Это прощание последнее

Все, чем он дорожил, все, что у него осталось — все рассыпалось, пошло прахом над пустой могилой, где, кажется, похоронили помимо Изуку еще и его душу. Все, что он хотел ему сказать — не было сказано; а теперь некому говорить: «Я люблю тебя». Сырая от дождя земля не ответит: «Я все ждал, когда ты признаешься. Я тебя тоже люблю», — она просто оставит грязь на пальцах, когда дурацкая мысль — настолько наивная — вцепиться руками в траву, мелькнет в голове. Все, что ему осталось — гладить черный дерн, представляя, что на нем лежит еще живой Изуку. Катсуки не плачет. Ревет, растирает слезы и размазывает по лицу чернь, а дождь ее смывает, оставляя разводы. Почти как те, которые были на лице Изуку. Почти как те, которые он целовал. И говорил: «Мне так больно», — снова и снова повторял, дыша в лицо мертвого Изуку. И никто не решался его оттащить от тела. Никто не поднял с колен, и Катсуки обессиленно тогда упал на бок рядом. Взял холодную руку в свою теплую. И сказал: — Ты говорил, что будешь со мной. Будешь защищать, а я говорил: «Дурак». Дурак… Ты пиздабол, Изуку. Ты сдох, и теперь меня некому защитить. И я не могу защитить тебя в ответ. Все слышат и все молчат. Никто не трогает. Они смотрят. Статуи. Неживые. Не шевелятся. Дождь усиливается.