Это прощание последнее

— Ты куришь? Катсуки не особо-то скрывался. Разве что мятными жвачками перебивал запах. Грубить не хочется. «Черт возьми, у меня сигарета в зубах, как ты думаешь: я курю?», но Катсуки выпускает сизый дым через зубы, он выходит в четыре тонкие струи, и вместе с ним он выдыхает: — Ну, да, — пожимает плечами. Может его расслабляют сигареты или просто настроение не паршивое — он и сам не знает. — У нас миссия в разгаре, — напоминает ему Деку. Катсуки привалился к зданию и смотрит на Изуку исподлобья: — Ну и что? — он затягивается и прикрывает глаза. — Скажи Двумордому работать поактивнее и я не понадоблюсь, — в голосе проскакивает усмешка, а Изуку недовольно сжимает губы. — Если тебе все равно на свой долг, — Изуку умеет говорить так, что становится паршиво. И от себя тошнит, — то выполняй свою работу хотя бы потому, что тебе за это платят. — Деку зол. Он сжимает кулаки, собирается было уйти, но Катсуки подрывается, хватает его за запястье, тянет в бок и швыряет спиной о стену торгового центра: — Выполню, если мне заплатишь ты, — Изуку морщится, потому что запах табака он не любил. Катсуки припоминает, что где-то с месяц назад он делал замечание Тодороки, потому что он курил прямо в их общем кабинете. — «Ты на работе», — сказал тогда Изуку. — «Но мне хреново», — ответил ему Тодороки. Изуку бьет наотмашь, но не сильно — Бакуго даже его руку не выпускает, только голова метнулась в сторону, а скула заныла тупой болью: — Вау, — Катсуки произнес это немного удивленно и… восторженно. Изуку оказывающий сопротивление — этим можно восторгаться. Этим можно любоваться. Его можно таким хотеть до звезд в глазах. — Ты… — Я твой начальник, Бакуго, — это немного отрезвляет, Катсуки улыбается, склоняется над ухом Изуку: — Правда? — шепчет он. — Накажешь меня? — утробно смеется, задевая губами щеку. А потом мажет губами по ней, медленно, тягуче. Кладет руки Изуку на поясницу: — Мы можем поспешить прикрывать задницы наших друзей, а можем поцеловаться. Что ты выберешь, Изуку? Катсуки не дышит. И ждет ответа. Для него это серьезно. Это по-настоящему. Не спасаться и позволить огням пожрать себя — это именно так. — Катсуки, прекрати уже, — просит Изуку. — Это плохо закончится, Катсуки. У нас нет будущего, Ка-тсу-ки. Катсуки шепчет: «Молчи-молчи-молчи». Катсуки думает: «Дай мне насладиться тобой. Тебя всегда так мало». Черт возьми, блять… Изуку сам его целует, сам мнет в пальцах его весеннюю куртку и позволяет целовать в ответ, протолкнуть язык ему в рот и почувствовать вкус его губ: мягкие. Такие сладкие. У Бакуго кожа на ладонях зудит, настолько ему хочется потрогать Изуку везде. Он пробирается руками под футболку, ведет по нежной коже короткими ногтями и утыкается ему в сгиб шеи, чтобы вдохнуть его запах. Хочется пропитаться им. Катсуки обнимает его, крепко прижимается, и не хочет, чтобы это заканчивалось. — Изуку, — на грани слышимости. — Чего? — так же тихо спрашивает он, не шевелясь. — Скажи, что ненавидишь меня, — и под конец Бакуго затихает, чтобы добавить: — И покончим с этим. — Я ненавижу, — и голос его дрожит. Изуку трогает губами его макушку и прижимается щекой. Сердце бухает в желудок. Катсуки это чувствует. Это сейчас ничего нет, потом — будет все. Однако Бакуго больше не чувствует ничего. Но ярко.