Это прощание последнее

Катсуки сжимает руку Изуку, и та болит. Словно сломанная. Изуку стоит впереди, и Бакуго прижимается к его спине, еще крепче одной рукой сжимает ладонь, еще крепче обхватывает Деку другой поперек груди. — Я позволяю тебе быть рядом, потому что я герой, Катсуки, — а рука болит. Кости в ней впиваются в мясо внутри. Совсем как металлические штыри, распарывают там все. Изуку едва не стонет. — Я знаю, — Бакуго кладет подбородок Деку на плечо и дышит его запахом. — Я позволяю тебе быть рядом, потому что иначе ты начнешь убивать, — говорит и вдыхает между словами: паузы все усугубляют. — Я знаю, — Бакуго кивает и целует в шею. — Ты ничего. Ничего. Не. Знаешь. Ка-тсу-ки. — Я знаю, что мы оба уроды, — скалится Катсуки. Изуку вздрагивает от этих слов. Изуку поворачивается, выпутываясь из объятий, смотрит — глаза блестят, и Катсуки думает, что блядский торшер давно пора было выкинуть, всегда бесил, — и Изуку тоже бесит. — Иди домой, Катсуки, — Деку целомудренно касается губ Бакуго, нежно гладит по затылку, щекочет дыханием щеку, когда разрывает поцелуй. — Иди, — повторяет. — Мы же только начали… — сипит Бакуго. «Меня так тошнит». «От твоих рук на моем теле». «И поцелуи оставляют шрамы, потому что под ними кожа сгорает дотла до костей, чуть ли насквозь не пробивая». И Изуку молчит, склонив голову в беззвучной нелепой просьбе. И это так смешно: динозавры не видят не шевелящуюся жертву только в кино. Изуку пожимает плечами, мол, ну пришел и пришел, а теперь уходи. «Пока моя ненависть к тебе немного не утихнет». — Изуку? И Деку дергает, вырывает из той реальности, где он был. И ставит именно сюда: грудью к груди Каччана. Изуку сглатывает, но воздух все равно не вдыхается. И Изуку чувствует себя в том самом кино, где динозавры не видят жертв, которые не рыпаются. Изуку старается не рыпаться — Катсуки делать вид, что не знает. И все-таки, он повторяет эхом: — Пожалуйста, иди домой. «Ненавижу», — проносится эхом в голове и Изуку на мгновение кажется, что это было «Снято».