Космосу не нужна любовь?

      Время шло, и Новый год становился все ближе. Но радостное ожидание его прерывалось каждое утро, когда все пассажиры без исключения проверяли почту и не находили там ничего, кроме давно прочитанных писем. Никто, конечно, не подавал виду, и все равно атмосфера на корабле заметно ухудшилась: уровень тревоги медленно, но верно возрастал, оставаясь незамеченным большинством, давя на психику с разной силой в разные дни. Для многих это становилось самой настоящей пыткой — постоянно вспоминать о том, что они летят посреди бесконечного космоса, прошли лишь половину пути, а у их корабля больше нет никакой связи с домом или пунктом назначения. От всего это уже просто за версту несло опасностью, как бы кто не убеждал себя в обратном. Посетителей в баре стало гораздо больше, чем когда-либо.       Тем временем Чимину продолжали сниться кошмары каждую ночь, и к концу недели он уже почти не мог спать из-за страха снова увидеть что-нибудь совершенно сумасшедшее и сводящее с ума. Хуже всего было, когда в этих снах он терял Юнги или наблюдал его смерть. «Нет, это невозможно!» — говорил Чимин сам себе каждый раз, когда просыпался посреди ночи, тяжело дыша. И он перестал будить Юнги, потому что тот сам просыпался или от своих странных снов, или от голоса Чимина, разговаривающего во сне. Каждая последующая ночь становилась для них все тяжелее, так что со временем они оба начали отключаться ненадолго посреди дня, причем совершенно не важно было, где они находились. Главное — если было удобно, значит мозг экстренно переходил в режим отдыха.       Они засыпали в каюте, посреди какого-нибудь неспешного разговора, в зале ожидания после завтрака или обеда, когда присаживались на скамью, чтобы бесцельно посмотреть в иллюминатор. Зависая в комнате отдыха с друзьями, они вдвоем занимали какой-нибудь диванчик, засыпали не больше, чем на час, и просыпались так же внезапно, но зачастую уже съехав вниз и оказавшись в объятиях друг друга. В кинозале заснуть было вообще как раз плюнуть, так что за один сеанс даже очень интересного фильма парни могли вырубиться около четырех раз, а друзья то и дело будили их, если кто-то из них начинал храпеть. Хотя они все же относились к этому с пониманием и, собственно, прерывали их сон, только когда это действительно было необходимо, и по большей части просто тихо посмеивались и шутили насчет таких внезапных отключений. Пару раз Чонгук даже снял двоих, мило спящих в обнимку в комнате отдыха и тихо посапывающих. Он, конечно, понимал, что рискует получить от Юнги-хёна, если попадется, но просто не мог не делать этого, даже несмотря на то, как Тэхён старался помешать ему втихаря снять хоть пару секунд. Как-то раз они начали в шутку драться из-за этого, и Трэй пришлось выгнать их в коридор, чтобы не разбудили спящую парочку.       Но лучше всего, конечно, парням удалось поспать в земной комнате. Они выбрали максимально спокойные декорации и заняли аж три часа, два с половиной из которых проспали на скамейке. Это было поздно вечером, поэтому никаких неудобств другим не доставило. Причем уснули сидя, а проснулись уже лежа, когда сеанс закончился и голос системы разбудил их. Никаких плохих снов ни один из них не видел тогда, и оба ужасно обрадовались, что смогли нормально поспать, хотя бы чуть-чуть выспавшись, и было совсем не важно, что шея затекла или спина болела после лежания на твердом. Теперь для них имело значение только отсутствие каких-либо сновидений.       И все же проблемы со сном жутко выматывали. Юнги снова начал курить и, когда они полусонные сидели вместе в курилке, молча слушал рассказы Чимина о том, что ему снилось в те редкие моменты, когда тело уже просто не выдерживало и вырубалось часов на пять-шесть. Сам он почему-то не мог рассказать Чимину о своих видениях. Они были не лучше, и он считал, пусть они остаются только в его голове и не доставляют любимому еще больше волнений. Казалось, и не зря, скоро в любом случае все это доведет их обоих.       Друзья достаточно скоро заметили, что с ними совсем становится не очень, но какое-то время не вмешивались, пока Трэй, не выдержав первой, не решила поговорить с парнями об этом. В один из дней они как раз встретились только втроем на завтраке, в отличие от других, у Тэхёна с Чонгуком со сном пока все было более или менее в порядке. Чимин с Юнги пили пустой кофе и были похожи на выжатые лимоны.       — Ребят, мне уже больно на вас смотреть, — сказала подруга сочувственно, вглядываясь в каждого по очереди. — Что происходит?       — Да, ничего особенного, просто… — Чимин, конечно, попытался уйти от вопроса, но Трэй так посмотрела на него, что ложь застряла комом в горле, и пришлось говорить Юнги.       — Что-то странное, — начал он, с трудом подбирая слова. Голова не варила совершенно, в ту ночь они спали не больше пары часов. — Вообще на всем корабле, ты не замечаешь? После того, как пропала вся связь с Землей, космос давит, как не знаю что. Нам снится такая лютая хрень, что мы уже не можем нормально спать ночью.       — Все те же кошмары? — она посмотрела на Чимина, вспоминая, что именно он тогда ей об этом рассказывал.       — Да, только, по-моему, с каждым разом все более жуткие, слишком реальные, — ответил Чимин и, посмотрев на хёна, нашел его руку под столом. Юнги стал ласково поглаживать ее, чтобы волнение и воспоминания снова не захватили их обоих.       — Я понимаю, вся эта ситуация напрягает, но… — Трэй вздохнула, потирая глаза. — Все-таки маловероятно, что случиться что-нибудь плохое, вы же это понимаете? — они кивнули. — Думаю, вам стоит все же сходить к психотерапевту. Как минимум он может выписать вам что-нибудь для нормального сна. Вы реально уже слишком хреново выглядите, и если откажетесь от помощи, я вас силой туда потащу!       Парни вяло рассмеялись, соглашаясь:       — Ладно-ладно, сходим сегодня.       Юнги сказал это, взглядом спрашивая Чимина, на что тот не очень уверенно, но утвердительно кивнул. И весь день до семи вечера — время, на которое они записались на прием — они провели в полудреме и мыслях о предстоящем сеансе. Ни тот, ни другой понятия не имели, что говорить и как вообще объяснить весь тот абсурд, который начал происходить с ними на плывущей в абсолютной тишине и одиночестве «Кассиопее».       Врачом оказался приятный и даже веселый мужчина лет пятидесяти. Его густая борода с проседью и добрые голубые глаза так и располагали к беседе по душам всех, кто хоть раз заглядывал к нему за помощью. Чимину оказалось гораздо легче рассказать обо всем, что его терзало, порой разрывая сознание в клочья, в отличие от Юнги, по натуре человека молчаливого, из тех, кто всегда все держит в себе, а потом однажды или сходит с ума, или делает что-то безумное, чего никто явно от него не ожидает. Он вообще не принимал всерьез психотерапию, но даже так не смог не признать после, что стало все-таки легче, и Трэй была совершенно права, когда настояла на их посещении местного психотерапевта. Кое-какие таблетки он, кстати, выписал, пообещав, что после них они будут спать как убитые и не видеть снов. Чимин не мог дождаться ночи, чтобы закинуться ими и нормально выспаться. Юнги надеялся на это, но тихий, настойчивый голос не переставал напоминать о его собственных снах и о том, что «все не будет хорошо». Он прогонял его каждый раз, спрашивая Чимина, но так, чтобы услышал лишь он: «ты в порядке?», посреди молчания или разговора, не имело значения, ему просто жизненно необходимо услышать «да, хён, все нормально», даже если это была не совсем правда.       Так и в этот раз, пока они шли в комнату отдыха, Юнги спросил тихо, не поднимая взгляда:       — Как ты?       — Вроде бы лучше, — ответил Чимин, неуверенно улыбнувшись, и посмотрел на него, пытаясь понять, о чем теперь думает хён. — Посмотрим еще, как пройдет эта ночь, но я очень хочу спокойно поспать.       — То же самое, — кивнул Юнги и больше ничего не сказал.       В комнате отдыха они, конечно, встретили остальных и ни разу не удивились этому. В самом деле, где еще проводить вечера, как ни в самом уютном, после бара, месте на всем корабле. Ребята сидели в том самом уголке с кучей подушек и ждали только их, чтобы сыграть вместе в Уно на желания. Этот вечер прошел совсем как тогда, в самом начале путешествия, и всех накрыло легкой и приятной ностальгией.       Почти все наказания, как ни удивительно, были в духе объятий и поцелуев, хотя чуть позже Трэй предложила разбавить их «одним фактом о себе». Почти незаметно для остальных, Юнги то и дело специально проигрывал, когда его наказание было направленно на Чимина, чтобы попросту лишний раз обнять его или поцеловать, а вот потом, когда включили новое наказание, пытался подставлять всех как мог и сам проиграл только один раз.       Тогда Трэй спросила у него о первой любви, он ответил просто «фортепиано», и она сказала, что это нечестно и «вообще я тебе не верю, Мин Юнги, мне нужны подробности твоей личной жизни!». «Обойдешься», — сказал Юнги, и они все посмеялись над этим, хотя на самом деле он был честен с подругой. Пожалуй только Чимин понял это и улыбнулся, вспомнив, как хён играл ему в ту первую ночь, когда из-за кошмаров страшно было снова закрывать глаза. Он решил, что сегодня попросит его снова сыграть перед тем, как они лягут спать. Сама по себе у него в голове заиграла мелодия, которую он не мог узнать и подозревал, что это, должно быть, какая-то новая песня, но при этом ему в голову так и не пришло даже крохотное предположение, что она — это и есть подарок ему от Юнги.       Он уже дописал ее, за все их бессонные ночи отшлифовав до идеала, но все равно его не покидало ощущение, будто что-то не так. Юнги смог понять, в чем дело как раз в тот вечер.       Сыграв для Чимина несколько композиций, в том числе припев той самой песни, он пошел в ванную умыться, не выключив ноутбук, лишь закрыв программу с фортепиано. А на главном экране у него были стикеры с кусочками текста будущего подарка, о чем он благополучно забыл и совсем не ожидал, вернувшись из ванной, услышать, как Чимин напевает припев песни, которая должна была стать сюрпризом уже через несколько дней.       «Только позволь мне любить тебя еще один день, ведь ты знаешь, что для меня ты дороже жизни, — пел Чимин, закрыв глаза и чувствуя каждое слово, как будто они всегда были в нем, но он никак не мог выразить их именно так. — Позволь мне любить тебя так сильно, как способно мое измученное сердце. Любить тебя, позволь мне всегда любить тебя». Юнги застыл в дверях, смотря на Чимина, и словно ярчайшей молнией в его сознании сверкнула мысль: именно он должен петь эту часть песни. Вот в чем было все дело! Голос и манера Юнги совсем не подходили этим словам и этому ритму. Но голос Чимина казался в высшей степени идеальным.       Пришлось приложить усилия, чтобы не сказать все это вслух, потому что надежда сохранить сюрприз еще не угасла совсем. Так что когда Чимин заметил хёна, застывшего у входа в ванную и смотрящего на него как-то особенно странно, то только сказал:       — А, Юнги-хён! Мне так понравились эти строки! Это же ничего, что я подсмотрел в твои стикеры, да?       Еще несколько секунд Юнги стоял и молчал, смотря на него очень напряженно, а потом выдохнул и спешно ответил:       — Ничего, у тебя красиво получилось спеть их, пойдем спать.       Все это было сказано буквально на одном дыхании, а потом он достал им обоим по таблетке, принес стакан воды и сначала протянул его Чимину. Тот выпил, не разрывая зрительного контакта, от чего вся ситуация стала выглядеть какой-то супер странной, при том, что оба за это время не сказали ни слова. И спать легли они тоже в молчании, прервав его только на «спокойной ночи». Юнги хотелось сказать: «Надеюсь, сегодня тебе не приснится ничего плохого, Чимини», но слова застряли в горле, и он просто прижал любимого к себе ближе, зарывшись носом в его волосы, от которых вкусно пахло фруктовым шампунем. А Чимин неслышно прошептал с улыбкой: «Позволь мне любить тебя». Медленно падая в сон, они оба слышали эту песню у себя в сердце.       Принятое перед сном лекарство помогло, но все же не совсем. В эту ночь Чимин снова видел один из своих теперь постоянных кошмаров, но словно через серую, полупрозрачную пленку, не слыша жестокого космоса, говорящего с ним. И вместо страха появилось лишь горькое сожаление. Проснувшись на утро со слезами на глазах, он почувствовал себя наконец-то выспавшимся, но еще долго лежал, прижимаясь к хёну в ожидании, когда тот тоже проснется.       Юнги во сне не видел ничего. В кромешной тьме звучал один только голос Чимина, напевающий его песню, но уже всю целиком. Юнги бродил в пустоте в тщетной попытке отыскать его и был ужасно рад, выбравшись из забытья, почувствовать, как тот обнимает его.       — Доброе утро, хён, — он еще не открыл глаза, но Чимин услышал, как изменились его дыхание и ритм биения сердца.       — Как ты спал сегодня, малыш? Что-нибудь снилось? — Юнги сладко потянулся и приоткрыл глаза, чтобы убедиться, что все в порядке.       — Почти ничего, я даже выспался, кажется, — улыбнулся Чимин. — Уже одиннадцать, мы долго проспали.       — Ну и хорошо, — Юнги поцеловал его в лоб и снова закрыл глаза, наслаждаясь теплыми объятиями и еще не ушедшей дремотой.       — Хён, ты же не собираешься снова заснуть?       — Нет конечно. Проголодался?       — Угу.       — Тогда скоро пойдем завтракать, дай только еще немного… — и вместо слов Юнги просто лениво перевернулся и навалился на Чимина, целуя его в шею. — Не тяжело?       — Пока нет, но скоро станет, — усмехнулся Чимин, стараясь не рассмеяться под тяжестью хёна, чтобы не стало еще тяжелее.       Полежав так еще немного, с тяжелым вздохом, сменившимся зевотой, Юнги медленно перекатился через Чимина на другой край кровати и кое-как поднял себя, спустив ноги на мягкий ковер на полу. После долгого сна тело немного онемело, и пришлось сначала размять его, перед тем как наконец встать с чертовски удобной, так и манящей обратно кровати. Сонные, но уже совсем не уставшие, они какое-то время сидели рядом, смотря друг на друга и улыбаясь, а потом не спеша стали собираться к завтраку. Перед уходом они вместе проверили почту, почему-то подумав, что все каким-нибудь образом вдруг наладилось за одну ночь, но никаких новых писем не было. «Кассиопея» все еще была глуха ко всему оставшемуся вдали миру.       До нового года осталось всего три дня.