Living dead

      Кафе пропахло ароматами кофе и выпечки. И это возвращало ощущение стабильности на пару мгновений. Слегка расшатанный стул за четвёртым столиком и поцарапанная поверхность стола с выведенными именами влюблённых за шестым. Незримая постоянность ей нравится.       Её опутывает тягучая тишина и мерное дыхание Майкла над головой. Сегодня они работают вместе из-за наплыва посетителей и праздничного дня в кафе — в день рождения директора огромные скидки и бесплатная раздача шариков, поэтом за стойкой они то и дело натыкаются друг на друга и чувствуют дискомфорт. Они работают без передышки, выполняют заказы и устало смотрят друг на друга. Чак говорит, что они идеально подходят друг другу, но они сейчас слишком заняты, чтобы реагировать на эти слова; лишь поглядывают искоса и продолжают работу.       Суета, долгий день, мучительно тягучий и горький. Марта копошится с клиентами, придумывая, куда разместить задержавшихся, смотрит на миссис Рид, которая что-то кому-то пишет каждые пять минут, загадочно улыбаясь. Она не смотрит ни на одного из своих подчинённых: даже Чаку сегодня не сделали замечание из-за его внешнего вида, а ведь сегодня он выглядел хуже прежнего. Зато она похвалила Алису. Та впервые накрасилась за несколько недель и выглядела сегодня очень хорошо, даже получила от одного из посетителей комплимент и приглашение на свидание после работы, от которого она умело отказалась. Хорошо еще, что Марта этого не видела: она ещё та сводница, да и к Алисе частенько пристаёт из-за её нелюдимости, считая это ненужной тратой собственной красоты и молодости, которая дана ненадолго. Алису не интересуют слова Марты.       После смены Майкл убегает с рюкзаком набитым конспектами и учебниками, он машет рукой Алисе и говорит, что она и впрямь выглядит сегодня хорошо. Девушка улыбается. Ещё бы, она ведь старалась замаскировать на лице все следы недавно пережитого стресса: достала забытую косметичку и кропотливо замаскировывала на лице следы недосыпа.       Миссис Рид ушла следом за студентом, похвалив перед этим всех сотрудников; Чак убежал, ссылаясь на некоторые трудности в съёме квартиры, кажется, на новом месте у него есть расписанный план и график работ — он должен приходит в определённое время в дом и не беспокоить соседей поздними визитами друзей. В итоге Алиса осталась в кафе с администратором, чтобы помочь той с уборкой. — Как ты?       Марта смотрит на девушку из-подо лба, двигая стол к стене. Ей не то чтобы очень интересно, просто она хочет заполнить эту пустоту и немного сгладить углы. А ещё ей жаль Алису, потому что она немного понимает её: дети, муж и проблемы с родственниками могут превратить жизнь в полный кавардак, она знает это не понаслышке. — В порядке, — шепчет Алиса. — Я слышала, что ты снимаешь номер в мотеле. Я ничего не хочу сказать, но тебе не кажется, что это немного странно? У меня есть знакомый психолог — очень хороший человек, он может помочь. Что думаешь? — она смотрит с искренним желанием помочь. — Спасибо, конечно, но не стоит. У меня есть психолог, не волнуйся.       Алиса отчасти лжёт. Конечно, Наташу нельзя назвать психологом, но она помогает, старается понять и даёт советы, пытается их дать. Порой, тоже предлагает услуги психолога и психотерапевта, но Алиссия отказывается, заведомо зная, что ей это не поможет — она знает секреты людей, скорее она помощник. Такой никто не сможет помочь. Она попросту не хочет достать себя со дна, ей удобно в тине.       У Алисы немного болит голова от быстро сменяемых картинок, состоящих из воспоминаний Джеймса вперемешку с её собственными мыслями. В кафе слишком душно и воздух спёртый, пропитанный человеческими запахами пота и духов, а ещё непередаваемыми ароматами тел, находящихся в тесном контакте. Пахнет чем-то животным, еле уловимым, лишь тонкий нюх или очень раздражительный человек способен уловить его.       Она безумно благодарна звонку брата сейчас. Выуживает мобильный из фартука и выходит на улицу, встаёт рядом с входом и вслушивается в мерное дыхание на том конце провода. — Куда ты пропал? Мы волновались, знаешь, что я чуть с ума не сошла! Григорий, ты же взрослый, — недовольно бурчит она. — Прости, — выдыхает он тяжело, — прости меня. Я не должен был ничего из этого затевать, я не должен был…       На том конце провода слышится всплеск воды и голос его девушки, которая медленно расхаживает по их лондонской квартирке на окраине. Алисе тяжело дышать из-за неожиданных извинений брата и голосов в её голове. Она слышит несуразный крик Нэнси, которая, кажется, что-то разбивает. — Почему ты извиняешься? Что-то случилось? Ты в порядке? — взволновано вопрошает она, отходя от заведения. — Ничего серьёзного… Я о другом хочу поговорить. Нэнси и я собираемся навестить родителей, мы хотим остаться в Америке до Рождества. Ты знаешь, что случилось с отцом. Мать тебе всё рассказала? — голос у него сиплый, кажется, он умывает лицо водой. — Нэнси договорилась с больницей в Вашингтоне, так что папу переведут туда и продолжат лечение. Мичиганская больница замечательна, но в столице у Нэнс много знакомых профессионалов, к тому же, возможно её отец возьмёт папу под личное наблюдение, — размеренно говорит он, но голос у него напряжённый, как натянутая пружина. — Мама, говорила, что у отца был удар, — оживилась она, разорвано проговаривая слова, — но чтобы это было чем-то серьёзным… Насколько всё плохо? — У него был инфаркт — это всегда серьёзно. Он не молодой, ему почти шестьдесят, к тому же, наша сестра решила развестись — на отца это произвело должный эффект, потом мои проблемы и твои… Им сейчас не до Якова, надеюсь, это ты понимаешь? — как ребёнку разъяснил он.       Дыхание у Алисы перехватило ровно так же, как перехватывало каждый раз при упоминании сына. В такие моменты её взгляд устремлялся сквозь предметы, она отказывалась хоть что-то видеть, лишь вслушивалась в уличный шум. Она посмотрела на Марту, которая села за стол, дожидаясь Алису, потом перевела взгляд на неоновую вывеску над кафе и наконец, взглянула на свою дрожащую руку — пальцы были словно у человека страдающего Паркинсоном. Она сжала руку в кулак и спрятала её в карман длинного кардигана. — Что ты имеешь в виду? — настороженно, испуганно спросила она. — Аля, я хочу сказать, что сейчас не лучшее время вести себя как ребёнок. Забери Якова, возьми свой груз на себя — дай матери отдохнуть от вечных переживаний. Катерина беременна и она живёт с мамой, можешь себе представить каково это — опекать внука и тридцатилетнюю беременную дочь на грани развода? Я настаиваю на том, чтобы ты взялась за голову и наконец-то повзрослела, пока ещё не поздно, — его голос был грубым и настойчивым, он не кричал, но говорил громко и чётко. — И как ты себе это представляешь? Я должна сейчас сорваться с места и забрать Якова к себе? Напомнить тебе, что этот ненормальный Джозеф напал на меня в моём же доме? Ты знаешь, что у меня нестабильная работа, ненормированный график, в придачу ещё и спец. службы с их нездоровым интересом к моим способностям?! Я не могу… не сейчас, — выдыхает она, срываясь на сдавленное рычание. — Когда? Алиса, я слышу от тебя эти слова на протяжении двух лет: «у меня проблемы, мне трудно устроиться по профессии, я не могу решить, что делать с машиной; Якову будет лучше с кем угодно, кроме меня, но я всё равно хочу его когда-нибудь забрать…» Ты — взрослый человек! Пора бы вырасти и взять на себя ответственность. Никто не просил тебя рожать в двадцать, но ты это сделала, и мы не высказывались против этого — ты даже доучилась; потом ты вышла замуж за мужчину, который вдвое был старше тебя, который торговал травкой — мы и на это закрыли глаза. Мы всегда тебе помогали. Но настало время, когда тебе нужно позаботиться не только о себе, но и о ребёнке — всё, кончилось детство, прощайся быстрее и берись за голову.       Он был зол, рассержен, и голос у него был весьма измученный, словно бы он битый час пытался вразумить нерадивого ребёнка. Его терпение подходило к концу, а сестра всё никак не могла понять простой истины, которую он стремился донести до неё — она бы никогда и не поняла, наверное, не будь брат столь прямолинеен и твёрд в разговорах с ней. Он всегда так делал, всегда указывал на её недостатки прямо без утайки, без недосказанности — не пытался замаскировать слова или придать им более радужную оболочку. Толковал всё верно, так, чтобы она поняла — она без проблем понимала его, но ей было больно и неприятно. Григорий знал, что по-другому с ней нельзя. — Я… я… почему ты такой жестокий? — вкрадчиво вопрошала она, ощущая подступающий к горлу ком и слёзы. — Я сказал это не для того, чтобы огорчить тебя. Я сказал это для того, чтобы ты поняла, что жизнь не всегда будет простой — ты должна уметь постоять за себя и за Якова. Я люблю тебя, потому что я твой брат и защищаю тебя по этой же причине; но ты мать и пора бы осознать всю важность и ответственность этой роли. В конечном счёте, ты же не хочешь дойти до того момента, когда малыш начнёт считать мамой свою бабушку? — он успокоился и сейчас говорил тихо, пытаясь её успокоить и настроить на нужный лад. — Я поняла тебя, — выдохнула Алиса. — А Катерина? Что она? — она попыталась перевести стрелки на сестру. — Конечно, Катерина стабильно побесится недельку, а потом простит этого нерадивого Чипраила. Она съедет, но мать не может бросить Якова или взять его с собой в Вашингтон, где нет близких людей. Ему пять — идеальный возраст, чтобы забрать мальчишку к себе, не находишь? Через полгода он пойдёт в школу. Подумай на досуге, в какой сад его отправить — я помогу с деньгами, если что. Мы приедем на следующей неделе; мама уже знает о твоём намерении забрать Якова и, насколько я понял, она уже собрала его чемодан. Так что на выходных малыш ждёт тебя, — он улыбался, Алиса знала это наверняка.       У неё голова шла кругом, и внутри образовался надрыв, ноющая боль; гниющая рана воспалилась и болезненными ударами отдавалась в мышце перегоняющей кровь. Она выдохнула. Кто бы мог подумать, что её брат возьмёт всю ситуацию в свои руки и так всё вывернет? Наверное, ей и впрямь нужны наставления Грега, чтобы осознать простую истину того, что она мать и её накопления за работу няньки для детей отца-одиночки, можно пустить на сад для ребёнка. Чтобы понять, что все эти годы она откладывала деньги на ребёнка, который был не с ней, и сейчас — подходящий момент. Лучше просто не найти.       И в голове всё прояснилось. Она всё поняла в один миг. Мысли встали на свои места, упорядочились и она расслабилась. В конченом счёте, она взяла на себя ответственность в тот момент, когда решила оставить ребёнка и сейчас она не вправе отказываться от неё. — Я сделаю то, о чём ты меня просишь, — она выдыхает густой, клубящийся пар. — Отлично, я люблю тебя, — все, что он сказал, прежде чем повесить трубку.       Алиса задрала голову, всматриваясь в вечерний туман, заслонивший синеватое небо. Лёгкий поддёрнутый флёром небосвод выглядел не так притязательно в городе, как за его пределами. Она лишь поёжилась под шквалом теряющегося между многоэтажных домов ветра, посмотрела на мигающую вывеску, которую нужно выключить перед уходом, а потом на скучающую Марту, набирающую что-то в своём смартфоне. И что же, вот так просто решился вопрос, который ребром стоял два года?       «Да» — шептал ветерок в уши, проскальзывая между золотых серёжек, подаренных сестрой. Вот так просто, без каких-либо проблем и издержек решился вопрос, который она не могла решить без чужого вмешательства, без помощи брата.       Жизнь не встаёт в свою колею — она у неё никогда не была на месте, но сейчас хотя бы можно с уверенностью сказать, что работа у неё до сих пор имеется и брат жив. Всё это можно подытожить под своеобразную черту, завершающую этот спектакль с пропажей Григория и волнениями родителей. И начать новую главу, которая поведает о совместном проживании с ребёнком. С её ребёнком, в конечном счёте.       А ещё она так и не спросила Григория о его поездке в Румынию. Это тяготит её несколько минут, но проблема не первостепенной важности, да и он в порядке. Этот вопрос может подождать. — Почему так долго? Давай закончим быстрее… у меня муж заболел, — с досадой сообщает Марта, с грохотом поднимаясь с места.       Алиса кивает; »…муж заболел» — фраз обычная, брошенная в качестве оправдания режет слух. Норман болел редко, но всегда очень плохо переносил даже элементарную простуду; он превращался в слабого, капризного ребёнка и смотрел на жену с каким-то неведомым для неё чувством тоски. Он вспоминал мать в эти моменты, рассказывал о ней много, порой называл Алису её именем. На тот момент миссис Аткинс относилась к этому с раздражением, но сейчас это больно резануло по груди — тоска сроднилась с ней.       Он просил Алиссию, словно Раскольников Соню Мармеладову, читать ему вслух отрывок из Книги Бытия, один и тот же, раз за разом; Алиса вызубрила наизусть эту легенду, даже сейчас помнит строчки: «И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил её…» Норман сетовал на то, что он ничего не сделал для того, чтобы добиться Алису. В эти моменты он становился умилительно нежным, приторно-сладким: протягивал к ней руку, осторожно проводил ладонью по щеке и улыбался; морщинки собирались у его глаз, он был похож на отца. У него была обласканная солнцем кожа, глубокие тёмные глаза, готовые кромсать тебя, выворачивать наизнанку, всезнающие, волосы солнечного цвета, такие же палящие и обжигающие; у него были самые тёплые ладони, сильные руки с густой сеткой голубых вен, выпирающих, опутывающих. Он мог позволить себе ударить её, когда был пьян, но она продолжала самозабвенно идти за ним. Она не могла его бросить: не то из чувства стыда, не то из-за сына, не то из-за любви. Все эти оправдания были слишком уж неправдоподобными, но настоящими; а правда не претендует на правдоподобность.       Марта толкает стол, Алиса приходит в себя, когда острый край стола врезается в её бедро. Женщина тут же притягивает руки к своей груди, извиняющееся смотрит на Аткинс, что-то щебечет, смотря на сморщенное от боли лицо Алисы. Девушка вымучено улыбается, машет руками, говоря, что все в порядке. Боль пульсирует, а потом степенно её диапазон растёт вокруг места удара, немного утихает, но не забывает напоминать о себе, когда рука Али накрывает это место. Что за день? — Алиса, я могу сама закончить… — тянет администратор, виновато пряча глаза. — Перестань, с кем не бывает? Давай уж я закончу, а ты пойдешь к мужу? Ему ты сейчас нужнее, а я… Не первый раз одна работу заканчиваю — всё сделаю! Сигнализацию включать умею и неоновые огни выключу. Иди! — уверенно произносит Алиса, наблюдая за полным благодарности взглядом.       Какой-то бессмысленный альтруизм, усмехается она, но продолжает расставлять стулья к столам. Они сделали большую часть работы, так что дело за малым: выключить вывеску, поставить заведение на сигнализацию и закрыть двери. Не так много.       Марта машет рукой, посылает воздушный поцелуй и улыбается — искрится непритворной искренностью и добротой, как новогодние фонарики в центре города. Аткисн думает, что это единственный человек в её постоянном окружении, который всегда показывает своё настоящее лицо.       Алиса задерживается в кафе на добрые полчаса. Сердце щемит непривычной болью, давно забытой и как следствие чужеродной. Она сидит в кожаном кресле, прижимая руку к грудине, за которой бьётся пульсирующая мышца, разрывая плоть и дробя кости — точно выбраться наружу хочет. Боль сковывает всё тело, и она знает — что-то случилось. Наверняка что-то произойдёт или уже произошло. Развитая эмпатия может дать знать о себе даже на расстоянии.       Алиса вспоминает ужасные опыты доктора Менгеля о которых читала, будучи студенткой, которыми интересовались в её семье. Опыты над близнецами, кажется, продолжатели его дела были в Соковии; та девушка по имени Ванда и её погибший брат-близнец прямое доказательство этого. Они стали подопытными крысами. Нацисты жили среди обычных людей, продолжали дела умерших учёных, пытались возродить что-то ужасное, Дьявольское, противоречащее всему живому. Каждый раз, думая об этом, Алиса вздрагивала и недоверчиво оглядывалась. Люди начинали пугать её, а мир сужался до атома. Мысли не могли покинуть её. Баки, она, брат и сестра Максимофф — все они часть чего-то ужасного; Григорий мог втянуться в это чудовищное преступление, мог стать частью этого в Румынии. — Bunică¹, — шепчет Алиса, устремляя взгляд в пустоту.       Ночной город тонет в чернилах сумрачного неба, на котором не единой звезды сейчас. Он плещется во флёре мрака и оседающего тумана; люди, машины, дома — всё сливается в месиво сплошных чернильных клякс, вытанцовывающих что-то на обломках полубольного сознания Алисы. Эгоистично так думать, но весь мир видится ей именно таким, когда отравляющий лёгкие воздух проникает в её организм.       Обочина дороги, протяжённое шоссе и она вот-вот будет в своём номере.       Аткинс привыкла находить что-то хорошее и прекрасное на изломах уродства. Наверное, именно поэтому она когда-то полюбила человека, которого не стоило любить; поэтому отстаивала его перед семьёй, верила, что исправит его и поможет. Девочки любят думать, что они могут изменить человека в лучшую сторону. Но нет. Норман изначально не был ужасным, но он и не был хорошим. Поэтому она начала чувствовать к нему симпатию. Барнс тоже не хороший, но и не окончательно плохой; если проводить параллель, то Норман тоже убивал людей, только косвенно, продавая дурь подросткам и толкая что-то в компаниях полузнакомых. Джеймс не убивал людей — им пользовались, его руки в крови, но не он в этом виновен, не он это совершил. Барнс хотя бы не хотел этого делать, в отличие от Нормана.       Получается, что Норман хуже Барнса? Точно нет! Какой-то порочный круг. Любого можно и оправдать, и обвинить.       Алиса осеклась, останавливаясь рядом с дверью номера. Почему она их сравнивает? И почему Джеймс перестал быть в её глазах монстром, что такого он сделал, в конце-то концов? Он…       Он выслушал её и он, правда, слушал, а не притворялся с заранее приготовленными контраргументами. Он понял её и посочувствовал, как смог. Алиса выдохнула. Точно не поэтому она сейчас о нём думает. Точно не по этой причине!