Living dead

      Алиса сидела за обеденным столом, потирала шею, склоняясь над кипой бумаг: счета за электричество, телефон и выписки из банка. Она зевала, ощущая, как очки скатываются на кончик носа, сползая ниже и ниже. Глаза бегали по строчкам, нулям и запятым, утыкаясь в итоги. Алисия пересчитывала всё по несколько раз, округляла цифры и понимала, что у неё ничего не сходится — нужно было как-то дотянуть до получки, а денег уже не хватало. Она откинулась на спинку стула, запуская пятерню в волосы — в голове всё верх дном, в глазах рябит, а цифры мелькают перед глазами каждый раз, когда она жмурится.       Неожиданный звонок сумел вывести её из этого состояния. Она встала с места и быстро направилась в сторону двери, надеясь, что это Мия, которая грозилась навестить её этим утром, чтобы помочь расчистить чердак от старых вещей. Уинстона вызвали на работу, так что мисс Диккенс была в полном одиночестве этим воскресным утром.       Алиса, улыбаясь, открыла дверь, но как только её взгляд натолкнулся на гостя, улыбка исчезла с её лица. На пороге дома стоял Джозеф, уткнув руки в глубокие карманы брюк; он возвышался над ней с мерзкой ухмылкой на каменном лице с этим странным огнём в глазах. Он двинулся вперёд, толкая хозяйку дома в прихожую; Алисия упала, упирая руки в пол: ладони моментально покраснели, а запястья заболели от неестественного положения: получилось так, что она вывернула руки, когда приземлялась на копчик. Спина моментально онемела от боли. А по телу прошла ледяная дрожь — она чувствовала его решимость. — Привет, принцесса, — выплюнул он, захлопывая дверь.       Джозеф расстегнул вельветовое пальто, прошёлся к Алисе, которая медленно поднималась с пола. Она попятилась назад, смотря на его злое выражение лица, которое не сулило ей ничего хорошего. Она знала, что он мог в таком состоянии сделать что угодно — от него несло алкоголем, причём так сильно, что даже сейчас (отступив приличное расстояние) она чувствовала этот ядовитый аромат. Голова закружилась, ядовитые пары забивали ноздри, проникая глубже — в лёгкие. В нём билось странно-знакомое чувство, привычное, весьма сильное, лежащее на поверхности — зло, желание, ярость. В его голове колотилось что-то болезненно-родное, слишком понятное, оттого и вызывающее страх и дрожь по телу. — Что тебе нужно? — хрипло спросила она. — Мне? Я устал повторять, дорогая. Мы говорили о деньгах, но ты продолжаешь игнорировать мои просьбы; Норман был моим братом, так что часть его денег — моя по закону, — проговорил он, надевая кожаные перчатки на руки.       Алиса непонимающе посмотрела на него, вспоминая, что оставила телефон на кухне, а стационарный находился в гостиной, только вот, она не оплатила связь, так что в любом случае она не сможет связаться с полицией в случае чего. Аткинс вдохнула, понимая всю критичность данной ситуации. Сердце бешено заколотилось, намереваясь разодрать грудную клетку.       Джозеф внимательно за ней наблюдал, пытаясь понять её дальнейшие намерения, а она словно чего-то ждала, пыталась потянуть время. Только вот, вдруг сознание включилось: Мия может пострадать, если она сейчас же не выдаст ему чек на определенную сумму, но она не может ему выдать данную сумму. Не сейчас! По завещанию все деньги должны были перейти Якову, а она не хотела нарушать волю своего почившего мужа, потому те средства хранились на счету у сына. У Нормана был открыт ещё один счёт, и эти деньги она могла получить, как его законная жена, но возникли некоторые проблемы: Норман положил их на счёт в Лондоне, потому процедура перевода денег усложнялась. В Английском банке что-то напутали с документами, к тому же, ей пришлось собирать кипу бумаг, отправлять их в Лондон и ещё консультироваться с адвокатом, чтобы правильно составить прошения с просьбой о снятии всей суммы. Алиса плохо разбиралась в этой системе, но знала одно: она сейчас ничего сделать не может. Ответ из банка ещё не пришёл, а она ничего предпринять толком не может, потому что не понимает! — Не могу. Откуда я их сейчас возьму? Просила же тебя подождать… Так трудно? Хотя бы месяц. Я достану, клянусь, — прерывисто говорила она, смотря на входную дверь. — Ещё месяц? — прошипел он, — хватит мне лапшу на уши вешать! Надоело! Брат должен был мне… он влез в долги, когда прекратил, так скажем, свою профессиональную деятельность. Он умер, следовательно, долг должна вернуть ты! Ты стала виной его долгов, ты за них и заплатишь! — хрипло проговорил он.       Он был зол, разъярён как бешеная собака. В порыве злости, Джо замахнулся, ударив девушку по щеке; Алиса прикусила нижнюю губу, ощущая металлический привкус на кончике языка. Джозеф схватил её за запястье, грубо сжимая тонкую кожу, продавливая плоть, протащил её через прихожую и кинул в гостиной на пол так, что она упала на руки, ударяясь головой о небольшой столик, опрокидывая его. Со стола упала ваза, подаренная матерью Алисе на день рождение, раскалываясь на множество осколков; Алисия перевернулась на живот, ощущая, как осколки впиваются в нежную открытую кожу на руках. Боль, острая, неприятная, пронзающая — она вскрикнула, сильно жмурясь. В голове стоял гул, какой-то странный, неприятный звук, словно из рябившего телевизора; не удержав голову, она уронила её на пол, в подбородок впился осколок — неприятно. Расчистив ладонями пространство, она сумела облокотиться на руки и подтянуть ноги. Глаза Джозефа метались по комнате в поисках чего-то; Алиса думала, что в его воспалённой голове, по его пьяной, бредовой логике всё должно быть где-то рядом, перед носом. Она могла утверждать это!       Алиса прикрывала голову руками, забившись в угол гостиной, за телевизор. Разъярённый мужчина смотрит на неё зло, а потом сплёвывает, скрываясь где-то в глубине дома, заходя в каждую комнату, переворачивая все предметы. Алиса ощущает сырость на руках — у неё содрана кожа на щеке и шишка вздувается на голове. Ей по-настоящему страшно. И это единственное, настоящее, принадлежащее ей чувство на этот момент.       Аткинс не в силах встать с места, потому что разбила коленку. Она не может трезво соображать — тело сковывает боль, пронизывает острыми иголочками всё тело, насаживая на шпажки. Джозеф где-то далеко, рыщет в кабинете деда; Алиса смотрит на малахитовый диван неотрывно, ожидая конца всей этой сцены. Кажется, она неудачно упала и вывихнула лодыжку, потому что в районе щиколотки плоть слегка вспухла и покраснела, постепенно кожа становилась очень тёплой в том месте, почти горела. Она вжимается в угол, прижимая к груди колени, прислушиваясь к шагам и гневным вскрикам Джозефа в доме её семьи. Её колотит от собственной беспомощности, хочется ударить себя по щеке и накричать за подобное недостойное поведение. Только вот, что слабая женщина сделает против плечистого бугая? Что она вообще может сделать против того, кто внушает больший страх, чем мужчина с холодным взглядом?       Она перестаёт чувствовать эмоции Джозефа: у него стена, нет ничего там, кроме полупьяного бреда. Страх Алисии настолько силён, что заглушает импульсы, идущие от Джо, глушит их, запрещает проникать в неё. Её страх разрастается до размеров чёрной дыры — поглощает всё без остатка. Она дрожит, хочет исчезнуть, да не может.       Алиса закрывает глаза, ощущая слёзы беспомощности на собственных щеках, почти осязая собственный страх — кисловатый с нотками апельсина. В комнате кто-то рычит, опрокидывая что-то настолько тяжёлое, что это что-то, кажется, пробивает дыру в деревянном полу. — У тебя месяц, поняла? — где-то сипит полупьяный голос, настолько ядовитый, что заполняет всё пространство вокруг, опутывая Алису.       Она со страхом поднимает взгляд, натыкаясь на массивную фигуру в чудном пальто, которая смотрит на неё, сплевывает и уходит, скрываясь за дверью. Шумный выдох. Неужели? Он просто уходит, так же неожиданно, как и приходит. Аткинс не может нормально дышать, давится кислородом — она старалась не дышать. Затаила дыхание, лишь бы он не трогал её, лишь бы не рукоприкладствовал, лишь бы не было…       Она плачет. Позволяет себя захлёбываться влагой на лице, губах. Позволяет себе выплеснуть всё это, даёт своим эмоциям выход. Ей ничего не хочется: она не срывается на крик, она не говорит о ненависти, она просто громко плачет, как маленький ребёнок, как человек, который потерял что-то дорогое. Она утыкается в свои колени, ощущая острые кости, впивающиеся в глазницы, чувствуя слабость на своих плечах — она ложится тяжёлым грузом, сдавливая позвоночник, заставляя сгибаться в неестественную позу. Боль по-прежнему острая, не уходящая, а усиливающаяся. Внутри что-то разрывает, душит, топит — она захлёбывается: осознаёт, что нужно перестать себя топить, но уже не может. Она вспоминает Нормана… — Алиса?       В прихожей чей-то мелодичный голос, возвышающийся под самый потолок. У Алисы набухает голова, слух обостряется — слишком восприимчива к шуму, слишком громко вокруг: всё слишком натянуто, как-то неестественно. Она набирает воздух в лёгкие, ощущая, как горят щёки от слёз, как всё внутри горит, сокращается, медленно остывает — страх в ней главенствует, восседает на троне, оглядывается надменно. Бледная рука протягивает ей стакан с водой. Зелёные глаза смотрят с жалостью, с немыми извинениями за что-то, без упрёка и злости. Всё-таки, Алиса слишком слаба. — Что произошло, милая? — бархатный голос, тёплый и приятный, как аромат только что приготовленного топлёного молока.       Женские руки помогают подняться Алисе, ведут её к дивану, а потом усаживают. Она отдаёт стакан, ложится; Мия укрывает её пледом, гладит по спине и жалеет. Алиса успокаивается. Медленно туман в голове рассеивается — она способна здраво мыслить, но не может говорить. Горло сжимают чьи-то когти, кто-то вонзает их в плоть, надавливает так, что шея, кажется, синеет. Её трясёт, словно в ознобе, а глаза как у оленя, ослеплённого светом фар. — Я вызову полицию и скорую: ты должна написать заявление и снять побои. Я звоню Уинстону, — грозно говорит Мия.       Этот голос ей несвойственен, подобная решимость идёт в разрез с миловидной внешностью, но Алисе приятно. Хоть кто-то здесь решителен, силён и может взять ситуацию в руки. Может создать иллюзию защиты, подарить это поддельное чувство спокойствия, которое растворится с уходом подруги, но этот миг ей необходим — задохнётся без него. Мия как спасательный жилет для утопающего — без неё Алиса бы давно опустила руки, но и с ней всё как-то поверхностно: Мия рыцарь, но ведь сама нуждается в защите. От таких мерзких, гнусных мужчин, способных причинить слабой женщине боль, способных поднять руку, способных на всё, — все нуждаются в защите.       Алиса обречённо смотрит, закатывает глаза, проваливаясь в тягучую медовую дремоту — слабость разливается по всему телу, мягко гнёт её, разливается негой…

***

      Тупая боль напоминает о себе неожиданно.       Она лежит на койке. Левая нога заметно утяжелилась и находилась в непривычном положении: она затекла, неприятно ныла и саднила. Приоткрыв глаза, она тут же оказалась ослеплена белым светом, который отражался от поверхности белой стены. Неприятная резь, слёзы, высохшие в уголках глаз, сухость во рту и слабость во всём теле словно она пробежала марафон, ноющая боль в мышцах. Она ощущает стянувшуюся кожу на губе — корочка крови стянула её, в голове словно перекатывается шарик, ударяясь о черепную коробку. Кто-то держит руку Алисы, поглаживая её ладонь своей мягкой, тёплой, знакомой до надрывов в области сердца, до тупой боли в лопатках. Ей хочется надеяться, что это Мия или Чак, но ладонь морщинистая, с мягкой старческой кожей, стремительно стареющей, но всё же нежной, знакомой, родной.       Глаза всё ещё режет, она с трудом их разлепляет, тяжело сглатывает, слегка сжимая руку в своей ладони. Так не хочется всего этого, но она не может игнорировать это тёплое чувство, растущее в ней, это спокойствие обволакивающее, эту боль от созерцания столь родных глаз, смотрящих на неё. Глаз, поддёрнутых лёгкой дымкой, обесцвеченных с годами, но сохранивших былые отблески плескавшейся синевы. Таких любящих, заботливых, преданных, родных. — Мама, — хрипит Алиса, ощущая, как увлажняются глаза. — Милая, — выдыхает мать, готовая расплакаться, — доченька моя, родная. Хочешь пить?.. Я налью воды.       Аткинс кивает. Губы у неё белые, пересохшие; горло болит от недостатка жидкости. Алиса не видит манипуляций матери, но прислушивается к тому, как вода льётся в стакан, как мерно шелестит материнская юбка, как её сапоги ударяются о плитку. Так спокойно становится на душе.       Женщина приподнимает дочь за шею, хотя это не к чему — она и сама прекрасно может сделать это. В эту же минуту она ощущает болезненные удары в голове, неприятную боль, как если бы она всю ночь сидела за компьютером, только в разы сильнее. Неприятно. Она видит ногу, перевязанную бинтами — вывих, а не перелом, — слава Богу. Рука у неё тоже перевязана, на подбородке что-то наклеено — пластырь, скорее всего и голову стягивают жёсткие бинты. Ничего серьёзного. Скорее всего, у неё банальное сотрясение. — Что случилось, милая? Мне вчера позвонила Мия, я сорвалась с места, оставив Якова с твоей тётей, отца не предупредила. Солнце, что случилось с тобой? Приходила полиция, меня допрашивали. Твоя коллега, Марта, рассказала, что в последнее время ты часто приходишь уставшая на работу. Она приходила тебя навестить, сказала, что мисси Рид, — не знаю, кто это — оплатит твой больничный… Ты связалась с плохими людьми? — взволнованно говорит женщина, кладя руку на щеку дочери, — только честно. — Мама, — вздыхает девушка, готовая расплакаться от этого недоверия и нежелания отвечать на столь глупые вопросы, — ну какая кампания? У меня голова болит, я ногу вывихнула, а ещё у меня ссадины по всему телу…       Алису передёргивает. — Сколько я здесь? — сипит она. — Со вчерашнего утра. Сегодня понедельник, милая, почти полдень, — мягко проговорила мать, разъясняя словно ребёнку. — Что всё-таки случилось?       Погружать мать в свои проблемы не хотелось, но выкрутиться из этой ситуации не получится — Алиса не сможет придумать что-то настоль грандиозное и правдоподобное. Ситуация с лестницей не прокатит, а неправдоподобно лгать матери в глаза не её стиль. Она смотрит в окно, а потом на родного человека с взволнованными глазами, выдыхает спёртый воздух медикаментов и цветов, принесённых каким-то посетителем. — Джозеф. Он приходил ко мне, — говорит Алиса, смотря на кончики своих пальцев, которые перебирает мать. — Этот человек? Он не прекратил донимать тебя? Родная, Аля, если это не прекратится, ты должна будешь вернуться домой, понимаешь? В следующий раз он убить тебя может. Я не хочу возвращаться в то время, когда ты жила с Норманом, не хочу узнавать от твоего брата всю ту грязь, которая происходила в твоей семье. С меня этого достаточно. Я не молода, но я взялась воспитывать твоего сына. Мне порядком всё надоело — слышать, что происходит с тобой, волноваться за Григория, за тебя… у меня нет сил. Отец сердечный приступ пережил. Видит Бог, я не хотела говорить, но этот приступ был у него из-за Грега. Ты знала, что он решил отправиться в Румынию, чтобы расследовать дело давно ушедших лет? Алиса, ты знала, что он хочет вывести на чистую воду ту… клинику, в которой ты лечилась? Он что-то нарыл на тайную организацию!.. Я беспокоюсь за него. — Нет, — тяжело выдыхает Алисия, — он не может. Его убьют. Мама, пожалуйста, отговори брата от этой мысли. Он не должен… не сейчас. Прошу. Эта затея ни чем хорошим для него не кончится, — судорожно шепчет она, сотрясаясь внутри всем телом. Грег же не дурак, так почему?       Алиса перепугано смотрит на мать. Кларисса подходит к окну, наблюдая за снежинками, медленно спускающимися из серого, угрожающего неба. Женщина утирает рукой слёзы. Сердце её сжимается. Алиса знает, чувствует мать как никто другой. Она хочет её пожалеть, обнять, успокоить, попросить не волноваться, но может лишь тяжело дышать, ощущая колотящееся сердце в груди. — Я знаю, но не могу это прекратить. Ты же его знаешь — взбредёт что-то в голову… Господь милостивый, — она подходит к дочери, гладит её по голове и целует в лоб. — Я люблю тебя милая, хорошо? Ты должна всегда помнить эти слова; мне нужно будет вернуться в Мичиган. Твой отец и… Яков нуждаются в моей заботе. Я навела порядок в твоём доме вчера вечером и вызвала слесаря на три часа — он сменит замки в доме. Если это повторится — ты вернёшься домой, ясно? И напиши заявление, хорошо? Заявление ты пишешь в любом случае, хорошо? — Когда ты уезжаешь? — стараясь спокойно говорить, вопрошает Алиса. — Я закажу билет на завтрашний вечер. Не волнуйся, я навещу тебя перед отъездом. Аля, не забывай моих слов и попробуй переубедить брата, хорошо? — она гладит дочь по волосам. — Конечно, я поговорю с ним.       Кларисса улыбается, мажет губами по щеке и уходит, оставляя шлейф цветочного запаха в палате. Алисе как-то странно тепло на душе, словно тёплое молоко с мёдом разливается по её жилам, растекается с током крови.