Living dead

      Приятный аромат кисловатой плесени и старинных духов, витающий среди длинных книжных полок в деревянном доме, нашёптывал что-то на родном языке.       Старая мебель красного дерева расставлена по комнате, она теряется в аромате сушёного липового цвета раскиданного на подоконниках. Не осень, но здесь пахнет прелой листвой и немного сыростью. Здесь всегда так пахло. Это не Констанца, а Бырлад. Алиса будто ощущает запахи виноградников росших на огромных плантациях, расположенных в шаговой доступности от их частного домика рядом с лесом. Но она ощущает далеко не тоску по дому — нет.       Она чувствует угрозу, что-то страшное настигает её постепенно, медленно и неотвратимо.       Алиса видит всё со стороны, словно сторонний наблюдатель, она смотрела на всё это сквозь сонную пелену, с трудом разбирая лица людей. Всё происходит достаточно быстро, чтобы она поняла, что вокруг неё нереальный мир.       Маленькая девочка с копной тёмно-русых волос напевает мелодию старой румынской песни под лозой дикого винограда, сидя за круглым уличным столом. Она разглядывает картинки в старой книжке сказок, причмокивая по-детски пухлыми губами, подставляя розовые щёчки под лучи палящего Солнца.       Вытянутая, сухая женщина преклонных лет ходит рядом с девочкой, шурша своей пышной цветастой юбкой, раскладывая что-то на столе. У неё пылающее добром лицо и взгляд преисполненный верой, она прячет крест под белой блузкой — старая привычка со времён коммунизма — и смотрит на девочку пылающими добром чёрными глазами. Женщина улыбается, тепло и ласково, раскладывая грозди винограда на столе, перекладывая их в неглубокие тарелки. Она подходит к девочке и та устремляет взгляд в сторону женщины.       Глаза малышки сверкают небесной лазурью, она заглядывает в чёрные глаза бабушки и в её голове тут же начинают мелькать образы незнакомых людей; сердцебиение нормализовалось и пропали придыхание в голосе ребёнка. Но девочка забилась в истерике, когда в голове постепенно зарябили искажённые смертью лица незнакомых людей, преимущественно женщин. Она задохнулась воздухом, оказываясь в руках бабушки, когда увидела образ мужчины с железной рукой в каком-то странном месте, полуподвальном с плохим освещением. Холод пронзил её маленькое тельце, когда глаза того мужчины оказались напротив её собственных глаз…       Истошный крик от ощущения его холодного дыхания на шее вывел Алису из бредового состояния полусна. Она проснулась в пять часов утра от собственного крика и тарабанящих в стену соседей; оглядела комнату и упала на подушку снова. Холодная рука упала на вспотевший лоб, разглаживая морщинки — ей снилось далёкое детство, которое она с трудом помнила в силу малолетства; она видела бабушку и один из эпизодов своеобразной проверки способностей, который не вызывал в детстве столько вопросов. Но теперь она задавалась ими с завидной регулярностью: бабушка в детстве казалась ангелом, чистой и справедливой, но она собственными руками превращала внучку в оружие для Гидры. Алиса стала той, кем является благодаря бабушке.       «Что там делал Барнс?» — вопрошала она у самой себя. Неужели, её бабушка была знакома с ним? Если это так, то она и с ним проводила свои «игры», он тоже был частью того, что не обсуждалось за семейным столом? Алиса знала, что до падения, в восемьдесят девятом году, коммунистического режима в Румынии, бабушка часто ездила в Советскую Россию на различные заседания союза врачей, где выступала в качестве делегата от Социалистической Республики Румынии. Она была новатором, и её уважали во многих странах, принимали её взгляды и разделяли их; но, она знала точно, с Гидрой она была знакома задолго до рождения Алисы. Возможно, Баки знал Комэнэчи ещё с тех времён. Но помнит ли он об этом? В любом случае, она может помочь ему вспомнить.       Её передёргивает.       Ощущения во сне были слишком правдоподобными, чрезмерно настоящими. Она до сих пор ощущает дыхание Барнса на своей шее: прерывистое, рваное, хотя в жизни они ни разу не были настолько близки, чтобы она сумела узнать, как он дышит. Наверняка это остаточные тактильные воспоминания Наташи, которые пробудились под силой воспоминаний бабушки и её сна. Но дыхание не обжигает, как в маминых романах, спрятанных на верхних полках книжного шкафа, а леденит, обдаёт колючим холодком, сжимающим её нутро. Она кутается в фиолетовую спортивную кофту на флисе, прячет руки в широких рукавах, натягивая капюшон почти на нос. Ей холодно — холод исходит от воспоминаний, замораживает её органы.       Её тошнит. Выворачивает наизнанку. Алкоголь выходит из неё вместе с литрами воды, которую она пьёт вместо еды. Собственный организм старается выпотрошить её в назидание, почти крича о неправильности воспоминаний, о чужеродности и нестабильности. Она давится кровью и рвотой, она задыхается в приступе, забывая как правильно дышать, когда голову разрывают тысячи фраз из чьей-то незнакомой, далёкой жизни:       «Ты моё задание!»       Эта фраза произносится по слогам, чётко наперебой с ударами, но в голосе слышится сомнение, нотки минутного помешательства, после которого пойдёт раскаяние. Это не Барнс, это кто-то другой, не знакомый ей. Зимний солдат!       Швы расходятся — она точно разорванная в ходе игры кукла, вот-вот отвалится голова — ручек и ножек уже нет. Алиса четно зажимает руками уши, но голова уже взрывается фейерверками голосов, выцветающих под непрерывным гомоном других фраз.       «Это не твой выбор…»       Голос Капитана раздаётся над головой, лопается натянувшейся струной на отчётном концерте — не Паганини, на одной струне не сыграет свою лучшую мелодию.       Она кричит, срывается на вопль, упирая худые ноги в дверь, ударяясь спиной о бортик ванны. Длинные пальцы путаются в волосах, впиваются в кожу на голове — физическая боль нисколько не заглушает боль от нарастающих голосов. Её точно разодрали. Шитая-перешитая, латанная, заштопанная — живого места нет, не знаешь, куда иглу воткнуть и опять — перешивают, изменяют. Игрушка, всего лишь то, даже плакать никто не будет. Нью-Йорк она точно не спасала; а стирание памяти — не такое уж и сверхъестественное занятие, чтобы на пьедестал почёта ставить. Не наравне с Мстителями, точно.       «Я буду с тобой до конца, брат»       Она запрокидывает голову, прижимает колени к животу — полностью пустая. Её переписали — не его. Она ощущает перманентную боль, медленно раздирающую её, давящую на всё внутри и, она точно знает, хороших прогнозов не предвещается. Алиса перестаёт рыдать — не получается выдавить из себя даже слезинки, но красное, опухшее лицо отображает всю палитру скорби. Она готова молить о лёгкой смерти, готова умолять о пули в висок, но может лишь загибаться в грязной ванне, как героиновая наркоманка. Её судный день уже наступил.       Сержант Барнс тому виной. И что удивительно, она не ненавидит его, просто не может — сил не хватает даже на это. Может и никогда их не хватало. — Алиса!       Её кто-то зовёт. Она не понимает, не помнит, не хочет знать. Здесь никого нет, кроме её страхов и забитых, догорающих эмоций на подкорке сознания. Она перестаёт принадлежать этому миру, она даже не часть мироздания, она — извне, пришедшая из другого мира, другой вселённой, где есть лишь тупая боль и умирающее чувство бесконечного одиночества. И это самое чувство кидает её в прошлое, пытается утопить её в страхе.       Она тонет.       Алиса вспомнила, как чуть не утонула в детстве, вспомнила мужчину, спасшего её. Она не видела его лица, помнила, что он был большим, мягким и волосатым. Она видела лишь его грудь, боялась открыть глаза, пока не оказалась на берегу, вспомнила испуганное лицо отца, перекошенное от собственной невнимательности и страха, практически животного волнения за своё потомство. Она так боялась тогда. Захлёбываясь в озере, она ощущала, как нога запутывалась в тонкой зелёной растительности, росшей у берегов. Её тянуло на дно. А потом всё стало глухо, всё превратилось в тупую и беспросветную тишину, что было потом — не помнит. Минут через десять она сидела в машине, грелась, куталась в плед и ждала отца. Брат. Он сидел на переднем сиденье и испуганно смотрел на сестру — они оба почувствовали в тот день, что являются единым организмом: он задыхался, пока сестра захлёбывалась водой. И это заставило их переосмыслить их мистическую связь.       Аткинс сумела наконец-то подняться, словно что-то начало подпитывать её энергией или собственный мозг неожиданно передумал медленно уничтожать себя. Первое о чём она подумала, когда боль прекратила её мучить, это о тишине за стенкой. Эта единственная мысль билась в её голове пару секунд, а потом она потухла, уступая место другой — кто-то настойчиво стучался в дверь, ругаясь. Алиссия осторожно подошла к двери, практически бесшумно, прислушиваясь к голосу за дверью — женскому, немного высоковатому для уставшей Алисы и чересчур недовольному. Она прислушалась к глухим ударам, вцепилась в ручку двери и толкнула её, смотря в упор на гостью. — Мия? — выдохнула она, упираясь лбом о косяк, — что ты..? — Собирайся! Я отвезу тебя в Мичиган.       Безапелляционно заявила Диккенс, проходя внутрь её номера. Она не смотрела на подругу, взяла сумку, лежащую у двери, схватила её немногочисленные вещи, хаотично расположившиеся по всему номеру, убрала лишнюю пару обуви и уселась на стул, вместе с сумкой на коленях. Всё это она совершала в абсолютной тишине, и лицо её выражало крайнюю степень недовольства; она бы хотела что-то сказать, но явно старалась удержать желчь в себе. Мия с трудом сдерживалась, но всё же бросила колкое замечание: — В кого ты превратилась? В номере сплошные пустые бутылки из-под пива, от тебя разит перегаром, а сама ты выглядишь, как… ужасно ты выглядишь. Перед отъездом посети душ.       Алиссия же ничего не понимала, она ощущала себя полной идиоткой в этот момент, но вместе с тем — безумно опустошённой и потухшей, она перегорела, хотела спать. Очередной приступ рвоты подкатил не вовремя — она не ела, но её тошнило: в районе груди неприятный ком подкатывал к сердцу, разъедая кожу, поглощая сердце. Алиса постучала по груди кулаком, а потом села на кровать. — Ты будешь одеваться или в пижаме поедешь? — нервно постучав ноготками по тумбочке, спросила Мия. — Что происходит?       У неё невыносимо болела голова, её тошнило, и она ощущала спазмы в животе — ей было не до чего, она не могла прийти в себя, она не могла отчётливо соображать. Кажется, она уже теряла сознание сегодня, но мысли путались в этом сумбуре, плясали как черти, потому она не была уверена, был ли это полусонный бред или она правда падала в обморок. В одном она была уверена: ей невыносимо плохо. — Я же сказала, что мы едем в Мичиган! Ты должна навестить отца в больнице и забрать сына с собой! — вскрикнула от недовольства и нетерпения женщина, вставая с места, — жду в машине на парковке.       Она нарочно хлопнула дверью, да так, что та чуть с петель не слетела.       Алиса начинала понимать. Если Мия узнала об инфаркте отца и о проблемах в её семье не от подруги, а от третьих лиц, то в этой ситуации выводы напрашивались сами: Диккенс могла обидеться на то, что Алиса не поделилась новостью об отце; могла быть недовольной из-за того, что узнала об этом от другого. Аткинс даже не обратилась к Диккенс за помощью в трудной ситуации: Мия могла счесть это за недоверие и разозлиться. Это всё проясняло. Теперь она хотя бы понимала суть проблемы. Наверное.       Алиса пару раз окатила себя холодной водой, а потом быстро собралась. Ей пришлось спуститься к стойке регистрации, где нужно было выписать своё имя из потрепанной книги постояльцев, а потом отдать ключи и забрать деньги за дни, которые она не провела здесь. Двадцать пять долларов перепало, наверное, это хорошо. Аткинс сейчас ни в чём не была уверена, кроме того, что её приступ степенно сходил на нет и в голове всё медленно проясняется — она может отдавать отчёт своим действиям и не ссориться с Мией. В последнем уверенность шаткая.       Дорога до Мичигана составляла путь в долгие десять часов. На пути были платные дороги, парочка работ на разных шоссе, к тому же, путь шёл через Пенсильванию и затрагивал Огайо, пришлось заезжать в Кливленд и весь путь девушки слушали музыку отца Мии: голос Бона Скотта въелся в голову Алисы, а песня про шоссе, ведущее к Сатане, идеально вписывалась в обстановку. Заправки с небольшими магазинчиками навевали воспоминания о первой совместной поездке в Индианаполис, когда две шестнадцатилетние девчонки навязались старшему брату Мии, который нехотя согласился показать двум дурачкам город в Индиане. Было не так уж весело, но дух захватывало от осознания того, что за ними никто не следит и от того, что они могут делать что хотят: Мия заснула в два часа ночи, а Алиса только в семь, просидев всю ночь на балконе и раскуривая первую за всю жизнь сигарету, умело украденную из пачки старшей сестры, которая так же была в поездке, только общалась в основном с братом Мии. Алиса, к слову, в тот момент поняла, что во взрослом мире не так много радостных моментов. — И почему ты мне ничего не рассказала про Грега и мистера Комэнэчи?       Голос Мии разрезает тишину, точно ножом полоснули по китайскому шёлку — у Алисы тут же заложило уши и сердце подпрыгнуло к горлу. Она надеялась на спокойную поездку без вопросов, но Диккенс не может не говорить, потому что она ощущает себя частью их семьи, ей является, если честно, так что её претензия вполне ясна. — Не было времени, — глупое оправдание, но сказать больше нечего. — Как это? Позвонить и сказать, что у тебя проблемы в семье, что отец в больнице? Не было времени? Алиса, пить и жалеть себя время у тебя всегда есть, а поделиться проблемой с лучшей подругой времени нет? Я крёстная мать твоего сына, я считай член твоей семьи, а ты ведешь себя так, словно не являешься частью хоть чего-то. Сколько можно заниматься самобичеванием?! Самой не надоело?! Ты же взрослая женщина, в конце-то концов.       Мия злится, сильно злится, приходит в ярость. Она чуть не вылетает на встречку, когда поворачивается к Алисе и кричит на неё так же, как и брат в недалёком прошлом. И кто их надоумил поучать её, кажется, текст им один человек пишет. Только претензии у них немного разные, да и Мия долго терпела, прежде чем наорать. Продержалась восемь часов, Кливленд уже позади, а разговор начался только сейчас — последние два часа будут бесконечно долгими. — Да, не было времени. Я занималась самобичеванием, выпивала и не могла прийти в норму, потому что на меня обрушился град проблем, я схожу с ума, я абсолютно не понимаю, как мне быть с Яковом, а ещё… есть мужчина, который… — она тяжело выдыхает не в силах признаться в том, что чёртов Джеймс Барнс обосновался в её голове со своими мыслями и проблемами. Она глотает последнее предложение. — Всем тяжело, Аля! У всех проблемы, но мы люди, мы можем решать их совместными усилиями, мы можем общаться и делиться ими, просить помощи. Если у тебя проблемы, почему бы не рассказать мне, той же Марте с работы или Чаку? Так трудно написать старшей сестре или другой подружке? Кто-то выслушает, кто-то словом поможет, кто-то действиями. Хранить всё в себе, жалеть себя, пить и реветь — точно не выход! У тебя столько друзей, так много родственников и знакомых, а ты… — Это мои проблемы и я решаю их, как могу, так сложно понять?! — выходит из себя девушка. — Решаешь? Это так ты решаешь проблемы? Ладно, давай вспомним школу. Когда не стало моего дедушки, я не ходила в школу, потому что очень его любила и не могла справиться с депрессией, ты пришла ко мне с колой и моими любимыми роллами, заявив, что не кинешь меня в тяжёлой ситуации. Ты заявилась и осталась на ночь, я плакала, обнимая тебя, ты подбадривала и даже сумела успокоить: ты не бросила меня! Я поделилась с тобой этим, я не отнекивалась и не избегала помощи — я в ней нуждалась, так почему… — А кто сказал, что мне нужна помощь? Я морально истощена, мне, правда трудно представить свою будущую жизнь, правда, не могу этого сделать, но и впутывать кого-то в это всё я не хочу. Дерьмо случается, но я не собираюсь расставаться со своей жизнью из-за этого. Мне просто нужно передохнуть и разобраться самой во всём, хорошо? Алкоголь хоть как-то помогает забыться, как бы избито это не звучало, — медленно чеканит каждое слово Аля.       Мия выдыхает, стучит по рулю, ведя машину одной рукой, а другой убирает волосы с красного от злости и недовольства лица. Они перестали смотреть на жизнь одними глазами, они превратились в разных людей со своими проблемами — никто не виноват, но каждая имеет свою точку зрения на одну и ту же ситуацию. Это нормально, но так раздражительно. И в груди Мии что-то больно стучит о колючие рёбра. — Хорошо! Но ты должна понять, что алкоголь ничего не решит и твое состояние сейчас не поможет тебя. Пойми, я беспокоюсь за тебя и малыша, — она говорит тише, смотрит на дорогу, кивает в сторону Али. — Я понимаю и безмерно тебе за это благодарна, правда, но, чёрт, разве мы не должны примириться с жизнью и попробовать решать наши проблемы врознь? Я имею в виду, моя любовь к тебе велика и это всё хорошо, но давай прислушиваться к чувствам и желаниям друг друга, — размеренно проговорила девушка, смотря на мелькающие в окне секвойи.       Даже если наши желания и чувства ошибочны, — подумали они в этот момент, выдыхая. Они понимали друг друга, мысли и чувства, размышления, но у каждого было своё мнение на это, каждый приходил к своим выводам и умозаключениям. Тяжело было осознавать, что они думают иначе, в тоже время, понимая, что действуют наперекор своим умозаключениям и выводам друзей. В этом и был диссонанс, своеобразная порочность и неправильность — полная, неприкрытая ложь и безразличие к себе и правде.       Парадоксальность людей забавила и убеждала в собственной несостоятельности.       Город Флинт в Мичигане поприветствовал их табличкой с белыми буквами на коричневом дереве: указание количества горожан и пожелание хорошо провести время — всё в лучших традициях гостеприимных городков. Дом Комэнэчи, как и дом семьи Диккенс, находился рядом с кредитным союзом и автомастерской на Элмвуд Драйв: обычные дома не огороженные забором — все друг друга знают. Рядом продовольственный магазин и баптистская церковь — всё до боли знакомое и родное, только слёз нет, лишь терпкая тоска на дне пустого стакана, немного дребезжащее чувство чего-то родного и оскомина на кончике языка.       Они не заезжают в дом, а сразу же едут в больницу Асеншен Дженесис, доезжают минут за двадцать. У Алисы подкашиваются коленки, когда Кларисса встречает их на втором этаже, когда обнимает дочь, мажет её щеку губной помадой и выдыхает; Алиса боится встречи с отцом, но десять часов дороги не должный пройти зря. — Отец ждёт тебя, пойдём, — тихо тянет мать. — Мы скучали.       И тяжёлое сбивчивое дыхание перехватывает приступ удушья. Алиссия идёт за матерью, оставляя Мию где-то позади, она разговаривает с медсестрой, спрашивая о здоровье мистера Комэнэчи: кто из них приходится дочерью этой семьи? Мать говорит, что Катерина сидит с Яковом и он, наверняка смотрит мультики, потому что сейчас уже шесть часов вечера — они выехали где-то в начале седьмого утра. Внутри что-то перехватывает, натягивается и лопается. Алиса не выдерживает, хватает мать за руку и кивает: она выше Клары, не намного, но это бросается в глаза. Мать сжимает пальцы дочери и проводит в палату к отцу, который упирает взгляд в потолок, а потом смотрит на жену. Он в порядке сейчас, просто лежит под капельницей, смотрит бесцельно на Лару, подзывает к себе. Алиса остаётся позади.       Сумбур воцаряется в её голове. Что ей делать?       Севастьян переводит взгляд на дочь и хрипит её имя — девушка тут же подходит к отцу и неловко целует в щёку, он улыбается, гладит её по голове и вздыхает. У него был круглый твёрдый живот, сильная шея, морщинистое лицо и загорелая кожа, практически калифорнийский загар. Губы сухие, тонкие, большой прямой нос, небольшие впалые глаза, но он не был некрасивым, он был статным и привлекательным даже сейчас, была у него харизма и что-то манящее. В молодости он был безумно красив и по нему многие сходили с ума — на чердаке коробка с фотографиями женщин и записками на обороте посвящённых ему. — Я так давно не видел тебя, солнышко. Всё хорошо? Мама мне ничего не рассказывает, да и сестра твоя молчит, как рыба об лёд, ей-богу, — смеётся он хрипловатым голосом. — Всё в порядке, отец. Я работаю, возможно, устроюсь в школу в ближайшем будущем — не переживай. У тебя-то всё в порядке? Как себя чувствуешь?       Отец не кричит и не сердится. Он наконец-то успокоился, переосмыслил многое и понял, что его дети должны прожить свою жизнь, должны совершать свои ошибки, обязаны жить так, как сами того хотят, идти по своему пути, может и ошибочному, но это будет их жизнь, их оплошности. Конечно, он мог начать читать нотации, высказывать недовольства и злиться, но лучше для него же оставаться спокойным и позволить детям вылететь из-под его опеки и сделать то, что они хотят, а не, что он от них ожидает. — Всё не так уж радостно, но твой старик не такой хиляк, как думают эти церберы в белых халатах — я ещё поборюсь за здоровье, хах, — он всегда усмехается.       После того, как он отошёл от психиатрии и начал заниматься любимым делом — машинами, пропадал в автомастерской с отцом Мии, посвятил себя этому и внука приобщал, внутри него воцарился порядок, хобби приносило хорошие плоды успокоения. Якову нравилось ходить с дедушкой на рыбалку и возиться в машинном масле, разглядывать детали и различные ключи, которых было огромное множество на стенах у дяди Стэна. — Я знаю папуль, ты справишься. Только не скучай тут, ладно? Я буду чаще звонить и писать — честно.       Алиса надеется, что от неё не разит алкоголем и родители не видят её состояния, но мать и отец уже заметили, что их дочь стала хуже выглядеть, и совершенно не похожа на ту девчушку, которая была здесь пару месяцев назад. Им больно это видеть, но их девочка сама должна справиться с этим, кончено, они могут навязать ей психологов или психиатров, но она достаточно взрослая, чтобы решиться на всё сама. Они могут лишь принимать её такой, какая она есть, и помочь советом. Пора завязывать с вечной опекой, и позаботься о себе — они не такие уж старые, но нужно думать о собственных заботах.       В больнице веет одиночеством и безмолвной безнадёгой. Алисе эта атмосфера подходит, она идеально вписывается в роль пустого призрака, разве что ещё немного барахтается, как рыба на суше. Но она точно не любит больницы, всегда их ненавидела — от них веяло старыми воспоминаниями, тлеющими и рассыпчатыми. — Ты уезжаешь? Только что же приехала! — нахмурившись, буркнул отец. — Дочка, может, останешься? Правда, ведь приехала сегодня и Мия родителей навестит, устроим ужин? В честь воссоединения. Грег приедет на следующей неделе, так что мы обязаны отпраздновать, — погладив девушку по волосам, произнесла женщина. Мелодичный голос грел уши, но Алиса не забывалась. — С радостью бы, но мне нужно отвезти документы Якова в садик; подружка из колледжа помогла устроить его, к тому же, ему нужно попривыкнуть ко мне и новому дому. Я уеду завтра утром: Мия заказала нам билеты на час дня. И у меня работа, но мы можем устроить ужин, я не против. Пап, я зайду к тебе перед отъездом, ладно? — Конечно, заходи, родная. Мне проводить вас? — спросил он, приподнимаясь. — Нет, Сев… Милая, ты езжай с Мией, я позже подъеду; Катерина наверняка уже всё приготовила, так что вам только расставить всё нужно. Устройте всё на террасе, хорошо? — А не холодно на террасе ужинать? — встав с места, вопрошала девушка. Она смотрела на мать и старалась не подавать виду, что голова у неё забита другим. — Мы застеклили её недавно, — ответил за жену Севастьян.       Алиса кивнула и вышла из палаты, мазнув отца губами по виску. На душе было погано: с отцом толком не поговорила, не извинилась, да и он притворялся, что всё хорошо, когда, чёрт бы его побрал, всё чертовски плохо. Она со скандалом возвращалась в дом и покидала его, она была не самой лучшей дочерью последние шесть лет, она была ужасной матерью, но до безумия преданной женой. Алиса виновата во всём том, что сейчас происходило в семье, наверное, она заслуживала наказания, но вместе с этим понимала, что уже слишком поздно. Надо перестать жалеть себя. Даже пустой трёп с матерью показался каким-то несуразным и нелепым — она не знает, как общаться с родителями. Просто замечательно! — Эй, Аля, парковка в другой стороне.       Мия поймала её под локоть у самой двери: Алиса бесцельно шла к чёрному ходу. Алиссия тяжело выдохнула и обняла Мию, притягивая к себе за шею, она пустила одинокую слезу и уткнулась в её плечо — всё слишком плохо, чтобы когда-то в отдалённом будущем стать чем-то хорошим. Всё ужасно. — Прекрати, пойдём. Малыш ждёт тебя, — напомнила Мия, поглаживая спину подруги.       Мия не спрашивала ни об отце, ни о матери, ни уж тем более о мужчине, о котором Аля случайно упомянула в разговоре — она вела машину и думала о том, что у них и правда разные полярности. Наверное, пора бы сделать перерыв и подумать обо всём, что-то переосмыслить и придти в себя. Хватит с них омутов, пора взрослеть. Только вот чернота вокруг так не думает, раз за разом всё глубже утягивая обеих в свои сети. Диккенс тоже не рассказывает о проблемах в семье и на работе, утаивает ведь то, что начальник недавно приставал к ней, откровенно лапал и предлагал интим; а она, как глупая школьница, хлопала глазками, а потом убежала в туалет, где долго плакала в обеденный перерыв. Не рассказала ни жениху, ни подруге. Только вот эти мысли, посетившие её голову, несколько резко напомнили о том, что у лучшей подруги есть необыкновенный дар — видеть то, что скрыто.       Алиса рассказала о нём, когда они были в классе седьмом. Это было забавно: Аля усадила её на стул, попросила ни о чём не думать, а потом резко хлопнула у самого лица Мии, та ощутила какую-то неловкость и боязливость, на это в её голове всплыл недавний момент с братом, навалившимся всем телом на одноклассницу — Нору Джонсон. — Расскажи Уинстону, — шепчет Аля, утирая сырость под носом, — он должен знать. В конечном счете, это явное домогательство. — Боюсь. — Глупая! Какой же ты ребёнок. Помнишь мистера Дугласа? В школе он приставал к девочке, она долго молчала, а потом покончила с собой, потому что не смогла выдержать давления. Ты не думаешь, что должна оказать сопротивление, ты же можешь? Уинстон может.       Мия сдержанно кивает. Знает, но что сделать-то может? Да, Уинстон может помочь, но вероятнее всего он набьёт морду её начальнику и его выгонять с работы — она этого не хочет, но и терпеть не вариант. Она подумывала перевестись в филиал их банка, но босс мог не разрешить; она могла вообще уйти в другой банк, выбрать должность пониже — её родственник предлагал неплохую должность, к тому же, она не была бы такой загруженной и смогла бы больше времени посвятить семье. В планах была свадьба и счастливая семья, возможно, ребёнок.       Алиса вышла на своей улице, чуть дальше был дом Мии. Аткинс помахала рукой подруге и медленно направилась в сторону дома, минуя каменную дорожку, выложенную её отцом около десяти лет назад. Аля выдохнула, занесла руку над звонком и вдавила большой палец в маленькую кнопочку, тут же по ней словно электрический разряд пробежал, проникая в самое сердце, парализуя конечности. Открыла Катерина. — Вернулась, — блаженно улыбнувшись, она тут же притянула младшую сестру к себе.       Алиса уронила дорожную сумку, обнимая сестру за спину, ощущая её длинные руки на своей шее, точно задушит сейчас. Она улыбнулась, ощущая, как увлажняются глаза; женщина отпустила сестру, порывалась взять её сумку, но Алиса остановила. — Ты же беременна!       Катерина махнула рукой и пропустила Алису, закрывая за ней дверь. Наконец-то она вдохнула аромат родного дома: молоко, виноград и кисловатые зелёные яблоки — вот что было неразрывно связано с родиной и домом. Нервы успокоились, и она смогла улыбнуться, твёрдо сказав, что наконец-то дома. Со стороны зала послышались шаги, мельтешения, тут же она ощутила, как её ноги обнимают и как личико сына утыкается в её живот; Алиса потянула руки к нему и быстро взяла на руки, обнимая. Мальчонка обвил шею матери, посмотрел на неё любопытным взглядом, а потом уткнулся в шею. — Мамочка, — протянул он низким голосочком, цепляя неаккуратными пальцами короткие волосы на загривке. — Всё хорошо, я дома, — выдохнула она, улыбаясь.       И на сердце сразу же всё расцвело. Не то из-за улыбающейся сестры, стоящей рядом, не то из-за сына, крепко вцепившегося в неё своими маленькими ручонками, достаточно хрупкими. Но сердце переполнилось теплом, в груди немного закололо, и в ногах почувствовалась слабость от осознания того, что дома её всё так же ждут и любят. — Проходи! Не стой в прихожей. Я практически всё приготовила, осталось только разложить всё на столе… Яков, ты пока мультики посмотри, ладно? Мамочка с дороги устала, — лилейно щебетала Кати.       Катерина остригла свои волосы, теперь те с трудом касались ключиц, высветленные прядки водопадом струились к впадинке на шее, а отросшие каштановые корни казались темнее на фоне белёсых концов и желтоватой середины. Глаза её были карими, светлыми, они были отражением гор на поверхности океана, да и играли каким-то огоньком, лёгким флёром задора. На её стройной фигурке уже виднелся значительный бугорок; Алиса не знала, на каком сроке сестра, но явно он был не маленьким, наверное, около шестнадцатой или двадцатой недели. — Аля, Яков очень соскучился по тебе, но пожалуйста, помоги своей беременной сестре с сервировкой. Отпусти, наконец, сына! — весело воскликнула сестра, улыбаясь. — Солнце, иди пока в гостиную, хорошо?       Она слегка подбросила его, а потом поставила на ноги, целуя в висок и задевая ладонью его голову. Мальчик кивнул и быстро ушёл, говоря что-то о том, что обязательно покажет маме новых динозавров, которых подарил ему дядя Чипраил. Алиса выдохнула, значит, сестра уже помирилась с мужем. — Чипраил сейчас в командировке, мы уладили наши разногласия, так что теперь всё хорошо, — опережая вопрос сестры, оповестила Катерина. — Кати, что хоть между вами случилось такого страшного?       Оказавшись на кухне, осмелилась спросить Алиса. Она и впрямь не понимала свою сестру, потому что даже во время затяжных ссор и рукоприкладства, не сбегала от мужа. Не из-за страха, а из-за чрезмерно сильной, отравляющей все клетки любви. Самой худшей в своём проявлении раболепной любви. — Что могло случиться? Мы поссорились из-за ребёнка, вернее из-за того, что я, видите ли, по причине беременности, ушла с работы в неподходящий момент. Я уволилась — график тяжёлый и я неимоверно устаю, а мой врач посоветовал мне пока покинуть контору — угроза была для ребёнка. В общем, я ушла, а он кредит недавно взял — мы почти выплатили его, но из-за того что я уволилась, денег стало меньше. Он хорошо зарабатывает, но мы стали ощущать отсутствие моих вложений. На этой почве и начался скандал, чуть ли не до развода дело дошло. Я пока и жила у матери с месяц, а тут он сумел выплатить кредит без меня, умотал в Австрию, начальник его повысил, так что всё в порядке. Он теперь личный переводчик, — в привычной для неё манере, рассказывала Катерина.       Во время разговора она резко замолкала, помешивая что-то в кастрюле, потом снова начинала говорить, всплескивая руками, потом растягивала слова, что-то вспоминая, а следом прыскала смехом и умолкала. Она обязательно говорила, что всё хорошо сейчас, всегда звучала эта фраза в конце её монолога, словно без этой вставки никто бы не догадался о настоящем состоянии дел. Но это и хорошо.       Алиса ощутила себя дома после разговора. Она могла выдохнуть и наконец-то облегченно сказать, что находится дома, думая о родине и об ощущении долгожданной целостности.