Living dead

      Алиса не засыпает. Она ворочается, вслушиваясь в мерное сопение сына под боком, старается привести беспокойные мысли в порядок. Она накрывает Якова одеялом, медленно сползает с кровати, а потом рыщет руками по стулу, на котором должны быть её штаны — на электронных часах половина пятого утра. Отлично! Джеймс сидит на диване, она не видит, но, кажется, он наблюдает за комнатой — смотрит вокруг, сжимая пистолет в руке. Ей хочется верить, что он не смотрит на неё, но надежда медленно тлеет, когда она слышит его неловкое мельтешение на диване — он же хорошо видит в темноте, да? Аткисн быстро застёгивает ширинку джинсов, а потом надевает обувь — мужскую футболку она оставляет на себе, переодеваться при нём она стесняется. — Почему не спишь? И где Стив? — вопрос излишне обыденный для сложившейся ситуации.       Алиса медленно шаркает к дивану и садится подле него, упираясь спиной в подлокотник, смотря, как сын переворачивается на бок, утыкаясь носом в стену, где лежит подушка. Она постепенно привыкает к темноте, которая не кажется уж такой страшной, благодаря уличному фонарю, свет которого падает на часть комнаты из приоткрытой шторы — на кровати светлые блики, позволяющие видеть тени действий ребёнка. Алиса ёрзает на месте и прячет подбородок в вороте футболки, ей жутко некомфортно, неловко; он смотрит на неё. Она немного краснеет, а потом вспоминает, что ей двадцать пять и она мать — стесняться подобного как-то по-детски глупо. Она улыбается. — Стив на кухне, дежурит. Я полчаса назад проснулся, уже привык так спать… А ты? — он говорит полушёпотом, голос у него низкий и томный. Он точно отчитывается — солдат. — Удивительная связь, Джеймс. Начала замечать, что перенимаю твой образ жизни с оговоркой на работу, — тянет она, поджимая под себя ноги. — Ты не устал? Я имею в виду, так жить? Я знаю, что ты винишь себя и ощущение своего справедливо-несправедливого положения в тебе слишком велико, но ты же не хочешь до скончания веков так… существовать? У меня тоже есть грехи, но я знаю, что не смогу жить нормально и воспитывать сына, если буду постоянно корить себя в том, что давит на сердце.       Она говорит аккуратно, боясь задеть его или пробудить в нём что-то далёкое, то, чего он не хочет помнить. Она понимает ему тяжело, но ей кажется, что кто-то должен поговорить с ним об этом. И Джеймс кивает, он смотрит на неё выжидающе, а потом усмехается, натягивает эту вымученную усмешку, похожую на предсмертный волчий оскал, такую тяжёлую, натуженную, для успокоения. Он будто впервые говорит «спасибо».       Баки тычет указательным пальцем в висок. — Когда программа в моей голове перестанет мной командовать, я приду в норму, — шепчет он, смотря в её глаза.       Забавно. Алиса думает, что все люди так и живут, у Барнса ситуация утрирована, но это похоже на модель человеческой жизни. Когда его не будет, когда зарплата будет больше, когда выйду замуж — всё наладится тогда, когда ненужное условие исчезнет, но это же глупость! Так не бывает в жизни. Никогда. Это не математическая задачка, точно не она. — И когда я перестану ощущать чувство вины перед теми людьми, — выдыхает он, смотря на её опущенные веки. — Джеймс… — шепчет она, выдыхая.       Тени от её ресниц танцую на нижних веках, а глаза в приглушённом свете кажутся тёмно-синими. Она вся кажется неземной сейчас, даже её светло-медные волосы отдают каким-то загадочным тёмным огнём — друиды проводили ритуалы под знаменем этого цвета, а в Салеме сжигали, рыжие — ведьмы, несомненно.       Джеймса поедает темнота, цепляя часть его тела жёлто-красным светом, будто спасая часть его души от той тьмы, в которой он старательно себя топит. Будь они в романтической комедии, наверняка начали бы смеяться над какой-то ерундой или говорить о чём-то бессмысленно-важном, но сидя практически в притык, они испытывают лишь чувство полного доверия и спокойствия. Удивительно как дискомфорт быстро сменился в ней на это странное чувство ловкости рядом с ним. Они как сиамские близнецы — одному спокойно и другому тоже. Алиса не знает, что ей сейчас делать — они зашли в тупик их бессмысленного разговора, а говорить о ерунде в моменты, возможно, последней с ним встречи ей не хочется. Он потерян в своём одиночестве, он как брошенный котёнок — Алиса слишком сострадательна и импульсивна в момент, когда её ладонь, неожиданно тёплая в ужасно холодной комнате, ложится на его щёку и слегка поглаживает огрубевшую кожу со щетиной; она нежно улыбается точно сестра или мать.       Барнс удивлённо смотрит на неё и кивает. Он не ощущает наэлектризовавшейся атмосферы или лёгкого тока внутри, он чувствует тепло человеческого тела и мягкий аромат яблок, он принимает себя за человека в этот момент — обычный мужчина в компании приятной женщины — ему хорошо.       Аткинс хочет придать ему уверенности, хочет убедить его в том, что она сейчас с ним, что никуда не денется — она поддержит его. Он перехватывает её руки, держит в своих ладонях и с надеждой в глазах что-то выискивает в её безумно больших зрачках — там бесконечное море различных эмоций и глубокий океан любви, сердце у неё бьётся слишком быстро — венка под его пальцами бежит как сумасшедшая. И она поддаётся вперёд, целуя его в губы. И это непонятно, неожиданно и неопределённо странно. Она просто оставляет на его губах свой поцелуй, лёгкое, невесомое касание её уст полностью невинно, так, если он правильно помнит, порой целуются близкие родственники. Барнс теряется, он находится в состоянии смятения ровно до того момента, пока её губы не отстраняются от него и она, отвернувшись в сторону кровати, приглушённо смеётся. — Прости, — она удивлена не меньше его, в голосе смятение и какое-то чуждое волнение, — я не знаю, что это было. Я… я… не знаю, что на меня нашло, извини.       Она не хочет признавать, что сделала это из жалости — ей самой противно, но это так. Она не ощущала к Джеймсу Барнсу какой-то любовной симпатии, возможно по-человечески Алиса понимала его и даже принимала, да, но разговора о каких-то возвышенных чувствах не было. Она совершила импульсивный поступок в порыве неведомого притуплённого чувства жалости. Узнай он об этом, ему бы не понравилось.       Он оцепенел, а потом посмотрел на Алису. Она напомнила ему Наташу, такая же безумная и безрассудная, юная и наивная, как та девочка из Красной комнаты. Он не знает, как реагировать на эту выходку, на это проявление чувств — это её новый способ вывести его на новые эмоции? Интересные у неё методы, однако.       У него слишком серьёзное лицо и желваки играют на лице — Аля тысячу раз жалеет о том, что она только что сотворила. Алиса так не поступала долгие годы, но сейчас в этой катастрофе, в этой летящей в бездну жизни… Она поступила не разумно, иррационально. — Почему? — шепнул он. — Я… я думала, что это поможет... наверное. Не знаю, прошу, не задавай вопросы — у меня голова бухнет, — она резко поднимается с дивана и спотыкается на ровном месте. Ей трудно удержать равновесие, а сердце точно прекратилось биться и опустилось в желудок, — я пойду на кухню.       Алиса говорит слишком жёстко, теряясь в словах, а потом выходит. Она ощущает, как горят щёки, ей стыдно — она поцеловала мужчину, который не захотел ей отвечать. Она видела в его голове то, что не должна была видеть, и её тело ответило на эти воспоминания соответствующе.       Она жмурит глаза, пытаясь согнать эти странные ощущения с тела, но они плавно перерастают во что-то непривычное и давно забытое. Странный поступок и недовольство от него сменяются ощущением чего-то тёплого на пояснице, медленно скользящего по гладкой коже, она точно ощущает шершавую руку на теле, оглаживающую бедро — это пугает. Алиссия сжимает руки, впивается ногтями в нежную кожу на ладонях, а потом щипает себя за запястья — лёгкая дрожь проходит в желудке, а потом спускается вниз. Выходит плохо, она проскальзывает в ванную комнату и умывается холодной водой.       «Что ты делаешь? Это неправильно! Он — убийца, а ты вызываешь в себе подобные воспоминания, которые тебе вовсе не принадлежат!»       На ней сказывается долгое отсутствие мужчины и банальное желание ощутить себя в безопасности: в конечном счёте, она нуждается в этом — не потому, что она женщина, а потому что ей нравится быть под чьей-то защитой, потому что она не умеет справляться с собственными страхами и демонами. А Барнс сильный и волевой, он пугающий, но внушающий уверенность в своём умении постоять за окружающих. И он единственный мужчина, который начал ей доверять и которому она смогла довериться, постепенно узнавая друг друга, они стали ближе. Алиса перестала видеть в нём монстра, а он расхотел её убивать — для них это полная смена полярностей первоначальных суждений. Они себя перешили, можно сказать.       Конечно, Алиса не перестала считать его убийцей, а он её — раздражающей, но явный прогресс был в их общении. Он не пытался отрицать факт её вклада в его борьбу с кодом и признал себя таким, каким являлся, а она начала признавать не лучшие черты своего характера и его значимость в своей жизни. Но у них не отнять одного — всё чаще она думала о нём не в том плане, в котором должны думать вдовы о других мужчинах; а он наталкивался на мысль, что она весьма неплоха и, будь он в сороковых и даже при наличии у неё ребёнка, он бы приударил за ней. Но у него были условности, которые невозможно было изменить; а у неё ядовитое чувство стыда перед общественностью за эти мысли — она мать-одиночка, вдова — ей не к лицу подобные мысли. Не спустя всего лишь два года после смерти мужа. Непреодолимая пропасть из отговорок и чужих мнений могла сделать из них лишь товарищей — не более.       С оговоркой на поцелуй.       Новая волна стыда прильнула к её щекам. Сколько ей, чтобы так необдуманно поступать? Податься на простое увлечение, быть искушённой с таким багажом за спиной? Порывы были свойственны ей в восемнадцать, она не так далеко ушла от этого возраста, но ведёт себя весьма необдуманно. А ведь ей давно пора нажить ума и опыта, который бы говорил ей о том, как поступать стоит, а как нет.       Алиса выходит из ванной комнаты и проходит в кухню. Стив бдит: смотрит в окно, а потом кивает Але, которая благодарно улыбается ему и ставит чайник на плиту — он дымит через нос, напротив Капитана стоит недопитая кружка чая. Аткинс быстро находит более или менее чистую кружку на общей кухне, а потом наливает в неё кипяток, кидая пакетик чая, найденный в углу ящика. Кухонька маленькая, стол прижат к стене в углу, четыре стула у стола и два у подоконника, прижаты спинками к батарее; неплохой гарнитур и забитая вытяжка, плитка с плесенью и жёлтая раковина — всё. Алиса давненько не была в таких квартирах. — Как Яков? — Спит… Джеймс дежурит, — выдыхает она, отпивая из кружки. — Вы спорили? Я слышал ваши шептания, прости, это побочный эффект сыворотки — слышу многое, даже на таком расстоянии. Так о чём спор вели? Только не говори, что он завёл свою шарманку о грехе и искуплении, — тяжело выдыхает Роджерс.       Алиссия слабо улыбается и кивает. Пусть лучше думает так, чем знает об их маленьком инциденте. Алиса ненавидит себя в этот момент, потому что Роджерс — суперсолдат и слух у него намного лучше, да и восприятие у него иное — он мог притвориться, что не знает о том, что они обговаривали. Её передёргивает в момент, а потом она смотрит в его глаза — старается понять, а он лишь шире улыбается. И как его прикажите читать-то?! В голову к нему лезть неохота, потому она даёт это на откуп его совести. — Я для вас как балласт, Стив… Яков и я, мы не сможем убежать далеко, не сможем скрыться вместе с вами… Но… Джеймс нуждается в помощи, он должен постараться пережить всё это, кто-то должен ему объяснить, что всё происходящее с ним — это страшно, но ситуация не безвыходная. — И как нам из неё выйти? — настороженно спрашивает Стив. — Нам нужна помощь третьих лиц, уж извини, но без Наташи нам не обойтись. Она находится внутри этой клоаки, наверняка знает обо всём, что происходит внутри базы — мы узнаем и, будучи вооружёнными до зубов информацией, наверняка найдём выход. Мы что-нибудь придумаем, обязательно. — Ты в это веришь?       Неожиданно грубо произнёс голос в проёме. Баки сложил руки на груди и подпёр косяк плечом, он смотрел сурово, сведя брови вместе, отчего на его лице образовалось множество морщинок. Глаза у него были проницательными, такими холодными и одновременно порочными — людей с таким взглядом нужно избегать, а не льнуть с поцелуями. Алиса никогда не играла по правилам, к сожалению, это всегда приводило к плачевным последствиям. — Да, — несмело кивнула она, смотря на Стива, — я верю, что мы можем справиться, а если… если что-то случится я встану на вашу сторону! Я не пригожусь в боях, но я могу помочь в том, что касается убеждения, — твёрдо говорит она, смотря уже на Барнса.       Он сурово сверил её взглядом, разглядывая её лицо слишком пристально, но она, вопреки своим прошлым действиям, не засмущалась, а смотрела твёрдо и уверенно. Под напором тёплых голубых глаз он сдался, поднимая руки в примирительном жесте. Она победоносно улыбнулась и взглянула на удивлённое лицо Стив, который был немного поражён этой безмолвной игрой в гляделки. Он усмехнулся, кивнул и запустил пятерню в волосы — между этими двумя что-то происходило и это, кажется, было не так уж и плохо. — Ладно, твой план, — твёрдо, но более ласково произносит он, усаживаясь рядом со Стивом.       Она лучезарно улыбается, проводит рукой по волосам и смотрит на мужчин. Джеймс верит в неё, не сильно, но верит, он готов выслушать и принять участие в её безумном плане. Алиса прокручивает в голове мысли, тысячи идей, а потом упирает руки в стол и встаёт. — Нужно связаться с Наташей, но сделать это должен тот, кого точно не заподозрят в связи с вами, ну или с тем, кто сможет в лёгкую отвести от себя подозрения. Владея информацией, мы сможем понять планы Старка и пойти в обход, а в случае чего привлечём Бартона, он, я думаю, в случае чего поможет переправить тебя в любой конец света… — Я не хочу опять убегать, — его слова громом врезались в уши Алисы, — я хочу понести ответственность за свои деяния… — Ты не виновен! — одновременно вскрикнули Стив и Алиса. — Чем ты поможешь людям отсидев в тюрьме пожизненный срок? Ты — герой, понимаешь? Джеймс Барнс и Зимний солдат — две полярности, один человек, но установки и мысли совершенно разнятся. Своим самобичеванием ты не помогаешь! — взвыл Стив, долбя ему эти фразы изо дня в день. — Хочешь предстать перед судом? — она злилась на него точно учительница на нашкодившего ребёнка. — Отлично! Иди в полицию и сдайся! Не хочешь принимать помощь, не хочешь убегать, не хочешь помогать людям, не хочешь принимать людей, которые тебя искренне любят и заботятся? Катись! Пожалуйста, на все четыре стороны. Достал уже со своими жалобами на жизнь! Вали! Только знай, что спустя какое-то время может так оказаться, что вернуться будет не к кому! Были любящие люди и нет их, и никогда больше не будет. Надоело ему… Попутного ветра.       Она сдерживала наворачивавшиеся слёзы, а потом ушла. Накал эмоций требовал выплеска, она не сдержалась, ну и пусть — надоело терпеть всё это. Загоны есть у всех, но Барнс порядком надоел, а ведь даже утро не началось; она была зла настолько, что начала царапать запястья — привычка старая, дурная, но верная. Иначе не могла справиться с чувствами, а уж они в ней дошли до точки кипения. Что ей делать? Этот упёртый баран никого не хочет принимать, все для него не такие; все вокруг добренький, а он ужас какой плохой, жить с этим не может видите ли! Да у каждого за спиной такой запас всякого, а он…       Та же Наташа, она же теперь на стороне добрых, помогает людям, старается справиться с тягостными пережитками прошлого, а он точно зависшая программа — я плохой, я ужасный, я монстр. И всё понять никак не может, что вины его во всём этом, ровно столько же, сколько её вины в смерти Пакистанских детей. И надо же таким настырным быть, непрошибаемый! — Да пусть к чёрту катится, не буду помогать. Пусть делают что хотят! У меня своих проблем по горло.       Шёпотом ругалась она, проходя к окну. Что ей делать то оставалось в этой ситуации — только смотреть окно и думать о том, что жизнь окончательно скатилась в водосточный канал.       И всё бы ничего, только Джеймс тысячу раз предупреждал, что к окну подходить нельзя и, кажется, в этом он был прав. Потому как резкая рванная боль пронзила плечо девушки в момент, когда треснуло стекло. Она сразу же присела на корточки, смотря на вскочившего сына. — На пол, живо! — нечеловеческим рыком крикнула она, отчего ребёнок сперва замер, а потом резко упал на ковёр и закатился под диван.       В комнату ввалился Капитан и Барнс, смотря на присевшую у окна девушку, зажимающую рану на плече. Барнс тут же подорвался к оружию на столе и медленно прошёл к окну, Стив повторил тоже самое, кажется, нападение было спонтанным и цели у них такой не было, хотели бы убить — дырка была бы в голове у Алисы. — Снайпер ушёл, — рассерженно сказал Стив. Барнс автоматически кивнул, сведя губы в тонкую полоску, смотря на Алису не мигая, безотрывно. — Замечательная, бля-ин новость, — сквозь зубы протянула она. — Яков, солнце, всё в порядке. Ты сильно перепугался, малыш? Выходи, всё уже хорошо. — шепчет она, понимая, что ребёнок перепугался до чёртиков. Он весь дрожит и на неё смотрит запуганными, слёзными глазами.       Мальчик послушно подошёл к маме и обнял её лицо ладошками. Он смотрел на неё, а в глазах блестели слёзы, Алиса провела по его лице ладонью, утирая непрошеные капельки. Она положила руку на его спину и лучисто улыбнулась — только не пугать ребёнка, оставаться спокойной и сдержанной. — Ну-ну, малыш, всё хорошо. Видишь, мамочка в порядке, — лилейно тянула она, сдерживая стоны от острой боли в руке. — Тебе разве совсем не больно? — удивлённо спросил он, утирая рукавом пижамы слёзы. — Разве мне может быть больно? Я же супергерой, помнишь? Вот смотри, когда ты плачешь мне в разы больнее, понимаешь? А это — пустяки, не так страшно. Капитан такие каждый день ловит, да? — воодушевлённо обратилась она к Стиву, сгибая голову на бок, чтобы он поддакивал.       Капитан вымученно улыбнулся и натужено кивнул, потрепав мальчонку по светлой голове. Алиса настороженно взглянула в треснувшее стекло — пуля пробила его и стекло рассыпалось по полу. Она посмотрела на возвышающегося над ней Барнса. Ей было страшно и одновременно спонтанно спокойно — те люди начали действовать, а значит их действия не без основательны, покушение серьёзно, и кто бы это ни был, она знала одно — нужно спасаться, бежать.       Алиса кивнула мыслям и на ватных ногах встала с места, голова резко закружилась и в глазах потемнело — запоздалая реакция болевого шока. Она с трудом удержалась на не сгибающихся ногах, упираясь рукой о подоконник. Барнс подхватил её под руку, не смотря на её недовольный взгляд, прижал к себе, смыкая тяжёлую руку на талии — рука её ныла. Он помог ей добраться до дивана, усадил её и направил измученный взгляд на Стива, мысленно упрекая словами: «Я знал, что так будет и это моя вина!»       Утро было пересыщено событиями, точно пероксиды кислородом, и она знала, что пуля в руке — не самое страшное, что могло случиться с ней сегодня.       В комнате было тихо, даже Яков смолк, когда присел к матери и уложил голову на её колени, перебирая пальцы здоровой руки Алисы. В коридоре послышалось мельтешение, Роджерс и Барнс настороженно переглянулись, пряча оружие. Женщина в распахнутом халате появилась на пороге, перепуганная, растрепанная с густо намазанным кремом на лице, который не впитался за ночь. Она тяжело дышала, а увидев окно и кровь чуть ли не сорвалась на крик. — Что здесь… — взглянув на бледную Алису её словно передёрнуло. — Выметайтесь из моего дома, живо!       Мисс Бланш не хотела проблем, она была тесно знакома с криминальными делами и давно уже окунулась в эту яму с дерьмом — её старший сын словил пулю в этом доме от дилера, а муж сидел в тюрьме. Она понимала, что к чему и ввязываться в новые проблемы не хотела. Ей только жмурика для полного счастья не хватало и так всякому сброду комнаты сдаёт, а тут ещё девка с раной на руке того гляди от потери крови подохнет. Копы ей не нужны, собирается помирать — пожалуйста, но подальше от её дома. — Мама, — простонал мальчик, прячась за матерью.       У Алисы пересохли губы, и она заметно побледнела, голова неимоверно кружилась, а место, где была пуля сильно жгло. Она слегка дёрнулась и стон сорвался с её губ, скрежетание её зубов было слышно даже Роджерсу, пожелтевшие яблоки глаз походили на мертвенно-жёлтый цвет тела алкоголика, на лбу выступил горячий пот, глаза заметались по комнате, резко воздуха стало не хватать. — Алиссия, — Стив быстро преодолел расстояние комнаты, оказываясь рядом с соратницей, — ты… — Мне плохо… — на выдохе произнесла она, закрывая глаза.       Она обмякла, в глазах постепенно всё мутнело и плыло, а потом и вовсе потемнело — она провалилась в безмятежную тишь, окунаясь в долгожданную пустоту без боли, жажды и взволнованных взглядов обращённых к ней.