Космосу не нужна любовь?

      — Эй, хён! — позвал Чонгук, перекрикивая музыку. — Куда эти двое пошли, ты не видел?       Тэхён как раз вернулся от барной стойки с двумя новыми коктейлями и только краем глаза заметил, как мимо промелькнули Юнги с Чимином.       — Не знаю, — он поставил стаканы и только собрался сесть, как Чонгук вскочил и потащил его прочь от столика. — Эй, куда?       — Хочу узнать, куда они пошли, пропустят же все!       Чонгук уже так напился, что врезался в четверых людей прежде, чем наконец впечататься в дверь, открывая ее своим телом. Он даже не мог сам себе объяснить, почему пошел искать Юнги и Чимина, хотя любой бы догадался, что они, скорее всего, просто захотели уединиться.       — Чонгук, пошли обратно! — сказал Тэхён, лениво пытаясь остановить его. — Какая разница, где они, мы сейчас сами пропустим новый год.       — Думаешь? — Чонгук вдруг остановился, так что Тэ чуть не сбил его с ног, и стал дышать так часто, как будто бежал спринт.       — Конечно, и какой из коктейлей так ударил тебе в голову?       — Не знаю, хён, — Чонгук улыбнулся и облизнул губы, томно выдыхая, и это как всегда слегка снесло крышу Тэхёну.       Так что он не выдержал и, выругавшись, за руку потащил Чонгука в их каюту, перешагивая через ступени по лестнице и совершенно не обращая внимания на его просьбы идти помедленнее.       Но как только они вошли в каюту, раздался грохот, и под рев сирены дверь за их спиной заблокировалась, заперев их внутри. За пеленой опьянения страх почти не тронул их сознания, и они еще долго не понимали, что чертова половина корабля разваливается на части, а их неуемная страсть в итоге спасла им жизнь.       Трэй держала руки под холодной водой и смотрела на них завороженно, словно увидела впервые в жизни, когда из зала послышалось радостное «ура» и «с новым годом!». Она очнулась от пустых мыслей и с обидой на саму себя осознала, что все-таки встретила новый год в туалете.       — Ну бля… — только и успела произнести она, выключая воду.       А в следующее мгновение корабль внезапно тряхнуло, и она упала, ударившись головой о стену и потеряв сознание на несколько минут. Очнувшись, Трэй услышала жуткие крики пассажиров буквально за стеной, и опьянение как рукой сняло. В панике она с трудом поднялась, чувствуя, как тяжело вдруг стало дышать, и кинулась к двери. Последнее, о чем она подумала было: «Мама!»       «Кассиопея» рассыпалась на куски, как жалкий конструктор Лего. Взявшийся из ниоткуда астероид прошел по касательной и врезался в верхнюю часть корабля в том самом месте, где находился банкетный зал. Почти все пассажиры, праздновавшие там наступление нового года, погибли либо мгновенно от сильного удара, либо медленно от асфиксии и гипотермии, осознавая собственную смерть еще около десяти секунд. Их тела, вместе с обломками обшивки унесенные в открытый космос, скорее всего, никогда уже не найдут.       Неконтролируемый сбой системы, приведший к «ослеплению корабля», из-за чего дежурная команда попросту не успела принять меры, когда астероид был замечен на опасном расстоянии, спровоцировал еще несколько проблем, в числе которых оказались и временная блокировка каждого из отсеков, и неисправность системы спасательных капсул. Но, к счастью единственных выживших, один сбой нейтрализовал опасность другого. Проще говоря, оказавшись запертыми в герметичных помещениях две пары пассажиров смогли выжить, несмотря на неработающие спасательные капсулы, хоть время на их спасение заметно сократилось. В капсулах при возникновении чрезвычайной ситуации появлялась функция анабиоза, благодаря которой при сильных повреждениях корабля и утраты его способности к полету, пассажиры могли провести в состоянии сна от нескольких месяцев до года без серьезных последствий для организма.       В последние секунды один из членов экипажа, ненавидевший праздники и добровольно оставшийся на посту, пока почти все на корабле праздновали Новый год, успел отправить сигнал SOS в обе стороны — пункт отправления и пункт назначения — и погиб через две минуты после этого, потому что обломок астроида, летевший прямо за основным, проделал небольшую, но фатальную дыру в корпусе кабины управления. Команда с трудом успела исправить и перенастроить систему связи буквально за шесть часов до нового года. На сервере «Кассиопеи» уже хранились все сообщения за последние две недели, принятые с Земли, которые никто из пассажиров так и не прочел. А оставшиеся в живых ни о чем не знали.       «…разгерметизация… нарушена целостность корпуса корабля… — сквозь помехи раздавался тот чересчур холодный голос, который они слышали во время учений. — Сбой системы безопасности. Функция спасательных капсул недоступна. Утечка кислорода, остаточный уровень — 75%…» Одни и те же слова повторялись снова и снова, и это все, что выжившие могли узнать о происходящем, оставаясь запертыми в помещениях, куда по воле судьбы их завели собственные пьяные мысли. Об остальном оставалось только догадываться, но это было не так уж и сложно. Больше всего их волновало одно: как скоро сами они погибнут на разрушенной и потерянной во тьме «Кассиопее».       Прочная обшивка толщиной в двадцать сантиметров и непробиваемые стекла во всю высоту корпуса, три герметичных люка и больше ничего — это все, что отделяло пассажиров корабля от неминуемой, мучительной смерти. Но даже сильная система безопасности и опытная команда не гарантировали стопроцентной безопасности, чтобы кто не говорил и как бы не уверял. Статистика была на их стороне, шансы на гибель корабля почти ровнялись нулю, и все же это случилось. Кто бы мог подумать.       Еще долгое время с верхней палубы доносились словно фантомные крики и скрежет обломков, тонущий в безвоздушном пространстве. Несколько часов это тянулось очень медленно, жутко долго, пока сирены не отключились, а корабль не затих мертвым скелетом посреди космоса. Его относило в сторону после удара, что впоследствии сильно затруднит поиски, но внутри этого не ощущалось. Казалось, все замерло, застыло вместе со временем, хотя полночь уже прошла и наступили «самые темные часы перед рассветом», как говорят люди, находящиеся на Земле. Главное не вспоминать о том, что в космосе всегда темнее в сотню раз.       Какое-то время Юнги и Чимин просто стояли у стены, прижавшись друг к другу, в ожидании сами не зная, чего именно, а когда все немного успокоилось, подошли ближе к иллюминатору. Но он выходил на другую сторону, поэтому они слышали, но ничего не видели. Сердце Чимина билось как сумасшедшее. Он не знал, о чем думать, и паника цеплялась за его сознание острыми когтями, ее останавливало только присутствие рядом Юнги, который, напротив, выглядел даже слишком спокойным. На самом деле в его мыслях было не больше расчетливости и логики, чем в мыслях Чимина. Но он понимал, что должен держать себя в руках, иначе они оба запаникуют, и это будет, мягко говоря, хреново. Кто-то ведь должен был контролировать хоть как-то эту совершенно не контролируемую ситуацию. В итоге от нервов они просто начали метаться по залу, все еще слегка нетвердым шагом, тщетно проверяя, не разблокировался ли какой-нибудь из выходов. Двери смежных помещений откроются только к утру, когда система по неправильным алгоритмам сочтет это необходимым, а пока они все горят красным, и в этом свете лицо Чимина кажется чертовски бледным и напуганным.       — Хён… я не… — шепчет он, тяжело дыша, и это все, что у него получается произнести.       — Спокойно, Чимин, все будет нормально, — сказал Юнги, сжимая его руку и с трудом скрывая дрожь в голосе. — По крайней мере пока внешняя дверь заблокирована, это помещение должно быть герметично.       — Пока? — Чимин вздрогнул и тут же представил, как блокировка может отключиться в любую секунду и они погибнут.       — Черт, прости, малыш!       Юнги сразу понял, что зря сказал это слово, и обнял Чимина, уговаривая его не думать об этом и обещая, что все будет хорошо и их обязательно спасут, хотя сам в это не очень верил.       — У нас ведь давно не было связи, хён, думаешь они могли связаться с кем-то?       — Для экстренных ситуаций должно быть что-то точно.       Чимин закивал и прижался к хёну, как до ужаса напуганный ребенок, заставляя себя принять эту мысль и поверить, что их действительно спасут, как бы сложно это ни было, все же возможно, потому что рядом он, спокойный и живой.       «Уровень кислорода — 70%, система вентиляции не исправна, — оповестил голос бортовой системы. — Запаса кислорода хватит, на четыре дня, двенадцать часов и сорок семь минут. Уровень кислорода…» Сообщение повторялось снова и снова, как на заезженной пластинке, пока Юнги не подошел к панели у двери и не выключил звук, а потом, подумав, попробовал включить какую-нибудь музыку, чтобы тишина не давила так сильно, и пусть не сразу, но у него это вышло. Заиграло что-то тихое и спокойное, как обычно здесь раньше звучал легкий нео-джаз на фоне, немного, но все же успокаивающий хоть как-то.       Они сели на мягкую скамью лицом к космосу, безжалостно смотревшему им в души, и стали просто… ждать? По крайней мере сейчас, пока все двери заблокированы, им ничего больше не оставалось. Все, что они могли теперь, — это ждать, слушать музыку и не отпускать друг друга ни на секунду.       От долгого ожидания, от того, что совершенно ничего не происходило больше, они на какое-то время уснули, не заметив этого, а проснувшись, обнаружили, что по времени уже утро. Музыка играла как ни в чем не бывало. Чимин едва только поднял голову с плеча Юнги, как тут же ощутил дикую боль, как будто в черепной коробке работал двигатель самолета. Из-за сухости во рту, у него вышел только еле слышный шепот:       — Пить хочется.       — Проверю двери, — ответил Юнги и поднялся, чувствуя себя не лучше. Никогда еще похмелье не было таким тяжелым, хотя оба бывало напивались гораздо сильнее, чем на этот Новый год.       Смежная дверь в столовую оказалась уже открытой. Юнги не стал даже раздумывать почему. Ему вообще не хотелось ни о чем думать, он взял из-за стойки литровую бутылку воды и принес ее Чимину, а сам утолил жажду только после него.       — Спасибо, хён, — сказал Чимин уже громче и откинулся назад, держась руками за голову, а потом вдруг издал протяжный отчаянный стон, закрывая глаза. — Бля, и что нам теперь делать? Мне страшно…       От одного собственного слова «страшно» он задышал чаще, понимая, что паника сейчас сведет его с ума, набросившись внезапно, как стая волков на загнанного карибу. Его мозг даже сам по себе представил эту сцену: как острые клыки зверя разрывают плоть животного, а потом как перепад давления и отсутствие воздуха в космосе разрывают его собственные легкие. Он перестал видеть все это, ужасно ярко и правдоподобно, только когда хён убрал его руки от лица и заставил посмотреть на него.       — Чимина! Смотри на меня! — прикрикнул Юнги, держа голову Чимина в одном положении, чтобы тот не мог отвернуться. Его глаза наполнились слезами, стремительно скатившимися по щекам. — Все хорошо, сейчас все хорошо. Не плачь, я рядом, — он поцеловал его, как мог нежно, и вытер слезы с его лица. — У нас еще есть кислород, есть еда, половина палубы теперь открыта. Здесь есть все, чтобы выжить. Слышишь меня? Мы выживем, Чимин! Я обещаю…       — Юнги-хён… — он смотрел на него, даже когда Юнги опустил руки, и не мог сдержать слез. Страх не уходил, страх лишал рассудка, медленно и мучительно. — А ты сам… веришь в это?..       — Да, я верю в это, Пак Чимин! А теперь, пожалуйста, поверь и ты мне, — у Юнги уже почти не оставалось сил контролировать собственный эмоции, а слезы Чимина вовсе рубили на корню все его попытки выглядеть спокойным.       Сам себе он уже точно не может врать, что тоже не боится смерти, которая словно смотрит на них из тени, из каждого угла, дожидаясь своего часа. И когда Чимин ничего не может ответить, он просто выдыхает, опускается на колени перед ним и целует его дрожащие руки. Целует и шепчет «обещаю» без конца, едва сдерживая собственные слезы. Он уже сходит с ума от страха потерять человека, которого так чертовски сильно полюбил.       — Пожалуйста, хён, хватит, прошу, — Чимин почему-то смеется сквозь слезы, сгибаясь пополам, а Юнги улыбается и ловит его губы, целуя.       Поднявшись с колен, не разрывая поцелуй, он притянул Чимина к себе, а потом, усмехнувшись, позвал его за собой. Хоть сейчас было уже утро, хоть они только начали отходить от выпитого ночью алкоголя, оба все равно чувствовали, что им нужно выпить. Потому что иначе никак. Трезвым умом просто нереально принять и смириться с тем, что произошло, и с тем, что, возможно, произойдет через несколько дней, когда уровень кислорода достигнет смертельного нуля. Поэтому им даже не нужно было вслух соглашаться друг с другом, они просто вошли в бар и направились к стойке, благодаря про себя систему, которая разблокировала эти двери. Потому что теперь они точно могли протянуть несколько дней, ведь по этой стороне второй палубы было все, что нужно: еда, туалет, выпивка и музыка; разве что спать придется на диванах у столиков, но это уже мелочи.       Несколько столиков и стульев попадали во время столкновения, некоторые остались стоять на том же месте. Вокруг барной стойки растеклись лужи самого разного алкоголя, потому что бутылки, стоявшие на открытых полках, конечно все попадали и разбились. Но в закрытых шкафах выпивки осталось еще очень много, и вся она оказалась цела и невредима. Зайдя за стойку, прохрустев битым стеклом под подошвой кроссовок, Юнги открыл нижние шкафы и спросил, доставая оттуда два бокала:       — Что хочешь? Сегодня вся выпивка бесплатна!       — Можно мне джин с тоником? И льда бы побольше, — ответил Чимин, устало усмехаясь его шутке.       — Сейчас будет! — сказал Юнги и подмигнул, наслаждаясь смущенной, немного грустной улыбкой Чимина.       Себе он налил то же самое, и, включив музыку громче, со вмиг запотевшими от холода стаканами они прошли к одному из самых удобных угловых столиков, чтобы развалиться на диване поудобнее и попытаться забыть о возможной скорой смерти. Пришлось поднять со дна памяти все воспоминания, потому что, говоря о прошлом, они кое-как обходили стороной мысли о будущем, которое теперь грозило перестать существовать.       За несколько часов они оба рассказали друг другу почти всю историю своей жизни от начала до конца, пока хватало сил, а потом просто поняли, что слишком пьяны и уснули в обнимку на не очень-то и широком диване. Зато сны им не снились, и вообще казалось, в забытьи они перестали существовать в принципе. Из-за этого первое время после пробуждения их преследовало жутко странное ощущение, которое было даже сильнее похмелья. Чимин очнулся первым и обнаружил себя, лежащим на Юнги, который очень тяжело дышал под его тяжестью.       Поднимаясь, он ударился о край стола бедром и чуть не закричал матом на весь пустой бар, но сдержался, чтобы не разбудить хёна, а потом замер примерно на три минуты, пытаясь осознать происходящее и вспомнить, что произошло в новогоднюю ночь. «Лучше бы не вспоминал», — сказал он себе и пошел в туалет, мысленно благодаря тех, кто придумал сделать вход в общественный туалет на этом корабле не из коридора, а из самого бара. В начале полета это казалось странным, но теперь он определенно увидел в этом свои плюсы. Чимин с интересом отметил полусонным сознанием, что, как ни удивительно, но система водоснабжения еще работает, и немного освежившись ледяной водой, вернулся обратно и пошел сначала уверенным шагом к барной стойке, а потом вдруг остановил себя, осознав, что собирался налить себе выпить. С тяжелым вздохом он нашел бутылку простой воды и выпил пол-литра залпом, не замечая, как капли стекают по подбородку и шее.       Мысли словно закрыло плотной, лишь едва прозрачной тканью, и все вокруг казалось ужасно нереальным, прямо фантастичным. Какое-то время Чимин даже сам себе не мог сказать точно, существует ли? А может быть, все еще спит? Но на сон это было не похоже. Только если на сильно искаженную действительность, которую он всем сердцем отрицал.       Сквозь сползающий с разума сон Юнги позвал его, не осознавая ничего, кроме единственно того, что Чимина нет рядом:       — Чимина? Чимина, где ты?       Трудно было разобрать слова, если ты сам не был в похожем состоянии.       — Я здесь, хён, — сказал Чимин, подойдя к нему и поймав его протянутую куда-то неопределенно руку.       — Все хорошо? — спросил он, лениво открывая глаза и улыбаясь, потому что увидел самого красивого парня на свете.       — Да, — это была ложь, но они знали, что она им нужна, и посмотрели друг на друга с благодарностью и любовью.       Им предстояло провести много невероятно долгих часов в мучительном ожидании исхода, хорошего или плохого, и эта любовь, теплившаяся в их сердцах, была единственным, что могло не дать им сойти с ума. Поэтому Чимин сказал:       — Мин Юнги, я люблю тебя.       А Юнги ответил:       — Пак Чимин, и я люблю тебя.       Музыка все еще нежно разливалась по бару. Играла «Dream a Little Dream of Me». А обломки корпуса все так же неспешно кружили вокруг погибающей «Кассиопеи», как осенние листья, поднятые легким осенним ветром, но в замедленной в несколько раз съемке. Это могло быть даже красиво. Если бы не было так трагично.       Сложно ли смириться с собственной стремительно приближающейся смертью? Когда ты каждый день по три раза слышишь напоминание о снижении уровня кислорода в уцелевших залах космического лайнера? Когда ты трезво оцениваешь шансы на спасение и знаешь, что они слишком малы, чтобы надеяться на почти волшебное появление спасательного корабля? Когда ты думаешь об этом постоянно? Определенно невозможно, если задолго до катастрофы ты уже не размышлял о смерти и не принял как факт, что все когда-нибудь умрут и ты тоже. Но Чимин не мог, не хотел мириться с этим. Да и как можно было? Он так много мечтал о самом большом счастье его жизни, и потерять, так и не заполучив его, — это пугало больше всего. Бесцельно слоняясь по залам, он не мог заставить себя смириться хоть бы с тем, что в один момент все закончится. А ведь они с Юнги только встретились! Неужели столь сильная, почти невозможная любовь может просто умереть вместе с ними? Мысль об этом, раз за разом приходившая в голову, причиняла все большую боль, превращая даже крохотный огонек надежды в холодное ничто. И это продолжалось долгих три дня, в самом деле растянувшихся в непозволительную вечность, но закончившихся в одно мгновение.       Юнги долго стоял у панорамного иллюминатора и всматривался в чернеющую пустоту по ту сторону. Он знал, что никто их не спасет, никто не успеет, никто не найдет их медленно рассыпающийся на куски корабль. Никакой надежды, лишь покорное смирение, к которому, казалось, сама жизнь готовила его еще с малых лет. Что-то такое, ужасное и неизбежное, должно было случиться рано или поздно. Даже неудивительно, что оно выбрало такое неподходящее время.       По просторному залу ожидания растекается тихая, приятная музыка. Это «Angel Eyes», и она подходит как нельзя кстати, чтобы добить словами столетней давности. Дрожащей рукой Юнги касается стекла иллюминатора кончиками пальцев и чувствует обжигающий холод. Ледяная беспощадная пустота смотрит сквозь него и его жизнь. Чем дольше он стоит перед ней так каждый день, тем чаще ощущает, что уже перестает существовать. Но как только космос касается его сердца осколком льда, приходит Чимин. Его неровное дыхание рядом нарушает безмолвное единение Юнги с космосом, так что он с облегчением прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Все это отнимает слишком много энергии, но тело словно само тянется к холодной смерти. Они оба знают, что этот день скоро настанет.       Мягкий женский голос бортовой системы оповестил сквозь музыку о приближении уровня кислорода к критически низкому. Семнадцать процентов. Для двоих, единственных еще оставшихся в живых, пассажиров этого хватит на несколько часов примерно, с учетом дополнительной утечки из-за поврежденной системы фильтрации воздуха. Хотя даже компьютер не мог уже рассчитать точно, и неизвестно теперь, когда ждать неизбежности. Скоро или есть еще немного времени, чтобы сделать что-то, сказать?       Чимин вздрогнул и взял Юнги за руку. Ему необходимо было почувствовать тепло чужого тела, чтобы не сойти с ума. Он никак не мог принять мысль о неотвратимом конце их жизней, а у Юнги страха в душе уже не было. Там вообще ничего не осталось, кроме болезненной пустоты, подаренной космосом, и любви к человеку, с которым ему придется вместе умереть. Но и эта любовь как будто засыпала, ведь ей осталось так мало.       — Хён, — тихо, с трудом произнес Чимин, — у нас осталось что-нибудь сладкое?       — Печенье, кажется, — ответил Юнги, обращая на него уже потухший, полуживой взгляд. — Пойдем, посмотрим.       Сжимая руку крепче, он повел его за собой в столовую, еще более просторную и оттого более одинокую, чем все оставшиеся в целости помещения в левом крыле корабля. Юнги вспомнил, почему только они вдвоем оказались именно здесь в ту ночь, ночь катастрофы, и грустно улыбнулся. Какое-то глупое, спонтанное желание опьяневшего разума подарило им несколько лишних дней жизни. Наверное, чтобы они смогли попрощаться друг с другом. Юнги нахмурился, все еще улыбаясь, ему вдруг захотелось впасть в истерику, но характер не позволял давать слабину, особенно когда рядом Чимин. Он то и дело вздрагивал от любого звука, будь то скрежет еще отваливающихся обломков разрушенной части корабля или звук закрывающейся за спиной двери, и все сильнее жался к своему хёну. Если бы только тот мог его защитить.       Свет в огромной столовой уже мигал — энергия тоже кончалась. Когда они вошли, их обдало словно могильным холодом и десятки призраков погибших пассажиров на мгновение окружили со всех сторон. Но со следующим ударом сердца все исчезло, и абсолютная тишина вернула безраздельное, обреченное одиночество обратно. Юнги отпустил руку Чимина и прошел за стойку, где в нижних шкафчиках хранилась долго портящаяся еда. Раньше печенья было много, каждый мог брать, сколько пожелает, но теперь осталось гораздо меньше половины, потому что они вдвоем съели пачек десять — заедали им собственное отчаяние и при том больше ничего другого есть не могли. Из напитков в их распоряжении остались только вода и холодный кофе в банках, единственное, что хранилось отдельно здесь, под стойкой. Не говоря ни слова, оба выбрали кофе. Он придавал их личному концу света приятный терпкий вкус.       Они сели рядом за один из длинных столов. Два щелчка разрезали тишину и растворились в ней едва слышным эхом. Юнги больше не хотел есть совсем, поэтому просто пил один кофе, прожигавший насквозь пустой желудок, а Чимин достал печенье из коробки и стал жадно уминать его то бегая горящим взглядом по помещению, то застывая им в одной точке перед собой. Сладкая еда слегка притупляла его эмоции и успокаивала, немного, но достаточно, чтобы остановить мечущиеся в голове мысли, привести их в хоть какой-то порядок. Хотя нога все равно тряслась от нервов и совершенно не подчинялась мозгу, так что Юнги пришлось помочь и силой остановить ее, но руку с его колена он убирать не стал.       — Чимин, — мягко позвал он и больше ничего не сказал, с тревогой смотря на него. С языка чуть не сорвалась эта совершенно безобразная ложь: «Успокойся, все будет хорошо».       — И как это будет, Юнги-хён? — спросил Чимин, доедая последнее печенье. — Когда кончится кислород, мы начнем задыхаться или…       — Нет, скорее просто уснем, я думаю.       — Вроде как люди умирают при пожарах от отравления дымом? — он сказал это так, будто просто интересовался такой смертью в гипотезе, со слабой надеждой в глазах, что вся эта ситуация в самом деле гипотетична и совсем не реальна.       У Юнги закололо в груди, он сильнее сжал колено Чимина и отвел взгляд в сторону.       — Да, вроде того.       Тишина вдруг вцепилась в них острыми клыками. У Чимина заметно усилилось сердцебиение. Трудно было не заметить — гулкие удары почти оглушали в большом и пустом помещении, и они оба сразу поняли причину.       — Может, пойдем обратно? Там хотя бы музыка есть, — предложил Чимин, с трудом вытягивая из себя слабую улыбку. Кто-то ведь должен видеть хорошее, даже когда все совсем хреново. Правда, надо сказать, раньше у него это получалось гораздо лучше, ведь он никогда не был так близок к смерти.       — Конечно, — кивнул Юнги и поднялся на ослабевшие ноги, которые с трудом теперь держали его.       Бок о бок они вернулись обратно в зал ожидания, где на удивление все еще работали колонки и пусть иногда со сбоями, но продолжала играть музыка. Теперь здесь звучала «The Look Of Love», и парни одновременно подумали, что для последних часов жизни музыка слишком тоскливая, но к сожалению, панель с выбором мелодий больше не работала. Пришлось смириться с чертовски грустным концом. Почти все на остатках этого чертового корабля перестало работать, даже освещение перешло на последний уровень энергосбережения: то есть теперь во всем зале горящими остались только шесть небольших ламп, из-за чего помещение почти поглотила тьма, и порой приходилось идти на ощупь или по памяти.       Часы здесь больше не показывали время, течение которого давно оставило одиноких выживших, но они все равно почти кожей ощущали приближение той самой минуты, когда… Поэтому Юнги предложил Чимину танец. Их мысли терзала такая безнадежность, и танец в конце концов оказался единственным, что могло хоть на мгновение вернуть то время, когда они были счастливы. Печальный голос певицы разливался по залу, мягкие звуки фортепиано падали на пол, как комья снега в день отправления этого злосчастного корабля, когда впервые они случайно встретились на парковке у космопорта, еще даже не подозревая, что полюбят друг друга так сильно, как никогда в своей жизни никого не любили. И музыка наполняла воспоминаниями и ограждала от холодного космоса непроницаемой стеной. С каждым легким движением, Юнги все сильнее прижимал к себе Чимина, словно оба они могли раствориться в вечности прямо сейчас.       — Чимини, мне так жаль, что мы не встретились раньше…       Горячее дыхание хёна обжигает Чимину шею, а отчаянный шепот пронзает грудь острым лезвием. Сдерживать слезы больше нет сил, и Чимин едва не бросается в совершенно безумные рыдания, разрывающие изнутри самыми противоречивыми эмоциями и чувствами.       — Как жаль, — эхом шепчет он в ответ, — как жаль.       Юнги ловит губами его горячие слезы и целует румяные щеки со всей нежностью, какую только способен отыскать в своем сердце. Все хорошее, что в нем осталось, он хочет отдать ему, а Чимин вздрагивает от каждого прикосновения и все равно улыбается. Мелодия заканчивается, и в повисшей тишине, пока не начинается другая, еще более печальная, дрожащий голос Чимина разносится по всему залу, уничтожая все вокруг и оставляя только обнаженные чувства страха, сожаления и любви:       — Я не хочу умирать, хён… я так люблю тебя!       — И я люблю тебя, — Юнги обнимает его так сильно, как только может, и с первыми нотами «Cry Me A River» окончательно ломается. Слезы стекают по щекам, обжигая кожу.       Так жаль…       И у них не осталось ничего, кроме любви. Если бы только она могла их спасти. Но в ледяной пустоте космоса нет места любви. В ней царит лишь смерть. Они уже чувствуют ее легкие, почти ласковые прикосновения к коже, словно она успокаивает и уговаривает сдаться, идти с ней добровольно, не сопротивляясь. Только пока они еще любят друг друга, ни за что не смогут принять конец, каким бы, черт побери, неизбежным он ни был.       Даже когда сил почти не остается, а дышать становится ужасно тяжело, они уходят в бар и там, где на сцене оставленные музыкантами инструменты покрылись тонким слоем пыли, Юнги играет на синтезаторе для Чимина все его любимые песни. А что еще оставалось? Уже второй день страх умереть во сне не давал им хотя бы прилечь, чтобы отдохнуть, а долгое наблюдение за никогда не меняющейся тьмой по ту сторону иллюминатора грозило окончательно лишить рассудка.       Юнги играл, с трудом вспоминая ноты и силой заставляя пальцы слушаться, а Чимин пел, едва не забывая слова, путая тональности и из-за этого боясь брать высокие партии так, как стоило их брать. И все это — лишь бы помнить только те недолгие дни счастья, которые у них были. Как будто в самом деле они могли в один момент просто стереть из своей памяти последние несколько дней. Потом, остановившись на середине песни и не заметив этого, Юнги усадил Чимина рядом с собой и предложил научить играть что-нибудь.       — Конечно, — тихим, почти уже мертвым голосом согласился Чимин.       Он показал ему несколько гамм, а потом, направляя его пальцы, помог сыграть отрывок из песни, которую подарил ему на этот Новый год. Чимин смущенно смеялся, когда у него получалось, а Юнги терпеливо объяснял и показывал снова и снова. Реальный мир терял границы, сознание словно покрывалось тонкой пленкой, и сильнее с каждым часом все вокруг казалось таким нереалистичным. Как будто они снова напились, хотя уже два дня даже не подходили к барной стойке. Так сильно это было похоже на сон! Да, они оба знали, что на самом деле… уже медленно умирают, и улыбались друг другу, как будто это все была неправда. Юнги стал целовать Чимина нежно и ласково, чувствуя, что скоро он никогда больше не сможет этого сделать. И после каждого поцелуя повторял: «Я люблю тебя». А в ответ ему снова и снова доносилось то же «я люблю тебя».