Космосу не нужна любовь?

      Тьма была в начале самого времени, и тьмой оно закончится. Чимин слышал эти слова, когда один, на половину реальный, жаркий сон сменился другим, совершенно нереальным, ледяным, как вода в морях и океанах за полярным кругом. Этот мороз сковал все тело, украл воздух из легких и остановил сердце. Но не убил. Как в том странном кошмаре, он вдруг вспомнил его так четко, будто видел несколько минут назад, сначала звезды загорелись под кожей, а потом — падение в пустоту.       Холодная тьма заставляла Чимина падать и разбиваться снова и снова. Это было невыносимо! С каждым ударом боль становилась все сильнее, и он не мог умереть, не мог проснуться. Тело раскалывалось как необычайно крепкий фарфор. Он видел светящиеся в темноте трещины и откалывающиеся куски, за которыми рождался новый космос. И…кто-то наблюдал, слышал его немые крики и ничего не мог сделать. Казалось, это безумие продолжалось целую вечность, пока, наконец, Чимин не разбился на сотню мелких осколков, и от него ничего не осталось. Только тогда он смог проснуться.       Беспросветную темноту разгонял лишь тусклый голубой свет, текущий по полу и стенам от индикаторов на двери, и в смутных очертаниях он смог узнать свою каюту, хоть и не помнил совершенно, как они дошли до нее. Губы Чимина дрогнули и расплылись в неуверенной улыбке от того, что он снова мог дышать и чувствовать, как быстро бьется сердце в груди. Все тело тряслось, словно от холода, но Чимин коснулся лица, и оно горело. Воздуха не хватало, и слишком сильная паника, какой никогда не было, начала цепляться за него и парализовала мысли.       В отчаянной попытке побороть приступ, Чимин бросился будить хёна, спящего рядом.       — Юнги-хён… — шептал он и понимал, что голоса почти нет. — Помоги мне…       Но он не просыпался. И вдруг рука Чимина прошла сквозь его тело, прозрачное, точно он был призраком или чертовой голограммой, как те падающие листья в земной комнате, как почти все в земной комнате. И Юнги начал медленно исчезать.       — Нет! Нет! — крик срывался в отчаянные рыдания. — Этого не может быть! Нет!       «Черт возьми, да ты ведь совсем с катушек слетел!» — слышал Юнги собственный голос где-то одновременно близко и очень далеко. Он медленно шел к краю обрыва, где внизу сильные волны беспокойного моря разбивались о скалы. Ветер нещадно трепал волосы и свободную кофту, бил по лицу холодными пощечинами, отрезвляя от того жаркого сумасшествия, которое снесло ему крышу этой ночью.       — Да, я влюбился в Пак Чимина по уши, и что ты мне сделаешь? — сказал он громко, стараясь перекричать шум волн и ветра.       Он подошел к самому краю и посмотрел вниз. Высота оказалась приличной, если упадешь — разобьешься насмерть, точно. «Ты — ничего, а я — многое», — произнес чей-то чужой шепот, похожий скорее на рычание зверя, он раздался как будто внутри него. И тут вдруг что-то изменилось. Странный холодок пробежал по спине вдоль позвоночника, и его собственная едва заметная тень вильнула в сторону и поднялась, наливаясь тьмой. Чернеющим облаком она подплыла к ногам Юнги и коснулась их. Он ничего не ощутил.       Поднимаясь все выше, словно взбираясь на скалу, становясь больше и темнее, это облако в конце концов окутало его с ног до головы. В ней было какое-то пугающее спокойствие, безмолвие. Тьма начала медленно и аккуратно разрывать одежду, кожу на груди, ломать ребра. Юнги слышал, как они хрустели, но не чувствовал боли, только дыхание сбилось, как после долгой пробежки. Тьма душила его и одновременно методично добиралась до сердца. Он не мог пошевелиться, и в общем-то ему было бы все равно, что станет с ним, только вдруг в темноте он услышал голос Чимина. Крик раздавался в его голове, словно Юнги сам мысленно кричал от того, что не может сделать это вслух.       — Нет, ты не посмеешь забрать его у меня! — в отчаянной усмешке сказал он тьме.       Но как только она коснулась его сердца, чернота перед глазами расступилась, и он увидел, как Чимин падает в море раненой птицей. Забыв обо всем, Юнги бросается за ним вниз, оставляя сердце на растерзание тьме, но все равно не успевает коснуться ледяной руки любимого.       Он просыпается, когда Чимин разбивается о темные волны, всего лишь за секунду до того, как погибает сам. В каюте темно, хоть глаз выколи, ничего не видно, кроме неясных очертаний. Горло сушит, а голова просто раскалывается. Чимин лежит рядом, сжавшись в комок и тяжело дыша, но спит, кажется, спокойно. Юнги убирает волосы с его лица и всматривается в мягкие черты, заставляя себя поверить, что он здесь, а то был лишь сон, чертов кошмар, ничего не значащий.       Юнги осторожно встал с кровати и, держась за все, что попадалось на пути, дошел до ванной. Комната вокруг все еще кружилась от алкоголя, но уже гораздо меньше. Яркий свет в ванной ослепил его на добрую минуту, и подходить к раковине пришлось наощупь. Он выпил стакан ледяной воды и плеснул ее на лицо. Напряжение от увиденного во сне ушло лишь на мгновение, потому что в следующую секунду раздался отчаянный крик.       Он даже не сразу понял, что слышит его в действительности, а не в своей голове. Кричал Чимин. Сорвавшись с места, Юнги кинулся обратно в комнату, уронив стакан, который звонко разбился о кафельный пол.       — Пожалуйста, прошу! Нет! Нет! — голос Чимина срывался в отчаянной мольбе. — Не исчезай, хён!       — Чимин, проснись! — Юнги схватил его за плечи и прижал к себе. — Проснись, это сон, только сон.       Ударив Юнги по лицу, будто отбиваясь от тьмы, захватившей его сны, Чимин резко открыл глаза и перестал кричать, чуть не задохнувшись. Несколько долгих мгновений он смотрел на хёна в попытке принять осознание того, что наконец-то действительно проснулся, а потом просто выпустил весь воздух из легких и без сил упал в его объятия, чувствуя, как горячая слеза скатывается по щеке.       — Все хорошо, Чимини, теперь все хорошо, — повторял Юнги, словно молитву, поглаживая Чимина по голове.       — Сначала я много раз падал и разбивался, — мертвым голосом прошептал он, боясь снова закрыть глаза, — а потом думал, что проснулся, попытался тебя разбудить, но ты…ты просто растворился в темноте… Мне страшно, хён.       — Не бойся, все закончилось. Я тоже видел кошмар, но ведь они нереальны. И я рядом, с тобой, с нами обоими ничего не случится. Обещаю.       Какое-то время Чимин молчал, едва дыша. Юнги слышал, как он тихо шмыгает носом, и чувствовал, как слезы капают ему на футболку. А потом он шепотом попросил:       — Хён, включи свет, я не хочу засыпать снова, — и бессильно упал на подушки, чуть не ударившись головой о спинку кровати.       Юнги подошел к двери, включил верхний свет и вернулся обратно, осторожно сев рядом. Чимин не хотел, чтобы хён увидел, как сильно задел его этот двойной кошмар, и закрыл лицо рукой, но подрагивающие плечи все равно выдавали с трудом контролируемые эмоции. Юнги попробовал коснуться их, но Чимин вздрогнул, как от удара током, и вжался в подушку, на которой лежал. В тишине, длившейся ровно половину вечности, слышен был лишь мерный шум фильтра воздуха под потолком. Никто из них не решался нарушить ее, не знал, что сказать, хотя любые слова были бы лишними. Склонившись над Чимином, Юнги легко поцеловал его в висок, и это значило: «я здесь, и я люблю тебя». Больше ничего не нужно было.       Ночь текла очень медленно. Пока Чимин лежал, совершенно не двигаясь, Юнги смотрел на него и чувствовал, как волна сочувствия собирается обрушиться на него и утащить на дно океана чужих чувств. Он понял, что не может сидеть и бездействовать, слыша тяжелое дыхание и неровный ритм биения сердца самого дорого человека на этом чертовом корабле. Поэтому он поднялся, сел за стол, включил ноутбук и запустил программу VirPiano. Ровно с трехсекундной задержкой на гладкой поверхности стола отразились клавиши фортепиано, на два миллиметра выступающие вверх, почти осязаемые. Как только эта идея возникла спасительным огоньком в его голове, Юнги уже знал, что именно должен сыграть.       Первые звуки спокойной, нежной мелодии потекли по комнате, не спеша отталкиваясь от стен и возвращаясь обратно. Эту песню он пропускал через себя много раз, наигрывая ее пустоте своей студии в самые тяжелые ночи, и она заставила Чимина убрать ладонь от лица и посмотреть на Юнги, который сидел к нему спиной и, пусть не мог заметить этого, но почувствовал. Тяжелый, пустой в первые секунды, но полный благодарности после, взгляд карих глаз. Только музыка, полная любви, могла прогнать все страхи и кошмары ночи. Поэтому Юнги играл так, как никогда и не для кого не играл раньше.       Вторая песня была счастливой и уже более энергичной, вызывавшей улыбку у каждого, кто когда-либо ее слушал хотя бы раз. Чимин помнил слова к ней наизусть и сам не заметил, как стал тихо, едва-едва слышно, подпевать. Юнги захотел обернуться, услышав его прекрасный высокий голос, но остановил себя, понимая, что еще не время. И он улыбался, продолжая играть, и чем дольше делал это, тем легче становилось им обоим. Но вот третью мелодию Чимин узнать не смог. Потому что руки Юнги сами по себе вдруг начали наигрывать наброски той новой песни, которую он хотел подарить ему.       Она казалась лучшей из всех, какие Чимин когда-либо слышал, и его сердце забилось быстрее, а руки незаметно задрожали. Он не смог сдержать улыбки, и слезы застыли в его глазах. Спустя несколько мгновений, Юнги услышал тихие шаги за спиной, а потом почувствовал легкое, неуверенное прикосновение холодных рук.       — Хён, — раздался чувственный шепот прямо над ухом, — она в самом деле… просто невероятно красива. Когда ты успел написать ее?       — Только что, — откликнулся Юнги, поднимая голову и видя лицо Чимина буквально в сантиметре, и в это мгновение его пальцы соскользнули и попали не по тем клавишам, резко оборвав мелодию.       — Ой, прости, я помешал… — Чимин ужасно смутился, но не успел отстраниться краснея, как Юнги притянул его за подбородок и осторожно поцеловал, боясь спугнуть ненароком.       — Тебе лучше, Чимини? — спросил Юнги с надеждой и получил в ответ смущенную улыбку.       — Да, хён, спасибо, — он отошел немного назад, отводя взгляд, но не убирая руки с плеча Юнги. — Пожалуйста, сыграй еще?       — Конечно.       И Юнги играл все, что знал наизусть, пока его не остановили, хотя ради любимого мог бы наигрывать одни и те же мелодии по кругу и без остановки сколько угодно. Собственно, он даже не хотел прекращать, и Чимин, уже смеясь, стал мешать его рукам, а потом и вовсе сел ему на колени, закрывая собой виртуальное фортепиано. Было уже раннее утро, где-то около шести, может быть, седьмой час, они не смотрели на время. Неощутимо корабль медленно просыпался, и пусть на нем не было времени суток в привычном его понимании, все же они почувствовали, что ночь прошла, а кошмары начали понемногу меркнуть в памяти.       — Вроде бы уже утро, — говорил Чимин, держа руки хёна за запястья. — Я хочу есть.       — Я тоже, — Юнги усмехнулся с собственного положения, ведь он не мог ничего сделать, даже дышал неровно, пока Чимин сидел на нем и ерзал, съезжая вниз и все пытаясь устроиться идеально удобно. — Так что пойдем, может. Когда там завтрак начинается обычно?       — То ли в семь, то ли в восемь, а может и в шесть… — пытался вспомнить он, и не думая пока слезать с Юнги-хёна.       — Чимина, — прервал его Юнги, смотря снизу-вверх с совершенно однозначным выражением лица, — пожалуйста, слезь с меня, и пойдем просто посмотрим, если что, погуляем по кораблю, пока время не придет.       Пару секунд Чимин непонимающе смотрел на него, но потом до него дошла суть ситуации, и он вскочил, снова краснея, как мальчишка. Юнги выдохнул с облегчением, к тому же ноги уже начали затекать от не очень удобного положения. С почти слышным скрипом он поднялся и подошел к Чимину, приобнимая со спины и целуя в шею. От этой мимолетной нежности по всему телу пробежала стая мурашек, и он так неуверенно посмотрел на хёна, что тот не смог сдержать смешок.       — Все нормально, пойдем, — улыбнулся Юнги и взял его за руку.       Чимин кивнул и почувствовал себя снова счастливым, будто никаких кошмаров и не было, будто они не оставили алеющий шрам на сердце. Хён держал его за руку и улыбался, а значит: все просто обязано быть хорошо. «Сны, — говорил себе Чимин, когда они шли по пустому коридору. — Это были всего лишь сны, они не могут ранить в реальности. Они ничего не сделают нам». Они оба мысленно уговаривали себя, что ничего не случится и волноваться не о чем. И оба они так чертовски ошибались.       — Многим в космосе снятся странные сны, Чимин, — говорила Трэй, потягивая горячий чай с жасмином. Парни встретили ее на раннем завтраке и очень удивились. Оказалось, она тоже плохо спала этой ночью, под глазами у нее пролегли большие темные круги, а во взгляде читалась жуткая усталость и негодование. — Ты, главное, не поддавайся страху перед кошмарами, ведь он не обоснован. Просто мозг хочет поиграть с нашим сознанием, а космос — это только предлог.       — Да, наверное, ты права… — не очень-то и уверенно согласился Чимин, помешивая ложкой кофе, который вдруг перехотелось пить. Он все еще держал Юнги за руку. — Но, все равно, мысли то и дело к этому возвращаются, как-то не по себе становится. Я уже начинаю думать, а стоило ли вообще лететь, может надо было просто съездить куда-нибудь в горы или вроде того.       — Что ж, сделанного не воротишь, Чим, — вздохнула Трэй, подпирая ладонью подбородок, — но надо думать о хорошем, что привнесло в твою жизнь это космическое путешествие. А с навязчивыми мыслями, возможно, стоило бы сходить к психотерапевту. Если ты захочешь, конечно, но я могу с уверенностью сказать, что он поможет.       Юнги внимательно следил за выражением лица Чимина и видел, что тот совсем не хочет делиться с кем-то тем, что терзает его, будто этот чертов космос и ему не позволял рассказать хоть кому-нибудь о происходящем, казалось бы, только у них в голове. По негласному уговору они оба старались не смотреть в иллюминаторы и даже не поминать космос всуе, но это оказывалось все труднее. В столовой и зале ожидания, куда они потом зачем-то пришли посидеть, играла спокойная джазовая музыка, но все равно казалось, что тьма напевает свои жуткие песни у них под кожей, забираясь прямо в черепную коробку, застревая болезненной занозой в мозгу. Но сейчас, по крайней мере, они были вместе и с Трэй, которая рассказывала истории о странных людях, встречавшихся ей в жизни.       — … в общем, он так обдолбался в тот вечер, что вырвал у соседа ручку двери и унес с собой, потому что ему казалось, что это кекс, и он захотел им утром позавтракать, — с легкой, немного усталой улыбкой говорила Трэй. Она сидела боком на мягкой скамье, закинув руку на столик сзади, чтобы максимально удобно было смотреть на парней, которые сидели рядом, обнявшись. — Но на утро, конечно, он отошел от всего, что принял, и вернул ручку с извинительной запиской и шоколадкой, чтобы загладить вину. Ох, видели бы вы лицо соседа! Я тогда как раз домой вернулась с работы, и он тоже. Стоял, смотрел на ручку двери с запиской, и кажется не знал, негодовать ему или смеяться. Я еще раз извинилась за друга, и он вроде бы что-то пошутил насчет молодости.       — Бедный сосед, — усмехнулся Юнги, качая головой.       — Да уж, — согласился Чимин. — Мне как-то еще в старшей школе дали попробовать, до сих пор не знаю, что именно, так я потом где-то час играл с целлофановым пакетом, думая, что это трехцветная кошка. Гладил ее и даже попытался покормить, но меня кто-то остановил и вывел на улицу подышать, а там все небо было в падающих звездах.       — Подозреваю, что это было, Чимини, — засмеялась Трэй, потирая глаза. — Надеюсь, тебе дали не большую дозу, и ты потом спокойно отошел от нее.       — Кажется, меня вырубило на балконе, не уверен, помню только, что проснулся на диване в какой-то другой квартире…       — Понимаю тебя… — Трэй серьезно закивала, а потом они посмотрели друг на друга и засмеялись.       — Боже мой, да вы еще и наркоманы что ли? Я тут один пытаюсь в здоровый образ жизни? — воскликнул Юнги, от чего уже все трое засмеялись.       — Да всего разок было, Юнги-хён! — сквозь смех сказал Чимин, легко толкая его в плечо.       — Действительно, разок-другой — не преступление, — согласилась Трэй. — Неужели у тебя самого такого не было?       — Нет, — солгал Юнги, усмехаясь. Друзья, конечно, не поверили ему ни на секунду.       Они продолжили смеяться, Трэй рассказала еще пару историй из жизни, а потом сказала, что ей пора — она забила себе земную комнату на полчаса.       — Не скучайте тут без меня! — сказала она, уходя, и как-то по-особенному посмотрела на них, подмигнув.       Оставшись наедине, парни одновременно взглянули на космос за толстым стеклом, хоть и сопротивлялись желанию сделать это. Юнги поцеловал Чимина в шею и почувствовал, что, если не отвлечь сейчас его, то он точно снова начнет думать об увиденном во сне и встревожится. Поэтому он встал и протянул ему руку, сказав:       — Такая красивая музыка играет, давай потанцуем.       Это была спокойная джазовая «Angel Eyes», очень старая, но удивительно подходящая и кораблю, и бесконечному пространству вне его. Мгновение Чимин смотрел на хёна удивленно, а потом вложил свою руку в его и с улыбкой принял приглашение. Как только они начали медленно танцевать, смотря друг на друга с нежной любовью, реальность перестала существовать, словно они построили стену вокруг себя, и ничто не могло помешать им сейчас быть счастливыми и влюбленными.       За «Angel Eyes» шла «Cry Me A River». Немного грустная, но еще более красивая. Под нее они танцевали еще ближе друг к другу, касаясь щеками. Чимин чувствовал спокойное дыхание хёна, и улыбка не сходила с его лица. Когда песня закончилась и после нее настала небольшая пауза, они посмотрели друг другу в глаза и «я так люблю тебя» неслышно пронеслось между ними, разрушая незримую стену вокруг и исчезая в темноте космоса снаружи. Но их поцелуй внезапно прервал знакомый голос:       — Хён, ну почему у нас с тобой нет такой романтики?       Парни обернулись и увидели обиженного Чонгука и усмехающегося Тэхёна рядом с ним.       — Говоришь так, как будто это я постоянно прошу «пожестче», — ответил ему Тэ, закатив глаза, и получил за это удар в плечо.       — Чего вы так рано? — спросил Чимин, смущенно отстраняясь от Юнги, но не отпуская руки. — Вроде обычно не появляетесь до обеда.       — Как-то само так вышло, — Чонгук пожал плечами и плюхнулся на мягкую скамью.       — Трэй еще не приходила? — Тэхён присел рядом с ним, лениво закинув руку ему на плечо.       — Мы встретились с ней на завтраке, она сейчас в земной комнате, — ответил Чимин, и они с Юнги тоже сели рядом с друзьями. — Можем подождать ее здесь, она скоро уже вернется.       — Может, потом сыграем в приставку? — предложил Чонгук, смотря на парней через Тэ, который смотрел на него самого.       Все согласились, что было бы неплохо все-таки обыграть Трэй, чтобы она не мнила себя лишний раз профи. Это было сказано Тэхёном, конечно, в шутку, но немного и нет. Пока ждали, они лениво разговаривали, то и дело возвращаясь к теме игр и подруги, так что когда она пришла, уже гораздо более бодрая, то первым делом попросила их не вспоминать ее слишком часто, потому что икать ей больно. Парни слегка выпали от того, как она случайно угадала одну из тем их разговора, и они все вместе над этим посмеялись прежде, чем отправиться в комнату отдыха для взятия всех реваншей, какие Трэй была им должна.       В этот день пассажиров в комнате отдыха оказалось необычайно мало, человека три от силы, которые сидели по одиночке. Кто-то смотрел телевизор, кто-то одиноко раскладывал пасьянс за столом, а одна девушка сидела в углу на подушках и с тоской смотрела в иллюминатор. Вся компания почувствовала, что не только здесь, но на всем корабле атмосфера вдруг словно потяжелела и напряглась, хоть никто из них пока не решился сказать об этом вслух. Они начали играть и очень скоро заметили: бои идут как-то вяло, не хватало какого-то запала, адреналина что ли. Но играть они все равно продолжали, потому что, как-никак, это все же отвлекало. В итоге за первый час парни взяли несколько реваншей у Трэй, которая снова ощутила усталость и не стала бороться в полную силу, а потом после одного из раундов, они все посмотрели на экран. Следующим был черед Чимина и Тэхёна, но они не выбирали персонажей, а просто молчали и смотрели. Тогда подруга сказала, ведь кто-то должен был это сделать:       — Может в карты?       Парни сразу согласились, молча кивнув. Им всем сейчас хотелось отвлечься на что-нибудь интересное, но более спокойное, чем файтинг. Одна тема для обсуждения назревала уже как пару дней, и сегодня, похоже, для нее наконец пришло время.       — Вы получали какие-нибудь сообщения из дома? — спросил Тэхён, когда они садились за свободный карточный стол.       — Нет, — Юнги нахмурился и уже почти кожей чувствуя нарастающее волнение Чимина.       — Вы тоже заметили, да? — спросил тот, смотря на всех по очереди. — Никаких вестей не приходит.       — Да, но это странно, — сказала Трэй, раздавая карты. — О неполадках пока ничего не сообщали… Видимо, что-то несерьезное, и они просто не хотят пугать пассажиров лишний раз. Если что и случилось со связью, я думаю они скоро все починят и сообщат всем.       — Надеюсь, что так, — это произнес Тэхён, но подумали и все остальные тоже.       — Да ладно, ребят, вряд ли в самом деле что-то серьезное, такое уже случалось на других кораблях, — подруга успокоила их, ободряюще улыбнувшись. — Все-таки мы уже очень далеко от дома, связь может прерываться, но это не критично.       — Когда ты так говоришь, я тебе даже верю, — усмехнулся Юнги, скидывая первые карты.       — Что ты хочешь этим сказать, Мин Юнги?! — воскликнула Трэй, как будто возмутившись. В шутку, разумеется.       — Ничего, — он попытался сдержать смешок, но тщетно.       В итоге они все, конечно, посмеялись над этим, но послевкусие еще не объявленных плохих новостей осталось оседать на душе, как мякоть сока на дне стакана. Медленно и едва ощутимо. Ребята постарались занять все свои мысли покером, и у них это получилось почти на сто процентов, пока не настало время обеда. Они чуть было не сдались, одному на пятерых, губительному желанию зайти в бар и взять выпить.       Примерно через полчаса после обеда, друзья как раз медленно шли по коридору и решали, чем заняться теперь, по «Кассиопее» разнеслось сообщение, прочитанное голосом заместителя капитана корабля. Оно было таким: «Уважаемые пассажиры, приносим свои извинения за задержки в передаче сообщений. В системе произошел сбой, и некоторое время у нас не будет никакой связи с Землей, но наша команда работает над этим. Мы обещаем восстановить связь как можно скорее. Вы можете записывать текстовые и видео сообщения и передавать их на наш сервер, как только проблема будет решена, все файлы будут отправлены. Благодарим вас за терпение!».       По кораблю прокатился словно единый вздох, а потом наступило напряженное молчание. Никто на всей «Кассиопее» не подумал, но почувствовал, что это сообщение, эта проблема в системе связи похожа на какой-то знак. Как предвестник плохого. Это было лишь ощущение, невесомое, как дуновение ветра на берегу моря во время штиля, но стойкое, словно один легкий порыв предвещает грядущий шторм, и все это знают.       — Они скоро починят все, — сказала Трэй, и это звучало как отчаянная ложь.       Чимин осторожно взял Юнги за руку и посмотрел на него. В его глазах мелькнул страх, который в мгновение прикрыла натянутая надежда. «Это ведь ничего не значит, да, хён? — спрашивал он без слов. — Все будет хорошо?», и Юнги сжимал его руку в ответ, как бы говоря: «Конечно, все будет хорошо. Я рядом». Тэхён и Чонгук только вздохнули одновременно, не принимая никаких зарождавшихся в подсознании сомнений в том, что эта поломка ничего не значит. «Пошли в кино?» — сказал один. «Пошли», — согласился другой. И они ушли вдвоем, потому что остальные отказались, покачав головой.       — Вы, конечно, извините, парни, — сказала Трэй, когда они остались втроем, — но я пойду покурю.       — Я бы тоже не отказался, если честно, — вздохнул Юнги и посмотрел на Чимина. — Подождешь нас где-нибудь или пойдешь с нами?       — С вами, — без раздумий ответил он и прижался к плечу хёна, словно тот мог вдруг бросить его здесь одного. — Не думал, что ты куришь, хён…       — Бросил, вроде как, — Юнги невесело усмехнулся, и они не спеша пошли к лестнице, чтобы подняться на верхнюю палубу.       Так как огонь на космическом корабле всегда представляет большую опасность, на «Кассиопее», одном из первых, была оборудована специальная комната для курения. Сигареты и зажигалки брать на борт строго запрещено, так что для тех, кто хочет покурить во время столь долгого полета, все выдается в самой комнате, причем только когда дверь закрыта и автоматически заблокирована системой безопасности.       Кто-то опередил друзей, поэтому им пришлось еще немного подождать, пока индикатор двери курилки не сменился зеленым и оттуда не вышел очень задумчивый мужчина лет тридцати. На ребят он даже не взглянул, хоть чуть и не врезался в них. Казалось, он вообще ничего не замечает перед собой, а взгляд его направлен в совершенно другой, нереальный мир. Вокруг незнакомца словно образовалось огромное черное облако душевной боли и злобы на что-то нематериальное. На мгновение у ребят даже холодок по спине прошел, потому что они понимали такие чувства и в тайне от самих себя и всех остальных чертовски боялись ощутить их на себе.       Внутри комната обшита серыми огнеупорными панелями, неяркие неоновые лампы тянутся по краю потолка и пола, от чего у многих здесь создавалось ощущение, будто они курят в специальной зоне какого-нибудь ночного клуба.       После закрытия герметичной двери, на которой индикатор сменился красным с обоих сторон, Трэй подошла к панели на противоположной стене и выбрала себе черный Мальборо, а Юнги взял сигарету полегче, марки Эссе. Закурив, он сел рядом с Чимином на скамью, с виду как будто являющуюся продолжением стены, а подруга села напротив них, устало откинувшись назад и сильно затянувшись. Они почти не говорили, и в тишине слышны были только шумные выдохи. Дым плотными облаками повисал в середине комнаты и медленно растворялся под потолком, где бесшумно работала вытяжка. Юнги старался выдыхать дым в сторону, но все равно спросил у Чимина:       — Тебе нормально?       — Да, я уже привык, — слабо улыбнулся он, — со мной рядом постоянно кто-то курил раньше, но я сам только пару раз пробовал.       Юнги только кивнул и заметил, что Трэй не отрываясь смотрит на них очень задумчиво. Одним взглядом он спросил у нее «что-то не так?», но движением руки она дала понять, что все нормально. Ну или относительно нормально. На самом деле у нее на лице было написано: нечто весьма серьезное волнует ее, захватывая мысли в капкан. Но парни не могли разглядеть этого в полутьме неоновых огней.       Когда в конце концов огоньки их сигарет дошли до самого фильтра, им стало одновременно легче и тяжелее. Выходя из комнаты, они были чем-то похожи на того мужчину, курившего перед ними, какая-то странная, несчастливая атмосфера уже окружала их, но пока еще только едва заметным прозрачным облаком. Спускаясь уже по лестнице, Трэй сказала:       — Я пойду… — и остановилась у выхода на среднюю палубу.       Объяснять ей ничего в принципе и не пришлось, потому что парни сами все поняли и ответили «увидимся». Не говоря ничего вслух, они спустились ниже и пошли в каюту к Юнги. По правде сказать, делать им совершенно ничего не хотелось, и в итоге они просто легли на кровать, включив всю музыку, какая была, без каких-либо фильтров, из-за чего веселое сменялось грустным, громкое — тихим, и им было на это плевать.       Чимин пристроил голову на грудь Юнги и слушал мерное биение его сердца, а хён поглаживал его по волосам, смотря в потолок пустым взглядом. Свободными руками они то переплетали пальцы, то поглаживали ладонь друг другу, выводя одни и те же символы: их имена и «я люблю тебя». От чего-то они вдруг почувствовали, что больше не могут сказать это вслух, и такое немое общение — все, что им было позволено.       В какой-то момент заиграла одна из старых песен Шуги и RM, и, неровно вздохнув, Чимин приподнялся и лег на подушку, повернувшись на бок, чтобы смотреть на Юнги-хёна, не отрываясь. Это была одна из его любимых песен, под которую прошли несколько не самых простых месяцев его жизни. Спустя пару долгих мгновения Юнги тоже повернулся на бок к нему, и они продолжили лежать так еще очень долго, рассматривая друг друга, будто в попытке запомнить каждую деталь: черты лица, губ, цвет глаз, длину ресниц. Словно в самом деле скоро мог настать момент, когда все, что у них останется друг от друга — это лишь любовь и образ, запечатленный в памяти. Они боялись потерять друг друга теперь просто до дрожи, но не могли сказать об этом вслух. И просто смотрели в глаза напротив, чувствуя, как что-то внутри медленно, с тихим треском ломается, а космос наблюдает за ними сквозь пластины прикрытых жалюзи.       Наверное, только через час, может быть, даже больше, Юнги смог найти в себе силы сказать то, о чем много думал с утра:       — Ты очень красиво поешь, Чимин.       — Правда?       — Мне нравится твой голос. У тебя хорошо получается.       — Спасибо, — он улыбнулся польщенно и отвел взгляд, но лишь на мгновение.       — И я был бы рад, если бы ты пел чаще.       Стоило Юнги сказать это, как в глазах Чимина мелькнула искорка, и он сдержал улыбку, прислушиваясь к песне, подходящей к концу, чтобы не пропустить начало следующей, которой оказалась одна из тех, чьи тексты он знал наизусть. Чтобы было удобнее, Чимин поднялся и, дождавшись вступления, начал подпевать. Сначала тихо и не очень уверенно, но потом все громче и смелее. Такого с ним никогда не было, но как только Юнги сказал, что хотел бы услышать, как он поет, то… он просто не смог остановить себя, так сильно было желание порадовать хёна.       Эмоции песни захватили его полностью, наполнили до краев, и Юнги просто не мог этого не почувствовать, не услышать в слегка дрожащем поначалу голосе, но который становился твердым и уверенным на высоких нотах. Только после того, как песня закончилась, Юнги решился обнять Чимина со спины.       — Прекрасно! — прошептал он ему на ухо и поцеловал в шею.       А Чимин опять засмущался улыбаясь, и смог поблагодарить еще раз лишь шепотом. Какое-то время они еще сидели так, слушая музыку и размышляя очень о многом, пока не пришло время ужина, и их животы не начали синхронно подавать знаки. Чимину было так тепло и уютно в объятиях Юнги, что совсем не хотелось куда-то идти, хоть и пришлось, и он выбрался из них с тяжелым вздохом сожаления.       Но хён держал его за руку всю дорогу по ярко освещенным коридорам, и казалось, все действительно будет хорошо. Ничего не могло случиться, пока он был рядом, пока можно было чувствовать тепло его тела. И никакие сомнения, усыпленные любовью, не могли в нем проснуться. «Все будет хорошо», — но это звучало уже как молитва богу, в которого больше никто не верит.