Перелом

Следующие недели Сэму кажется, что Барнс над ним издевается: он не пристает, почти не язвит, заботливо следит, чтобы Уилсон поел/ попил/ поспал... Кэп уезжает через неделю, обещая "дожать" тех, с кем он договаривается - и поведение Барнса не меняется. Ни на йоту. Ни на вот столько. Сэма начинает подбешивать подобная забота. - Лучше бы ты меня вкатал мордой в ковер, трахнул и отстал уже, - мрачно говорит он Джеймсу как-то вечером, следя в темноте, как силуэт Баки снимает футболку. Силуэт останавливается, потом Баки доснимает одежду и садится на край постели. - Я тебе не нравлюсь, - негромко говорит он. Сэм смотрит, как идеальный солдат сутулится, и отодвигается к стене. - Не бери в голову, - бурчит он хмуро, чувствуя себя кругом виноватым. - Я просто не привык к такому отношению. Не хочешь уже лечь? Барнс пожимает плечом, ложится, но больше он не говорит за ночь ни слова. Кажется, Джеймс обижен. Наутро Сэм просыпается первым и идёт готовить кофе: в конце концов, это его обязанность - заботиться о Баки. И то, что тот за изнасилование платит заботой, выводит его из себя. Нет бы Барнсу просто дать ему в морду или отплатить эквивалентом - Сэм бы чувствовал себя лучше. Наверное. Потому что в отношениях с мужчиной - хуже, с Баки Барнсом, другом детства Капитана Америки - Сэм ещё не состоял и, если честно, не слишком понимает, как это. Куда понятнее простые теплые человеческие отношения. Ах, да: как останавливать взбесившихся Зимних Солдат жестоким обращением, Сэм тоже не слишком понимает. Но делает - время от времени. И от этого ему так же не по себе, как и от отношений с Барнсом. - Эй, подъём, снежок! - Уилсон заходит в комнату - и останавливается: Барнс, похоже, только и ждал оклика. Он сидит на постели, уже в футболке, и смотрит на Сэма - с прищуром, который выражает нежность и насмешку одновременно, и это странное сочетание заставляет Сэма впервые задохнуться. Кажется, он влюбился. Только что. - Что, шоколадка, решил за мной поухаживать? - Баки усмехается и выпрямляется. - Ммм, кофе в постель? Да ты романтик, Сэмми! - Ещё одно слово - и кофе реально будет в постель, - Уилсон сгружает поднос ему на колени, смущенный и недовольный этим смущением, садится рядом - и тут же попадает в крепкие объятия: - Доброе утро, малыш! Уилсон закатывает глаза, но Барнса не поправляет: дьявол с ним, пусть будет малыш, лишь бы что похуже не выдумал. С завтраком день и взаимоотношения укладываются в привычную колею: перешучивание, развлечение, уборка, тренировки, беседы... Баки тискает Сэма, как котенка, а тот решает самый важный вопрос в своей жизни: врезать Барнсу за это тискание промеж глаз, или он, Сэм, еще жить хочет? В конечном итоге Уилсон решает, что от тисканья от него не убудет, а сопротивляться не хочется, и - позволяет. Объятия Барнса - тёплые, они приносят с собой отрешённость, забытьё и расслабленность, и Сокол плывёт в этих объятиях, сдаваясь этой расслабленности. И думает, что, наверное, если он снова станет собой, привыкшим понимать людей и помогать окружающим Сэмом, он обязательно будет счастлив рядом с Баки. Хоть немного. Стив возвращается довольный: он говорит, что Барнсу предстоит показаться психологам "Щита" для проверки на адекватность, а так Фьюри обещал Барнсу амнистию. Ну, насчет Сокола Капитану Америке договориться будет проще - уже с Тони, а Старк после этого будет говорить с Россом. В принципе, Мстители за Уилсона слово замолвят, они не в обиде, и будет Сэм снова летать... Вечером Баки опять срывается. Уилсон снова поражается, как это у него получается каждый раз: вот, вроде, только что был улыбчивый Баки Барнс с добрыми светлыми лукавыми глазами - а вот уже вылетает им навстречу страшный русский убийца с тёмным настороженным взглядом... Сэм и Стивен бросаются навстречу одновременно. - Отставить, soldat! - привычно рявкает Сэм. На команду тормозят оба: Зимний останавливается, повинуясь приказу, Стив - будто на стенку налетая, только теперь понимает, какими методами Сэм удерживал Солдата от перелома второго "крыла" или чего похуже, и Уилсон ухватывает Зимнего первым. Он этого не ожидал, и хват, показанный Джеймсом, предназначенный для движущегося Зимнего, не удаётся: чёрная правая рука скользит по белой правой руке. Сэм сжимает пальцы. - Ti kto? - О, мать твою, Барнс, как ты заколебал-то уже... - бессильно выдыхает Уилсон, тянет Зимнего на себя так, что запястья их правых рук соприкасаются - и будто удар током получает. Он замолкает, опускает глаза, осторожно приподнимая руку, заглядывает туда, где находятся их запястья - одно напротив другого. Сглатывает. Пришедшее понимание является полной неожиданностью. Так не бывает... Ну, то есть, бывает, но редко, статистика - один шанс из ста тысяч... Занятый этими переживаниями, Сокол совсем забывает и про Зимнего убийцу, и про Стива. А Зимний долго, внимательно вглядывается в чёрного человека - Я тебя помню, - говорит Солдат с удивлением, и Сэм разжимает пальцы, прячет собственное запястье и запястье убийцы Гидры. - Ты - мой хэндлер. Это ты меня насиловал в прошлый раз. Сэм глубоко вдыхает и на секунду закрывает глаза. Воспоминания о страхе, темноте, своей и чужой боли, неподвижном лице Зимнего обрушиваются на него лавиной. И во всей этой темноте от стены к стене прыгает тёмно-малиновый мячик, от стены к стене, оставляя слабый светлый след. Один, два, три, пятнадцать... - Да, - говорит он и открывает глаза - чтобы за плечом Солдата увидеть бешеные глаза Стива. Тьма опускается на них обоих. Когда Сэм открывает глаза, у него трещит голова и скула, за окном уже светает, а напротив сидит всё тот же бешеный Стив. Уилсон смотрит в его глаза - синие-синие, злые-злые - и начинает смеяться взахлёб, но беззвучно: из Стивена Роджерса вполне мог выйти вот такой же Зимний Солдат - злой, быстрый и опасный. И звали бы его "Капитан Гидра". - Лети, Сокол, - голос у Роджерса стальной. Наверное, такой же был, когда Стив за Баки собирался весь "Щит" - Гидру в расход пустить, и Фьюри об этом говорил... Мысли замирают. - Что? - переспрашивает Сэм заторможенно. Стив поднимается и надвигается на него, встаёт сверху, нависает, как камень, скала, гранит. - Я сказал, убирайся! - говорит он негромко. - Знал бы я, насколько ты для Баки опасен - ещё после Рафта бы тебя выпустил куда подальше. А сейчас... Просто улетай прочь, куда хочешь, а то я не сдержусь. Сэм кивает послушно и идёт к себе собирать вещи. И уже там, в комнате видит Барнса, спящего на диване - без футболки виден страшный шрам на месте стыковки железа и плоти, шрам, появившийся от процесса спайки металла и живого тела, там, где к нервам прикрепляли, сращивали на живую проводки, сенсоры, электроды... Сэма на миг прошибает болью, опрокидывает в бездну, и он будто сам чувствует, как крепят металл к его плоти... Через миг ощущение проходит, и Сокол протягивает руку, осторожно отводит с руки Баки одеяло. На его запястье тёмно-серым, почти невидимо для глаз выведена фигурка летящего сокола, которой не было раньше, когда ещё Сэм не назвал себя его хэндлером. Уилсон беззвучно отступает, выпуская одеяло, закидывает в сумку пару-тройку вещей и выходит из комнаты. Будь он нормальным, не виноватым ни в чем перед Барнсом, не осознавшим ещё тёмную сладость власти над Зимним - он бы не ушел, боролся бы за своего соулмейта зубами и когтями, выпросил бы время, чтобы узнать его получше... Но если б это было так, Стив бы не гнал его сейчас и не говорил бы с провинившимся соратником таким стальным тоном. Сэм переодевается. Накидывает куртку - теперь ему скрываться ни к чему, - и выходит, аккуратно притворив дверь в комнату, где спал Баки. - Спасибо за всё, - говорит он тихо Стиву, и Капитан Америка хмурится. - Прости - я не хотел, чтоб всё так получилось. - Баки... знал? - тихо спрашивает Роджерс. Сэм кивает. - Знал. Я ему предлагал сделать то же самое со мной, так же больно... Но он не захотел. Ангел твой Баки. Капитан Америка твердеет скулами, кивает, бросает коротко: - Он-то - ангел. А ты... кто? Дверь Уилсону он открывает сам - чтоб не было никаких недомолвок, никакого непонимания. Сэм кивает и выходит из квартиры, из дома, из Мстителей, из жизни Роджерса и Баки, Баки, который мог бы быть его... Или не мог бы - потому что Сэм всё ещё не уверен насчет отношений с мужчиной. И плевать, что там решила судьба. До дома он добирается на попутках, потому что карты и счета всё у Сэма заморожены, наличных нет, работы тоже. Пытаясь открыть дверь своего белого домика своим же ключом, обнаруживая, что его ключ не подходит к двери, отсиживаясь в полицейском участке, куда его приводят за попытку влезть в чужой дом, Сэм понимает, что и дома теперь своего у него нет. Закономерный итог жизни любого, кто связался с Капитаном Америкой, думает Сэм, и, пока не приехали люди Росса, поднимает рукав своей куртки, как и каждую ночь, разглядывая своё запястье: там, на черной коже выведен белыми линиями след волчьей лапы. Если Сэма спросят, он скажет, что это просто татуировка. Вытатуировал в Ваканде, наслушавшись их верований. Он аккуратно опускает рукав куртки. В участке его обыскивают прежде, чем перевезти в тюрьму - простую тюрьму для простых военных, на этот раз не Рафт - в тюрьме лишают всех вещей, и Сэм укладывается на койку в ожидании своей участи. Она не так уж далеко - он сам слышал от охраны, что Росс распорядился: "Допросить!". Укладываясь, Уилсон надеется, что Кэп со своим Баки уже сменили место дислокации. Хотя какое-то время, конечно, Сокол продержится - исключительно из верности Капитану Америке. На жесткой - как раз такой, как надо, - койке Сэм закрывает глаза в ожидании допроса, и вспоминает тёмно-малиновый мячик, который он забыл в комнате Барнса. Мячик носится по пустой комнате, как взбесившаяся биссектриса, деля пополам углы, стены, стучась в ладонь Сокола, как небольшое жёсткое сердце, полное темного удовольствия от обретенной власти над Зимним Солдатом. Три-пятнадцать, десять - двадцать, сорок восемь, может больше... На допрос он идёт сам и с улыбкой. Почти без страха. Боится только одного: как бы в допросной не поняли, что белый волчий след на запястье - вовсе не татуировка, а ниточка, связь. Один шанс из ста тысяч - редкий и непонятный.