он неотрывно смотрит в родные глаза, не обращая никакого внимания на болевые ощущения. Запоминает. Боится, что когда-то сможет забыть. Ещё не понял, что не придётся забывать. — Смотри, — шепчет Тэхён, демонстрируя свою ладонь. Чонгук переводит взгляд и, кажется, перестаёт дышать, когда видит то самое, о чём так долго мечтал. Бутон, совсем крошечный, распускается на родной, так горячо любимой, руке. Будто в замедленной съёмке кроваво-красные лепестки пробиваются сквозь песочного цвета кожу. Чонгук не может поверить в происходящее. Он снова заглядывает в любимое лицо, силясь найти там ответ. Но Тэхён лишь тянет уголки губ и даже не пытается скрыть блестящие от слёз глаза. Он улыбается. — Я твой, — шепчет. — Ты мой, — отвечает Чонгук. Кто из них кого целует первым — остаётся загадкой. Но оба чувствуют себя так, будто всё это время бродили в одиночестве по пустыне, скитались в поиске живительного источника. И нашли его друг в друге. — Чонгук! — наконец находит потерявшегося младшего брата Хосок. Даже не понимая, что именно сейчас тот сам себя нашёл. —Чонгук, надо идти, — повторяет чуть спокойнее. — Скоро начнётся посадка, — заторможено говорит, хмуря брови. Не понимает. Чонгук даже не поворачивается в его сторону. — Я никуда не лечу, — говорит, не отрываясь от Тэхёна. Притягивает к себе резко и обнимает так, словно он — его спасение. В принципе, это так есть. — Что? — тупо переспрашивает Хосок. — А билеты? А школа? А Гарвард? — Я сказал, что никуда не лечу! — повторяет громче. — Похуй на всё. Я не уеду. Хосок всматривается в два лица, которые взгляда друг от друга увести не могут, боясь проронить хоть слово. Кажется, любые доводы будут бессильны. Особенно по сравнению с такими аргументами, как красные лепестки в чужой ладони. Почему-то Чону-старшему не хочется никакие доводы приводить. Он чудо настоящее впервые вот так вживую видит. И от чего-то Хосоку кажется, что звёзды здесь совершенно не при чём. Ведь это сотворили не они. Свою связь Чонгук и Тэхён выстроили вместе. По ниточке, по стальному прутику, по струнам души. И она — нерушима.

Так больше продолжаться не может.

Но продолжится.

И не закончится уже никогда.