Перелом

- Куда ты исчезаешь? - настроенный решительно Сэм смотрит на Стива: Роджерс как раз переодевается в привычную одежду: футболка, джинсы, кроссовки, худи... Уилсон закатывает мысленно глаза: нет, ну, сколько можно верить в скрывающие свойства такого костюма? Поистине, детские наивность и вера в чудо сочетаются в Стивене с воинскими умениями довольно странно. Сэм хмыкает, потом отступает, услышав: - Договариваюсь со "Мстителями", конкретно - со Старком и Роудсом о прощении Баки. Сэм кивает: настроение задавать вопросы резко исчезает, но два он всё-таки задаёт: - Как он? В смысле, Роуди? - Неплохо. Тони сделал ему экзоскелет, и Воитель стал гораздо веселее... - Роджерс внимательно глянул на соратника. - Сэм, ты не виноват. Уилсон пожимает плечами, затем кивает: официально он, конечно, виноват только в том, что уклонился, поставив свою жизнь выше чужой - или просто не рассчитав последствий. Но он переживал за Роуди - как минимум, потому, что их учили работать в команде в одной группе и потому что Джеймс Роудс - Господи, у него судьба - портить жизнь Джеймсам? - одного с Соколом цвета кожи. В мире черных это важнее, чем в мире белых. - Ты надолго? - Пока не знаю. В этот раз всё должно пойти по-другому. Не хочу больше тянуть резину. Сэм снова кивает и отступает ещё на шаг: вопросы закончились, запал тоже. С губ срывается тихое: - Не задерживайся. - Да ладно, я думал, что вы с Баки прекрасно ладите? - Роджерс чуть улыбается, ободряюще похлопывает Сокола по плечу. - Не скучайте, парни. Я постараюсь на этот раз их дожать. Уилсон несколько минут не сводит глаз с закрывшейся двери. - Эй, птичка? - на плечо ложится чужая рука, и Уилсон, не отводя взгляда, спрашивает: - Что будет без него, когда ты опять сорвёшься? - Ты меня боишься? - рука с плеча исчезает, а в голосе Барнса звучат обида и чувствуется уязвленное... что-то, и Сэм поворачивается к нему лицом, треплет по плечу. - Не тебя. Себя, - отзывается он негромко и, огибая Барнса, двигается к комнате. - Не бери в голову. - Стоп, - за плечо Сокола хватает уже железная рука, и Сэм вздрагивает. Баки разворачивает его лицом к себе. - Расскажи мне. Сэм смотрит в светлые настороженные глаза - и медленно опускает веки, чувствуя, как снова вскипает тёмная накипь на дне души. - Джеймс. Отпусти, - тихо говорит он. - И не буди спящую собаку. Он снова поднимает веки и пристально смотрит в глаза Баки. - Пойдём лучше смотреть что-нибудь. Несколько минут Барнс смотрит на него, затем разжимает пальцы и медленно кивает. - Хорошо. Какую-нибудь романтическую комедию, - в светлых глазах пылает пламя, напоминающее, что Барнс не сдаётся и наверняка поднимет этот вопрос, а пока просто усыпляет бдительность Сокола. Удивительно, но день проходит мирно: они сидят совсем рядом, жуют заказанную пиццу, смотрят фильм... Расслабляются. - Ты хотел бы, чтобы у Стивена получилось договориться о снятии с тебя вины? - неожиданно даже для себя нарушает молчание Сэм. Он не планировал это спрашивать, и почему начал беседу на эту тему - бог весть. - Не знаю. Наверное, - отзывается Баки, откидывая голову назад, на спинку дивана. - Единственное, что меня напрягает - то, что выходить нельзя, а так... Стив рядом, ты рядом, моя война практически закончена - я счастлив, - он улыбается, и Сэм отворачивается, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Он зря спросил. После окончания комедии Уилсон встаёт. - Пойду, посижу у себя, - говорит он и выходит из комнаты. Он не хочет сейчас видеть Барнса - после таких-то откровений - он не хочет слышать о нем. Один, два, три, пятнадцать, двадцать, тридцать, сорок восемь... Мячик даже не стучит: Сэм сидит неподвижно, и этот стук - только в его голове. Соколу достаточно представлять мечущийся по стене и полу мяч - и он уже слышит его звук. На самом деле мяч не стучит, и Сэм просто пялится на темно-малиновый бок. - Ты сильно расстроишься, если я скажу тебе, что ты мне нравишься? Уилсону даже не надо оборачиваться, чтобы понять, где стоит Джеймс, и он не оборачивается: смотрит на тёмный бок мяча. - Не надо, Джеймс, - говорит он, глядя на своё тёмное отражение на боку мяча. - Не стоит. Не ты один умеешь срываться. - Хочешь сказать, ты против моих чувств? Не играешь за другую команду? Тон Барнса насмешлив, а всё же он ранен, и Сэм оборачивается. - Не знаю, как можно быть против чувств кого-то, - говорит он мягко. - И не в том дело, играю я там за другую команду или не играю. Просто... не стоит меня провоцировать, Джей. Мне не нравится срываться. В последнее время я и так делаю это слишком часто из-за тебя, - он прикусывает губу, но слова уже сказаны. Отступать поздно, приступать рано. Хищный огонек в глазах Барнса становится острым, внимательным, Баки подается навстречу. - Объясни. Сэм пожимает плечами, подбрасывает в ладони мяч. - Не могу. Скажи я тебе - объясни мне, что происходит, когда ты становишься Зимним Солдатом и начинаешь убивать всех, кроме Стива, - что ты скажешь? - Баки спадает с лица, и Сокол кивает. - Вот именно. Отложи откровенные разговоры, Джеймс. Пошли готовить, - он откладывает мяч и поднимается, заставляя чёрную накипь на дне души смириться, стихнуть. Когда он возвращается, мяча нет, и Уилсон ничего не говорит приятелю. Если ему надо подумать, Сэм представляет - и мяч, и комнату с пустыми стенами и звонким эхом. Три - пятнадцать, десять - двадцать, в чем причина, чья вина? Роджерс задерживается куда дольше обычного. За время его отсутствия Сэм и Баки успевают заново притереться друг к другу, кое-чему научиться, и тренировки у них проходят на ином уровне: Барнс валяет Сэма в сумерках на пустыре вполне всерьез. И всё же... Кэп звонит и говорит, что он садится в самолет. Соглашение продвигается, и он прилетит через пять часов. Сэм кивает и передает трубку Баки. Барнс срывается в тот же вечер, и от первого его удара Сэм успевает увернуться на приобретенных рефлексах, а на второй на тех же рефлексах рявкает: - Стоять, soldat! Его встречает уже знакомый взгляд чистых тёмных, как у младенца, глаз: - Ti kto? - Да мать твою, Барнс, ты охренел? - усталость, отчаяние, сомнения наконец выливаются вскипевшей пеной через край. Уилсон врезает проснувшемуся под дых так, как это учил делать Джеймс. - Мне каждый раз тебе объяснять, что я тебе хэндлер? Что, каждый раз - как после обнуления? В темных глазах мелькает страх. Похоже, обнуление Зимний помнит. - Ты - мой хэндлер? - Солдат тоже переходит на английский. - Тебя должен быть представить Пирс... Уилсон почти хватается за голову и выпаливает труднопроизносимую тираду, вкладывая в неё всё, что чувствует в последние дни, затем объясняет, рыча: - Так, Солдат, уясни себе: Пирса - нет! Рамлоу - нет! Есть только ты, я и Стив. Но Стив - это высшая инстанция, он важнее всех хэндлеров для тебя, он - твой друг. Главнее всех, важнее всех. Понимаешь? - Зимний мотает головой, в глазах его только пробивается осознание, и у Сэма от тихого вопроса: "А ты тогда почему тут?" окончательно срывает крышу. Он ухватывает Барнса за запястья, отдергивает ладони, будто обжегшись. - Тактильный голод? А для лучшего взаимодействия - ещё и агрессивный? - зло бросает Уилсон, которому надоело спасать свою шкуру. - Ладно. Шагом марш к себе, сейчас я тебе устрою агрессию... Джеймса он почти вминает в кровать, рыча на любое движение, сдирает штаны, берет всего лишь по слюне, не задумываясь, почему Зимний - не Баки, Зимний!! - позволяет себя фактически насиловать, хотя мог бы просто один раз сжать стальной кулак на его горле... Солдат горячий, узкий - и сухой, и это болезненно и приятно. Чёрная накипь давно перелилась через край, и потому Уилсон двигается, сжимая до синяков чужие плечи, чувствуя, как болью режет правое запястье, выплевывая сквозь зубы проклятия на бедовую голову Барнса, постоянно ищущего себе неприятности... Осознание приходит позже. Сокол помогает притихшему Зимнему Солдату раздеться, смазывает его заживляющей мазью - он цел, конечно, суперсолдата не так легко порвать, но чувство вины требует, - потом набрасывает на нагое расслабленное тело одеяло и велит жёстко: - Спать, солдат! - и сидит рядом, не обращая внимания на черный нагар, застывший на стенках души, на трещину, змеящуюся по боку невидимого сосуда, на холод и пустоту, на обожженное запястье. Он встаёт с места, как и в прошлый раз, услышав ровное сопение, сменяющееся рваными стонами, и выходит из комнаты Барнса. Закрывает за собой дверь. Одевается, ополаскивается, готовит завтрак. Думает о том, что сказать Роджерсу - и что сказать Барнсу, когда он проснётся. Слова вязнут на языке, мысли замирают в теле, не хочется никуда бежать и ничего говорить... Уилсон вспоминает, что свой мячик из комнаты у Барнса он так и не забрал. Но, по сравнению с изнасилованием, это не такая уж большая беда. Сэм усаживается на пол напротив двери и ждёт, пока приедет Стив. Сперва он ждёт с открытыми глазами, потом веки едут вниз, и он ждёт, задрёмывая. Он должен дождаться Роджерса, и когда тот вернется, обозначить ему, что Сокола пора сдавать властям - если он не хочет, чтобы Баки было плохо. Заодно, глядишь, за выданного соратника Росс даст какие-нибудь гарантии для Барнса... Сэм просыпается от звука голосов на кухне. - ... не помню. Наверное, что-то случилось. - Да ладно, Уилсон выглядит целым. Даже синяков нет, не то, что переломов. - Я хорошо его учил, - в голосе Барнса на миг проскальзывает глупая, иррациональная гордость, и всё существо Уилсона протестует против этой гордости за него, ощипанного Сокола. Сэм хочет встать, но в таком положении, сидя у стены, он провел уже, по-видимому, несколько часов, потому что при первой же попытке встать равновесие исчезает, и Уилсон, как был, с согнутыми в коленях ногами и в локтях руками, похожий на мячик, летит на пол. - Эй, пернатый, ты как? Хуже всего то, что поддерживает и выпрямляет его из такого положения Барнс, и Сокол чувствует, как вырвавшаяся ночью чёрная накипь готова вырваться снова - на этот раз желанием сблевать прямо здесь. Он сглатывает и пытается выпрямиться сам. Суставы у него - как у кузнечика, почти что коленками назад. - Отвали, Барнс, - сипит он, утыкаясь с размаху лбом в пол. - Роджерс, поговорить надо. Если тебе, конечно, по-прежнему дорога твоя принцесска!