Living dead

      Аткинс выглядит как-то иначе — первое, что замечает Роджерс, когда Наташа приводит её на базу пятничным вечером. Стив не может понять что, но какие-то метаморфозы во взгляде, какие-то несущественные для других изменения в ней есть: очень броские для его взгляда. У неё круглые оленьи глаза, такие знакомые, родные и свойские, словно он уже видел их, потому что разящая тоска, пустота, странная полузнакомая грусть в этом взгляде была ему близка. Он смотрит на её серое лицо, как будто видит эту девушку впервые, потому что кроме глаз не за что зацепиться, всё остальное — чужое, незнакомое. Стивен переводит взгляд на Наташу, расположившуюся в кресле. Роджерс хотел было спросить что-то, но взгляд Наташи перехватил ему горло: эти глаза говорили о том, что сейчас не время донимать девушку расспросами. Не понимая гнетущей обстановки, он решил, что лучше проигнорировать это: что он может сделать? — Я рад, что вы пришли, мисс Аткинс, — голос звучал неестественно, но это лучше, чем молчание.       Алиса посмотрела на мужчину и кивнула. Она ощущала себя немного неуютно в этот день: утренняя смена в кафе началась с криков недовольного посетителя и проходила очень затянуто, потом звонок матери, сообщающий, что отец попал в больницу. «С ним всё хорошо, приезжать не нужно» — проговорила мать, прежде чем всхлипнуть снова. Конечно, не нужно, отец ведь не хочет видеть свою дочь даже в такой момент, потому что она — нерадивая девка, бросившая своего сына и пустившая свою жизнь в тартарары. Полностью она разочаровалась в этом дне, когда Наталья приехала к ней после смены и отправилась на базу Мстителей, говоря что-то о новом сеансе. Алисия признавала, что не хочет идти домой, не хотела возвращаться в мёртвое царство с гуляющими призраками, не хотела быть одной в этот вечер. Несомненно, компания убийцы такое себе удовольствие, но выбора то у неё нет. — Да, — тихо проговорила она, смотря на Роджерса.       Алиса ощутила какую-то приятную легкость в мышцах, потому что взгляд Стива был полон волнения и заботы, ей захотелось думать, что он волнуется за неё. Это было приятно. Хоть кто-то в этот день думает о ней и её чувствах. Нет! Вряд ли. Вероятнее всего, сейчас он думает о том мужчине на нижнем этаже, о нём его волнение и о новой волне неприятных ощущений, которые Барнс почувствует, оставшись с ней наедине. В этот момент ей захотелось причинить Джеймсу самую сильную боль, на какую только она была способна, потому что ей, как маленькому ребёнку, захотелось получить чьё-нибудь внимание. И сейчас она хотела, чтобы хоть чья-то голова была забита мыслями о ней.       Эти мысли пришли в её голову неожиданно. Она вдруг осознала, о чём думает, и ей стало стыдно: не уж то ей настолько одиноко, что она готова сделать что-то столь невообразимое? Конечно, нет! Она может подумать об этом, но не более. Но неприятное, склизкое чувство, будто змеи проползли по внутренностям, отягощало её. Она вдруг подумала, что кто-то в комнате может знать, о чём она думала минут назад. С опаской оглянувшись, она поняла, что эти двое обременены всем чем угодно, но только не её по-девичьи глупыми мыслями. Алиса выдохнула. Эгоистка в ней росла, а она не могла сопротивляться, да и не хотела. — Баки перевели в камеру, так что теперь ваши сеансы будут проходить в допросной комнате, — отстраненно проговорил Роджерс, желая быстрее сбросить со своих плеч эту информацию. — Там, где меня допрашивал Фьюри? — уточнила Алиса. — Да, — кинула Наташа.       Аткинс поёжилась. У неё не было никакого желания возвращаться в ту комнату, смотреть на серые стены, на красную точку в чёрной коробочке. То место вызывало в ней кучу эмоций и все они были отрицательными, ужасно стесняющими словно бы она обвинялась в убийстве и плохой полицейский сверлил её тяжёлым взглядом. Там словно не было кислорода, словно кто-то выключил вентиляцию — она не могла вздохнуть в том месте, не могла вести себя привычно — чувствовала давящую атмосферу, дискомфорт.       Она посмотрела на грустно улыбающегося Роджерса, который, кажется, пытался, таким образом, её подбодрить и ей стало легче. В конечном счёте, ей там не жить, так что можно перетерпеть часик — не так уж и страшно. И почему-то, — она не знала почему, — вся эта ситуация перестала ей казаться ужасной и странной. «Нет, всё в порядке. Не волнуйся», — дребезжал голос в голове, успокаивая её. Её задача весьма проста, к тому же, Фьюри сдержал своё слово — её дело почистили спецслужбы: не было ни единого упоминания её имени в деле об обороте наркотиков в Атланте. Так что она, вроде как, обязана им. И мысль о новой жизни уже тесно обосновалась в её голове. Начать жизнь заново, устроиться учительницей в начальную школу, отдать часть денег Нормана его брату, забрать сына к себе — все, о чём она мечтала последние месяцы. С подчищенным делом, она могла осуществить часть этой мечты. Заняться тем, чем мечтала пару лет назад, вести спокойную размеренную жизнь, а не пародию на существование.       Всю дорогу до допросной камеры, она не могла избавиться от этого цветущего внутри её ощущения. Мечта стать нормальным человеком с хорошей работой, быть матерью, настоящей, а не этой иллюзорной праздничной мамашей с ПТСР, начать всё с чистого листа и избавиться от упрёков отца, всё это могло осуществиться. Думать об этом, представлять в голове всё это было уже чем-то невообразимым, чем-то радужным, таким… ненастоящим и от этого столь хрупким, воздушным. Стало не по себе. Мысли об иллюзорности посетили её на этаже, где находилась допросная. Серая комната ожидала её впереди, а давящая атмосфера постигла здесь: в тёмном коридоре со слабым освещением, словно в подвале, с мелькающими люминесцентными лампами и давящими фигурами впереди. Холодок прошёл по позвоночнику, а сердце заколотилось так, что она могла чувствовать боль в рёбрах от ударов, она задохнулась воздухом, слыша кровь в ушах. Она слышала, как бьется венка на её шее, у неё словно начался приступ астмы, давно позабытый в детстве. Она остановилась перед дверью и начала глубоко дышать, приводя себя в норму; «Эй, что с тобой? Возьми себя в руки», — твердил разум. — Всё в порядке? — обеспокоенно спросил Роджерс. — Если хочешь, мы можем, — начала Наташа, но Алиса её перебила. — Просто ненавижу тесные пространства — вот и всё. Не переживайте, я точно не грохнусь в обморок от каких-то лёгких волнений, — усмехнулась Алиса, заправляя прядь волос за ухо.       Она входит в комнату в сопровождении Стива. Он останавливается у двери, а Алиса усаживается за металлический стол, припаянный к полу, и осторожно поднимает глаза на мужчину, прикованного наручниками к ножке стола: бионическая рука скрыта под столом, а вот здоровая — свободна. Он зло смотрит на неё, Алисию передёргивает, но она натягивает неожиданную для него, вымученную улыбку. Это странное поведение ничем не обосновано, но Алиса считает, что в подобном месте различных эмоций он получить не сможет, а видеть однообразные картинки не её задача; она понимает, что нужно его провоцировать, так что это жалкое подобие улыбки было её планом. Не лучшим, будет мягко сказано. — Привет, — она смотрит на его лицо, старательно избегая глаз, — в прошлый раз я не смогла даже представиться. Думаю, я показалась жуткой невежей… Скажу сразу, родители учили меня быть вежливой с людьми… …даже с такими монстрами как ты, — подкидывает сознание, и она улыбается более естественно. Барнс хмурится, от чего лицо становится немного озадаченным: он преображается, скидывая маску ненависти ко всему на пару секунд. Прокрутив в своей голове несколько странных мыслей, он снова становится невозмутимым; а она, кладёт руки на стол и крутит в пальцах узелки своей кофты, поддаваясь корпусом вперёд. — Вас зовут Джеймс, верно? Когда я была маленькой, обожала бывать в Вашингтоне и часами разглядывать «Ревущую команду». Признаться честно, возле вашего стенда я стояла дольше всего, — отпускает она смешок, переходя на шёпот. — Не думала, что смогу воочию увидеть хоть кого-то из героев прошлого века, но, кажется, мне и впрямь несказанно повезло.       Роджерс кашляет в кулак, пытаясь скрыть улыбку, медленно расползающуюся по его лицу. Он понимает, почему девушка ведёт себя так, но с трудом сдерживается — со стороны это выглядит жутко забавно, особенно озадаченное и ничего непонимающее лицо Баки, глаза которого пытаются найти спасение в лице друга. Он плохо видит Стива, потому что у двери слишком темно; но Стив прекрасно видит лицо Барнса благодаря приглушённому свету настольной лампы. — Я ведь могу обращаться к вам Джеймс? Верно? — он недоуменно кивает. — Отлично! Моё имя Алисия Аткинс, можете обращаться ко мне Алиса, — она протягивает руку. — Может, это не совсем уместно, но всё же, давайте пожмём друг другу руки?       Алисия чувствует себя до безумия глупо. Такая затея точно провалится, кто вообще надоумил её так себя вести? Пора завязывать с глупыми сериалами — они ничему толковому не учат, а лишь выставляют её в глупом свете перед… А собственно почему ей должно быть стыдно? Перед кем? Нет! Глупо быть такой рядом с ним. Это не она убила пятьдесят человек за последние десятилетия, уж точно не она устроила погром в городе и не она подвергала опасности людей в жилом доме. Странно прозвучит, но всё её поведение сегодня не поддаётся логическому анализу. Верно! Она ведь и должна вести себя так, чтобы он ощущал дискомфорт рядом с ней, так она точно натолкнёт его на новую эмоцию.       Она вздрагивает, когда ощущает теплую ладонь, слегка сжимающую её собственную: он слегка качает её руку, а потом отдёргивает свою. У него, даже в таком месте, очень тёплые, пусть и шершавые, руки; а у неё — ледяные. Алиса сильно волнуется и от конечностей оттекает кровь, поэтому на ощупь они словно талый снег, мягкий, но холодный и расползающийся по ладони. Смотря на него, она вдруг скромно улыбается, слегка покраснев — что за реакция? Во всём виновата лампа, издающая этот неприятный звук, а ещё взгляд, упирающийся в спину. Она вдруг вспоминает имена жертв, которых убил этот человек, и голова снова становится холодной — у неё есть определённая цель, так что нужно оставить всю сентиментальность в стороне.       Она смотрит в его холодные, серо-голубые глаза, кажущиеся сейчас абсолютно пустыми и печальными — лампа всему виной, твердит она себе. Его глаза пропускают её туманный взгляд в глубины собственной памяти, в недра скрываемой тайны, туда, куда вход посторонним воспрещён, но это место она может посетить и без его согласия. В её голове начинают плясать картинки, точно такие же, как и в его сознании.       Самолёт, чья-то рука тянется вверх, долгий полёт, — нет! — падение, глухой удар, словно мешок с мукой выкинули с седьмого этажа, а потом холод, ощущение сильного холода. Боль, тупая, приглушённая из-за онемения и шока, слегка ноющая, а ещё — отсутствие сознания, липкое чувство страха и смятение, словно по её жилам бежит холодная вода из труб, и органы медленно остывают, прекращая свой привычный темп работы. Страшно, боязно, непривычно. Темнота, резкая и беспроглядная, а потом руки солдата в обесцвеченной фуфайке… куда-то тащат, сильно хватая за воротник. Теряется, всё ещё холодно, страшно, но яснее всего она ощущает непонимание, безразличие и безнадёгу, такую предсмертную, когда осознаёшь что вот твой конец, вот ещё чуть-чуть и ты умрёшь. Это необычное чувство: Алиса не помнит подобного в своём сознании. А потом разряд, удар электричества в голову — и всё обрывается.       Алиса приходит в себя, смотрит на мужчину, её слегка ведёт, она облокачивается о стол, хмурит лоб, касаясь холодными пальцами щеки. — Простите, — шепчет она одними губами, смотря на его загнанный взгляд. Интересно, она сейчас выглядит так же? — мне жаль, — повторяет она.       Голос у неё сипит, а сама она выглядит так, словно только что выбежала из-под канонады, прямо с поля сражения. Он вдруг озлобленно на неё смотрит, сжимая руку до белеющих костяшек, а потом отворачивает свой взгляд от неё. Алисе он напоминает рассерженного зверька, которому не достался его обед и теперь он всеми силами показывает, что весьма и весьма недоволен. В другой бы ситуации она посмеялась, но сейчас ей не до смеха. Она урывками помнит помещение и сморщенное старостью лицо — как у Стивена Хокинга, говорит разум и она находит некоторые сходства. — Арним Зола, — шепчет она, перебирая что-то в голове.       В эту же секунду глубоко жалея о том, что сказала. Отголоски Зимнего солдата просыпаются в Барнсе: он подрывается с места, неожиданно и резко, освобождая руку от наручников одним движением, так, что ножка стола гнётся. Перепугавшаяся Алиса подскакивает с места, стул падает на спинку, а она, выставив руки вперёд, медленно отступает назад, спотыкаясь об металлические ножки стула. Стивен подходит к Джеймсу и тот, кажется, успокаивается. Как у него это вышло? — задаёт себе вопрос Алисия, а потом мотает головой. Она оборачивается, обходит упавший предмет, быстро подскакивает к двери, ожидая Роджерса, который медленно заканчивает разговор с другом. До неё не доходят слова, но она слышит, как он говорит о том, что Барнса снова могут вернуть в карцер. Алиса думает, что это неплохое решение проблемы, но оставляет эту мысль. Она дёргает ручку двери, та не поддается её напору — руки у неё дрожат, да и карта нужна, чтобы выйти.       Она переводит взгляд на мужчин. Неведомо как, но Стив сумел усадить Барнса на стул, держа свою руку на его здоровом плече. Алиссия старательно избегает ищущего взгляда Барнса, сосредотачивая взгляд на его руке и задаваясь различными поверхностными вопросами о процедуре производства этой руки: они её вовсе не волнуют, но нужно думать о чём-то постороннем, чтобы чувствовать себя более или менее комфортно. Чепуха! Невозможно расслабиться в этом месте, просто нельзя.       Уголки губ капитана подрагивает в неком подобии улыбки, Барнс кивает головой, соглашаясь с какими-то суждениями друга, и смотрит на неопределённый взгляд Аткинс, направленный чёрт знает куда. Джеймс выдыхает, сбрасывая пары гнева, витающие в его лёгких, смотрит на Алису и под определённым углом находит сходства со своей младшей сестрой Ребеккой. И даже жалко её становится в определённый момент, она вроде как лучше хотела, не вышло, конечно, но всё же.       Стив подходит к двери, проводит картой-ключом по специальному устройству и смотрит на Баки, который неожиданно встаёт со стула, произнося вымученное слово: — Прости.       Алиса застывает на месте, скрываясь за спиной Стивена. Внутри что-то болезненно сжимается, неприятно колит низ живота и катится к глотке — она ощущает себя рыбой, подвешеной за хвост на суше. Выйдя из-за спины мужчины, она натягивает улыбку и кивает, махая рукой на прощание. Выглядит, конечно, так себе, но она хотя бы попыталась: за это уже можно плюсик напротив фамилии поставить.       Выйдя из тесного помещения, она скидывает с лица дурацкую улыбочку, которая уж успела осточертеть за время пребывания в камере. Её прошибает лёгкий озноб — становится очень холодно, словно на дворе глубокий январь, а она вышла босая на снег. Перед глазами проносится сцена, как Джеймса тащат куда-то в сторону и она ёжится, ощущая себя не в своей тарелке; зачем она всё это делает? Какой смысл? Человек, сидящий там — убийца, жестокий и беспощадный злодей, кроме отвращения в ней ничего не должно быть. Да, только вот жалость настойчиво бьёт её по лицу и твердит о том, что убийца не он, а тот парень внутри него — Зимний солдат. От этих противоречий голова набухает, хочется смеяться и плакать одновременно, хочется чтобы все поняли, что её раздирает это чувство, чтобы все знали, что ей приходится переживать.       Только вот слабое сознание того, что они испытывают то же самое, пробивается сквозь пелену эгоизма. Она смотрит на Роджерса и видит мальчика, жаждущего помочь своему другу, но понимающего, чем это грозит: долг, ответственность идут наперекор с дружбой и желанием вытащит лучшего друга из той камеры. Смотря на Наташу, можно увидеть глубокие переживания: любовник, наставник и убийца в одном лице, забавно, но почему-то не смешно. Её тоже раздирают противоречивые чувства, но Алиса не хочет лезть к ней в голову — сегодня с неё достаточно чужих воспоминаний. — Как всё прошло? — осторожно спрашивает Наташа, хотя сама всё прекрасно видела. — Не так плохо, как может показаться на первый взгляд, — отвечает Стив. — Я думал, что он вообще убьёт мисс Аткинс. Не в обиду вам, но вы задели его за живое. — В этом и заключается моя задача, — кривится Алиса. — И прекратите обращаться ко мне мисс Аткинс до одури раздражает. Моё имя — Алиса. Льюис Кэрролл «Алиса в стране Чудес», читали? — улыбается она в смешанных чувствах.       Стив кивает, понимая, что глупо обращаться к девушке на вы, с учётом того, что он старше её в четыре раза. Улыбаясь этим мыслям, он смотрит на Алисию, мерно идущую впереди них. Он удивляется смелости: говорить с Баки подобным образом, зная о том, что он совершил в прошлом — не каждый сможет; она вроде бы не глупая, да и особой смелостью не блещет, но в ней есть задатки сильного человека. Некий стержень, помогающий ей держаться, стоять на ногах пусть не твёрдо, но уверенно; Алиса похожа на Ванду: сломанная, неуверенная, но в критической ситуации — стойкая, идущая до конца, хоть и пугливая как кролик. Белый кролик из страны Чудес.