Living dead

      Алиса сидит на продавленном матраце, смотрит в маленькое круглое зеркальце, оправляя сырые волосы, вслушивается в ссору своих соседей. И это успокаивает. Аткинс после больницы и разговоров со следователем не решилась вернуться в дом — ей было до дрожи в зубах страшно, ноги подкашивались от одной этой мысли. Старые кошмары вернулись. Она решила переждать.       Дешевёнький одноместный номерок она сняла на премиальные, которые ей выплатила миссис Рид; аттракцион небывалой щедрости — шутила Марта. Алисия улыбалась, благодарила своего работодателя за такую опеку — она нуждалась в этом больше всего именно сейчас. Алиса забрала несколько вещей из дома, предупредила ближайшего соседа и подругу, а потом скрылась на окраине города, выползая в город ради работы и посещения полицейского участка. Всё на что у неё хватало сил. И всё это вытягивало последние силы из её гниющей оболочки.       В последнее время она чувствовала себя совершенно пустой. Давящее внутри чувство причиняло тупую боль где-то в сердце и звонко било по вискам. Она постепенно привыкала к этому, но окончательно смириться не могла. Кто-то на задворках сознания предупреждал об опасности, надвигающейся на неё. Но Алиса от пресыщенности в своей жизни событий уже не могла реагировать на это — рефлекторно кивала и закатывала глаза, игнорируя приевшуюся боль. Она растеряла способность жить. Превратилась в пустыню: ветреную и мёртвую — ничего не найти в ней живого. Даже сын в ней не возбуждал прежней трепетности.       Ей было стыдно за это. Но она ощущала, что разлука выжигала в ней всю любовь к сыну. Возможно, в своём безумии, в этом сумасшествии она винила Якова. Алиса рассуждала, что если бы она не родила его, то не было бы сейчас этих проблем с деньгами, не было бы вины перед родителями, не было бы, возможно, Наташи. Ничего бы этого не было. И все свои жизненные неудачи она начинала сводить к рождению сына. И это заставляло Аткинс ненавидеть себя. Потому что вместе с Яковом в её жизни появились и светлые моменты, но они меркли в гнетущих, тёмных воспоминаниях — её тёмное прошлое съело все светлые пятна. Отвратительно.       Алиса лежит в ванной с включённым светом и смотрит в выбеленный потолок с сыплющейся штукатуркой, не всматривается, лишь тупит обливающиеся горем глаза, прикрывая наливающиеся веки. Мягкая подушка, сбитая простыня, тесное пространство ванной и тёплое ватное одеяло плюс шумные соседи и холодная бутылка. И это помогает ей справиться с бурей внутри. Впервые она ощущает себя комфортно, в безопасности. Нормально.       Только пятница выдаётся неудачной. В этот день Наташа тайфуном врывается в её номер, смывая былое спокойствие, разрушая иллюзорное умиротворение и былую тишину внутри. Она тревожит покой Алисы: задевает бутылки из-под пива рядом с кроватью и медленно проходит в ванную комнату. Алиса сидит на краю ванны, обрабатывает порезы на руках и даже не вздрагивает, безучастно смотрит на Наталью и продолжает своё занятие. Романофф готова поклясться, что здесь за версту разит полным безразличием и немного алкоголем. — Что тебе нужно? — слегка грубо спрашивает Аткинс, кидая вату с антисептиком в раковину.       Пинцет, ножницы, бинт и зелёнка покоятся на дне белой керамической раковины, сосредотачиваясь в центре слива. Наташа смотрит на грязные бинты, а потом на открытые испещрённые шрамами руки и ключицу, покрытую красновато-фиолетовыми синяками; нога у Алисы перебинтована, кажется, она делает компрессы и старательно пытается привести себя в порядок. Романофф переводит взгляд на сырую занавеску в ванной и капельки на плитчатой стене. — Барнс, — просто бросает женщина.       Романофф распахивает дверь ванной комнаты и проходит к кровати, окружённой грязноватыми стеклянными бутылками. Их немного, но они грязным пятном ложатся на образ Аткинс, которая сейчас совершенна лишена эмоций. Видимо, она уже выпивала, потому что выглядит немного потрепанно, но винить её глупо — это оправданные действия, наверное.       В ванной тесно. В номере, кажется, ещё теснее. А ещё здесь очень душно. Алиса боится проветривать, а вентилятор работает только у соседей. Наташа тяжело выдыхает, былой страх клаустрофобии лёгкой волной окутывает её. Спёртый воздух не проникает в ноздри, ложится тяжёлым грузом на плечи. — Уже пятница? — Алиса старательно что-то ищет на стене, но не находит. — Хорошо.       Покорность Алисе к лицу. Наташа слегка ухмыляется и кивает на входную дверь, выходит.       Алиса тяжело выдыхает, облокачиваясь на раковину, смотрит в мутное зеркало и не находит себя. Она проходит в комнату, быстро одевается, оставляя на себе растянутую футболку, купленную когда-то в прошлом не ей. Она цветастая с забавным рисунком и это не в характере, потому что Алисия не считает себя достойной яркости в будничной жизни — она вообще не считает себя достойной хоть чего-то. Алиса уже убедилась в своей никчёмности и слабости.       Алиса выхватывает из мини-холодильника бутылку с холодным чаем, прячет её в глубокий внутренний карман чёрного пальто чуть выше колена. И это уже более похоже на Алису. На эту, живущую здесь и сейчас Алисию.       Алиса не помнит дорогу. После того как дверь за ней с грохотом хлопает, она садится в автомобиль и выпадает на время из реальности: не то засыпает, не то теряется в собственной голове. В этот момент она где угодно, кроме этого места. И это состояние преследует её до самой камеры. Кажется, холод и серость пробуждают её, вытаскивают в эту холодную реальность, волны выбрасывают рыбу на сухой, жаркий берег. Палящее солнце и песок оставляют глубокие раны на поверхности её тела. Она чувствует себя ужасно.       Сегодня нет Роджерса. Это немного пугает её и сбивает с толку, бросает из стороны в сторону, она ощущает нарастающий внутри себя дискомфорт. В этот раз охранник не заходит в камеру: Наташа и высокий мужчина с массивным телом остаются у входа, закрывая за ней тяжёлую железную дверь. Наташа говорит, что сейчас Барнс находится в стабильном состоянии и в случае чего, Наташа и Джим готовы к любой ситуации, так что она может не беспокоиться. Но волнение не ушло.       Алиса не улыбалась в этот раз. Она прошла в сторону стола, споткнувшись о собственную ногу у самого стула, повела плечами в неловком жесте, немного замешкалась, выдвигая стул. У неё немного болела голова из-за вечерней бутылки пива, но она старалась держаться, только вот Джеймс заметил в ней что-то необычное. А когда она стянула с себя пальто, вопросов только прибавилось. Он заметил сходившие с лица ссадины и это его не волновало, но синяки на руках и ключицах его немного покоробили; шрамы на руках не вызвали в нём такую бурю эмоций. Синяки заставили его вспомнить что-то страшное в прошлом — Алиса чувствовала. — Джеймс, — девушка кивнула головой, поставив на стол бутылку с чаем. — Мне разрешили пронести холодный чай сюда. У него неплохой вкус, так что, если хотите…       Джеймс сурово кивнул, посмотрел на цветастую бутылку и перевёл взгляд на шрамы Алисии. Аткинс было не по себе в этот момент, но она не стала акцентировать на этом своё внимание; она посмотрела на Барнса, решая, как ей поступить дальше. Алиса подпёрла рукой голову и выдохнула. — Брат моего мужа… мы с ним немного повздорили. Такое бывает в некоторых семьях, а уж среди эмигрантов с традиционными взглядами на жизнь это обычное дело, — умозаключает Алиса, выдумывая это на ходу. — Теперь мне приходится жить в мотеле. Я боюсь, — она слегка смеётся над собой.       Это забавно. Она не боится говорить это мужчине напротив, человеку, который вселяет страх всем окружающим, ему, убивающему людей, главному убийце прошедшего столетия, последних пятидесяти лет. Она не может стереть истерическую улыбку с лица и до сих пор посмеивается, ощущая себя совершенно обезумевшей. Джеймс сводит брови вместе, смотрит на неё из-под суровых век и не может понять, что она делает, сам теряется и путается. — Вы замужем? — он неловко интересуется, ему становится немного любопытно. Она же так молода. — Была замужем. Он умер полтора года назад, но у меня остался сын, — она улыбается, вымученно, как-то натужено. — Простите за вопрос, но, сколько вам лет? — он осторожно ведёт.       Сегодня он разговорчив. Наверное, пытается сгладить образовавшееся между ними недопонимание и ту шершавость, которая возникла между ними в прошлый раз. Алисе приятно, потому что Джеймс сейчас кажется ей заинтересованным и даже приветливым. Живым. — Двадцать пять, почти двадцать шесть. Я рано вышла замуж и родила, так что подобные вопросы слышу не редко. Люди зачастую меня не понимают. Вопросы об аборте и женской независимости я слышу постоянно: люди сваливают мои поступок на веру, но она тут не причём. Я принимаю свободу выбора, потому не сделала аборт. Это был мой выбор, моё решение. И я не жалею о нём. Мой муж, мой ребёнок — это не что-то идеальное, не было таковым, но для меня… в общем я в неком роде благодарна прошлой себе за то, что сделала, — она неловко усмехнулась. — Что-то я разговорилась.       Баки улыбнулся. Алиса впервые видела его улыбку, и она показалась ей красивой, она шла ему, хотя он и мог казаться суровым на первый взгляд, но былой красавец-солдат в нём ещё жил. Ему понравилась откровенность Алисии и он сразу же её раскусил: она чувствовала вину за то, что знает о нём очень личные моменты жизни, потому действовала по схеме откровенность за откровенность. И ему это было по душе. Он уже не ощущал себя беспомощным, потому что между ними образовалась своеобразная взаимная откровенность. Конечно, она знала о нём больше, но и он теперь обладал определённой информацией о ней.       Алиса же ощущала себя неловко. Зачем она завела этот разговор? Ради чего? Только растеребила свою болячку, всколупнув надрыв, причиняя себе боль. Она была излишне откровенна сейчас, но не жалела. Вероятно, это было странно, только вот сейчас она не ощущала чего-то необычного в их разговоре, в их встрече, в их отношениях, наоборот, они казались привычными, даже нормальными. А ей сейчас нужна была нормальность: не драма, не понимание, не любовь — нормальность, обычность, привычность — всё это было нужно ей сильнее любого приключения или жгучего желания чего-то необычного. Барнс не стал привычным, но его вопросы утешали её в каком-то смысле — он интересовался, задавал вопросы, как и все люди.       Она наконец-то убедилась, что он обычный человек с небольшой оговоркой на программу в его голове. И он совершенно точно не страшный, как показалось ей в начале. Просто он заперт и его сковывает даже не камера и не код в голове — он сам сковал себя цепями вины, мучений, страданий. Алиса видела в себе часть его. Он тоже слаб в эмоциональном плане, он тоже чувствует вину, он тоже умеет ощущать и проявлять участие, понимание. Джеймс, как человек, наверняка хорош. Просто за долгие годы он растерял некоторые социальные качества вроде терпения и сдержанности, но он способен осознавать свою вину, анализировать свои поступки.       Наверное, это впервые, но Алиса поняла, что он не монстр. Он потерялся, его нужно направить и всё, только она не была уверена, что именно ей суждено выступать в роли маяка. Собственного мужа не уберегла, а тут… — Вы смелее, чем я думал, — выдохнул мужчина.       Алиса непонимающе взглянула на него. Он казался ниже из-за того что сутулил спину; она всегда старалась держать осанку, потому что порой получала по спине от матери за неровную спину. А ещё он был угрюмый, но это не худшее выражение его лица; раздражение и злость ему совершенно не шли, но производила должный эффект устрашения на окружающих. — Правда? Я не знаю, можно ли считать это смелостью. Большинство утверждают, что это глупость и порой мне приходится соглашаться с этим, — неловко улыбается она. — Но отстаивать своё мнение вы всё же не умеете или попросту боитесь. Это труднее для женщины вашего возраста и я могу это понять, но стоит научиться — люди не любят неуверенность и нерешительность. Я не так близко знаком с этим временем как вы, но мне кажется, что поведение у людей не поменялось. Просто все вокруг раскрепостились и надумали себе, что так и должно быть. Алиса, — он впервые обращается по имени, и она вздрагивает, — вам бы пошло жить в моё время. — Я была на тематической вечеринке посвящённой сороковым годам, — смеётся Алиса, вспоминая что-то. Не к месту…       Она, правда, хихикает, прислоняя ладонь к губам. Ей неловко и одновременно с этим она ощущает свободу, какую-то легкую непринуждённость их общения — она словно осязаема. Джеймс улыбается, говорит, что это не совсем то, но ему любопытно как современное поколение видит сороковые. Их разговор перетекает в странное русло. Она не заглядывает в его голову, но слушает его — впервые слушает и верит, а не колупается и ищет. И Барнсу это нравится, потому что она единственный человек после Роджерса который слушает его без сильной опаски. Конечно, он видит, что она слегка напряжена, но не так как другие в его обществе. Она не вспоминает его грехи, не спрашивает о них — она спрашивает о Джеймсе, о настоящем парне из Бруклина, а не о программе из второй половины двадцатого века.       В допросной кроме них никого нет, если не считать видеокамеру в углу. Они могут расслабиться. Алиса замечает, что даже тишина не дребезжит здесь осколками воспоминаний, а наполняется теплом и лёгкой духотой. Воздух пропитан запахами её духов и пота Барнса, но это не отвлекает, кажется, что всё это так обыденно.       Она вспоминает Нормана.       Свою жизнь убежавшую куда-то далеко, себя. Та Алиссия готовит на кухне что-то съестное; кажется, это лето, День независимости. Норман раскрыл заднюю дверь дома, возился с машиной в саду, разбирал двигатель. Двухлетний Яков сидел на стульчике для кормления, ударяя ложкой по тарелке: его фартучек испачкался во фруктовом пюре. Норман, пропахший гаражом, маслом и потом, входит в гостиную с измазанными в масле руками — он быстро моет их, пачкает грязное полотенце и целует в щёку ворчащую жену, грозящуюся выкинуть все его инструменты к чёртовой матери, если он не прекратит портить вещи в доме. Мужчина не слушает, треплет светленькие волосы сына и снова скрывается на заднем дворе, крича что-то о любви. Алиса не помнит, да это и неважно. Важно, что он там и их семья ещё не разрушена; важно, что в их жизни были светлые моменты, была настоящая жизнь. А без них она всё потеряла, потому что без них нет и её. Для неё смысл теряется, пропадает без надежды на возвращение.       Аткинс не замечает, что выпадает из реальности на мгновение. Не замечает, что сжимает свои руки до белеющих костяшек, не замечает даже голос здравомыслия внутри. Она склонна жалеть себя, потому ненавидит настоящую Алису — жалкую и утонувшую в том, что никогда не вернётся. А зачем возвращаться? Там всё ярче, все чувства острее, живее, там нет этой прогнившей жизни — там есть всё: муж, сын, какая-то стабильность в отношениях, любовь. Это так избито. Но Алисе не хватает её до одури. Любви. Любви сына, уважение родителей, былой гордости, которую она растоптала собственными ногами, любви со стороны брата, любви Нормана. Не просто мужской любви — это не имеет смысла! — любви Нормана со всеми его недостатками, со всеми его ужасными поступками, со всеми выходками, с алкоголем, с друзьями, с кем угодно, но лишь бы его. Ей нужна его забота и любовь.       Мы ценим, когда теряем.       Она и тогда ценила, просто не всегда показывала, но она дорожила его чувствами. Она знала, что не исправит Нормана, но Алиса любила его таким, каким он был, хотя её раздражали его ребячество и несерьёзность; Алиссия принимала, понимала его в определённом смысле, потому что по-другому не могла. Норман тоже любил, по-настоящему, сильно. Она была младше его на много лет по меркам общества, но он этого не замечал. Тридцати четырехлетний мужчина, связавшийся с девчонкой, которая только-только школу окончила — это было потешно сперва, но потом всё круто изменилось. Даже не из-за ребёнка, а из-за него самого. Он просто начал воспринимать её всерьёз, он поверил, что может стать лучше — она обладала удивительным даром убеждать или он был излишне доверчив.       Алиса, не мигая, смотрит в глаза Джеймса — ей нужно вытеснить неожиданный, бесконтрольный наплыв воспоминаний. Но она уже ничего не понимает в воспоминаниях Барнса. Там — пляшущие под неоновыми огнями девушки в костюмах Капитана Америки, улыбающийся Стив Роджерс, родители Барнса, счастливое детство мальчишки из сороковых и его братьев и сестры. Всё какое-то разукрашенное, цветное, яркое, зыбкое. Она видит его счастливые моменты? Да. И все они в большинстве своём связаны со Стивом. Момент, когда его обнаружили, когда спасли, прежде чем вновь кинуть на амбразуру ГИДРЫ. Момент, когда Стив и Джеймс добирались до Бруклина своим ходом с другого конца города. Рыжая Долорес, выигранный медведь, парк аттракционов… — Это была моя жизнь, утерянная молодость, юность, — сухо улыбается мужчина, давясь горечью в горле. — Мне говорили то же самое. Про утерянную молодость. Говорили, что ребёнком я сломала себе жизнь, — она прячет руки между худых коленей, — но я так не считаю. Как можно потерять часть себя? Невозможно! Может, мне со многим приходится мириться, но я всегда остаюсь при своём мнении. Не плохая привычка.       Он смотрит на неё и кивает.       Они весьма похожи. У них разные чувства жалости и ненависти к себе, разные положения, разные условия, но причины этих чувств схожи. ГИДРА начала ломать их обоих, жизнь надломила сильнее, кажется, вовсе разрушая оба сосуда.