С'est dangereux

ГЛАВА V Эти разорванные сны. Эти нечеткие образы. — А позволь мне тебя спросить? — сказала Николь. — Мы друг друга мало знаем, практически никак. — Да, прошу. Пожалуйста. Отвечу на любые вопросы. — Але́н... — Николь назвала его имя и сделала паузу. В голове быстро прокрутился стиль общения с предыдущими парнями, с которыми ей приходилось пересекаться. Раймо́н и Андре́, казалось, отвечали сухо, и строго по делу. Особенно Андре́ не любил длинные сообщения и эмоции. Она постаралась думать об Але́не просто как об интересном человеке, и отказаться от своих стереотипов «мальчик или грубый». Тогда она — девочка. — С какими трудностями тебе приходилось сталкиваться, Але́н? Неужели у тебя их нет? Николь решила посмотреть, как он ответит именно на такой вопрос, в зависимости от его тактики, строить дискуссию по-своему. Если бы она задала этот вопрос Дени́з, о Боже, да никаких проблем у нее нет, и скорее всего, и вообще не бывает. Эта дура просто неописуемо ее бесит до сих пор! — Мне кажется, что самая моя большая трудность: бабушка. Она приехала из какой-то деревни в Париж, и владела не совсем тем наречием, странно произнося слова, слоги. В семь лет я пошел в школу. Выяснилось, что я знаю алфавит, но пишу слова как их произносит бабушка в семье. Если бы у меня не было члена семьи со странным акцентом, я бы преуспел в английском так, как нужно этому чертовому банку. — Если ты хочешь выучить язык только ради работы: ничего не выйдет. Тебе нужно жить, чувствовать. Да знаю, звучит банально. Тебе нужно выражать эмоции на том или ином языке, понять чужую культуру хотя бы частично. Николь сменила тему. — Ты знаешь, кто такой Франческо Рикардо? Пытался его искать? — Да вот мне нужны какие-то бывшие. — Кто такой Андре́ Муди́, Жильбер и Мондель? — Предыдущие ошибки молодости, парни до Франческо? Еще скажи, что с Муди́ траву курила, вот, видимо, поэтому и молчишь. Я не знаю, какое тебя там дерьмо преследует, но я могу представить. — Эх, совсем больной, — сказала Николь с иронией в голосе. — Расскажи про Муди́. Ты с ним спала? — Не поверишь. Это всего лишь какой-то программист с форума с аватаркой какой-то серой кошки. Я даже не знаю, как он выглядит на самом деле. — Почему ты не попыталась связаться с Муди́? Может быть, тебе повезло бы больше, чем с Франческо. — Он знал какого-то своего человека в паспортном столе. Иногда этот знакомый предоставлял ему информацию о физических лицах. — Муди́ вывел тебя ко мне? Он до сих пор на твоем крючке? — судя по интонации, он скорее шутил. — Нет, он меня не знает, и никогда не сможет узнать в толпе. Он меня не видел. Дело даже не в Муди́, а в Жильбере. У него такой полицейский характер, лучше б в уголовку шел, чем в программирование. Почти как у худшей версии моей мамы. Сторонник жестких мер по борьбе с пиратами и нелицензионными программами. Считает, что программы имеют право собирать информацию о пользователях и компьютерах, в том числе недобровольно. Ей снилось, действительно снилось, как она идет со своим парнем, разговаривает на самые разные темы из прошлого и настоящего, а он удовлетворяет свое любопытство, узнавая ее намного лучше. Но она не могла. После Франческо она уже никому не доверяла, никому не верила. К тому же Кровь, узнав о «темной стороне Муди́», может просто застрелить его. Не исключено, что ее в придачу тоже. Хвосты этому человеку не понравились бы. * * * Недавно Николь Грать в очередной раз ужинала с Але́ном Рына́, а потом они шли, гуляя по городу. Але́н хотел откровенного разговора. Он понятия не имел, кто такие Жилбер и Андре́ Муди́, о Франческо Рикардо он знал только то, что тот клиент Банка Морале́. Але́н ничего не знал про Карлу, Элен, Дени́з, ничего из ее прошлого. Никаких ее эмоций, ощущений или чувств, как будто у нее ничего не было. — Николь, пожалуйста, доверься мне. — Давай просто помолчим, погуляем... Грать резко почувствовала какую-то жгущую боль в животе. Она сразу не поняла, имела ли она дело с менструациями, или своей типичной токсикологией. Спустя какое-то время Николь поняла, что это не просто критические дни. Дело в том, что Грать никогда не полнела и не толстела, как большинство женщин. Она не интересовалась способами похудения или чем-то вроде еще. Но периодически Нико́ срывалась, набивала свой желудок, ее тошнило и рвало. Поскольку Марго имела полицейский характер, это отложило отпечаток даже на это. Если Николь по каким-то причинам срывалась и ее тошнило, та еще в подростковые годы научилась сдерживать позывы. Ведь мама очень не хотела, чтобы она портила какой-нибудь ковер или матрац, который очевидно для нее был важнее желудка дочери. В перспективе нескольких лет Николь заметила, что, будучи ребенком, ее как бы рвало автоматически. Ныне она даже вырвать не может без приложения усилий. Ходя с Але́ном за руку, она несколько раз открывала рот, у него создавалось такое впечатление, что она хочет закашлять, или ее нос просто заложило. Таким образом, проходила минут пятнадцать. Она открывала и открывала рот, а вырвать не могла. Приобретенный в подростковые годы психологический барьер мешал. Але́н что-то там спрашивал, хотел от нее откровенности. Николь не слушала. Напряжение в ее животе все возрастало и возрастало, она открывала рот, словно заложило нос. Ее вырвало раза два или три, хотя боль в животе не утихала. Какая-то желто-белая масса выскочила изо рта. Во рту ощущался запах желчи, ею же воняло и по дороге, это самый противный, самый нелюбимый вкус Николь в мире. — Николь, что происходит? — спросил Але́н. — Почему ты молчала всю дорогу? Мы могли бы уйти с улицы. Несколько раз ее спазмы повторялись. Николь, в каком-то смысле радовало чувство облегчения, которое она получит после естественного слива помоев. Ее раздражало все остальное: неприятный запах и вкус, как будто в рот затолкали какой-то яд. Какие-то подтеки из горла с падающими частичками пищи, которые еще надо убирать и стирать. — Одноразовые салфетки, — задыхаясь, сказала Николь. Але́н отошел на полметра, чтобы, по крайней мере, она не испортила его одежду. Поскольку он никаких салфеток не носил, он снял ее темно-бордовую сумку и попытался поискать их внутри нее. Она обходила бело-желтые лужи рвоты, чтобы не подскользнуться в них, зная, что они очень скользкие на некоторых поверхностях, как и, возможно, на этой городской плитке. К счастью, рвать ей больше не хотелось. — У тебя все? — спросил Але́н. — Да. Я больше не хочу, — прохрипела Николь, не имея сил разговаривать громко. — Давай пойдем отсюда. Чуть выше правой коленки на черных джинсах был небольшой след от блевотины. Он совсем не беспокоил Николь, от него просто избавиться. Она почувствовала, что слегка выдавила в трусы, хотя пятна на промежности не было. Влага ощущалась, если дотронуться до пояса джинсов чуть ниже пупка. К несчастью, она услышала выстрелы из пистолета. Кто-то ранил Але́на Рына́ и он упал. Как будто он слишком много знал, а ему хотели заткнуть рот. Упав, он достал пистолет из кобуры и... замер. Его кто-то обстрелял из неизвестной Николь иномарки, хотя она почему-то была уверена, что та скорее всего являлась черной. Николь схватила светло-серый пистолет с деревянной рукояткой. На дуле нанесено слово Springfield. В одном магазине восемь патронов. Обойму она не взяла, перезаряжать не умела. Она вспомнила, что мама рассказывала ей о работе во французском коммунистическом банке. Даже рядовая банкирша должна была уметь стрелять. Никаких криминальных случаев не было, но однажды Марго случайно задела кнопку сирены. Взяв пистолет, Николь стреляла по мчащимся мимо машинам, особенно черным и дорогим. Она не хотела, чтобы пострадали люди, поэтому разбивала не стекла, а пыталась попасть в покрышки. Одна пуля отрекошетила от двери иномарки, распалась на три осколка, впившиеся в асфальт. — На улице психованная шлюшка-наркоманка с пистолетом! — Уходим отсюда, пока тебе башку не прострелила. Николь слышала разные голоса. Она израсходовала последний седьмой патрон, точно попав в покрышки застывшего на светофоре внедорожника. Заднее и переднее правое колесо сдулось, машина нагнулась в правый бок и напоминала подержанную. — Эй, женщина! Я эти покрышки только вчера поставил в яме гаража! — Черт возьми, да она прострелила этого парня три раза. Его перед смертью вырвало! — И не стыдно вам, женщина? — подошла какая-то старушка с маленькой собачкой. — Сначала парня этого убили, довели до рвоты, потом по машинам думали вандалить. — Я не стреляла в парня! Я не стреляла в парня! — повторила Николь. — Как это, не стреляла? — старушка не унималась. — Это ты убила мужчину, сознайся. — Я не убивала мужчину, его застрелили из какой-то машины в то время, когда меня стошнило. Я не запомнила ни марку, ни номерной знак. — Ты ствол приставила, что его аж стошнило! Николь вытерла излишки пищи изо рта салфеткой, запах желчи испарился. Она даже не могла доказать, что рвота не принадлежит этому мужчине. Грать попробовала давить на интеллектуализм и математику, что всегда ей удавалось. — Я выпустила две пули в оба колеса вот этого внедорожника, я попала в дверь какой-то машины, но пуля срикошетила, две пули влетели в стену дома. Итого, пять пуль выпущено, но в пистолете семь. На теле же три раны. — Как будто я поверю, что это единственный пистолет, — говорила бабка с собачкой. — Он тебе что, наркотики не продал? Или может, спать с тобой не захотел? — Я еще раз повторяю: стошнило меня, а его из машины кто-то застрелил и уехал. Если бы я стреляла вблизи, то я была бы в крови сама. Мужчина, который вел внедорожник, выступил против бабки. — А что если она права, женщина? Парня стошнило. На семь метров? — Она специально отвела его, чтобы меньше доказательств было против нее. — И чего, пистолетом махала пять минут? Прикольно. Да что вы раньше не попросили полицию вызвать? Перед приездом полиции Николь успела позвонить Крови: — Пьер, слушай срочно. У меня ЧП! — Теперь у тебя тампон пожелтел? — Твою мать, я серьезно. Гуляли мы после китайского ресторана с Але́ном. Сейчас какой-то тип на машине подъехал и застрелил его. — Что? — Я серьезно, его кто-то замочил прямо сейчас. Минутах в пяти приехала полиция и машина скорой помощи. Врачи с фонариком светили в глаза: покойник, сразу понятно. Николь Грать арестовывают. Бабка с собачкой доказывает свою версию. — Это она! Она приставила пистолет к его горлу, его аж вырвало. — Она повредила мои покрышки. Вчера только в гараже поставил, — сказал толстый водитель внедорожника, одетый в серое. — Я по звуку слышала, что стреляли из разных пистолетов. Если я была вблизи, то где кровь на одежде? — Да ты вон на мостовой в воду погрузилась, а потом всплыла. — А одежда не липкая. — Боюсь, она права — сказал комиссар полиции. — Вызов поступил недавно, если бы она падала в воду, то одежда не успела бы высохнуть. — Вы — лгунья! — кричала Николь бабке. — Вас слушать противно! — А ты — криминалка! И названия пистолетов знаешь, и сколько патронов. За сколько сутенер купил тебе это говно? — Это пистолет из его кобуры, он из частной охраны, — оправдывалась Николь. — А вы сочиняете одну ложь за другой! Комиссар обратился к старушке. — Мы предупреждаем вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. — Я не давала никаких показаний, — сказала бабка, — не надо их записывать. Я вижу плохо, для понимания, что произошло, есть фантазия. Пошли, Пьер. Бабка сказала своей собаке, а ее имя подозрительно совпало с Кровью, хотя это ни о чем не говорило. Николь почувствовала раздражение из-за того, что тот час же нельзя наказать авторов заведомо ложных показаний, особенно если они пожилые. ГЛАВА VI Ближайшие шесть недель Николь проведет под стражей. Да, существует теоретическая вероятность, что не сама Грать стреляла в этого парня. Одежда ведь не окровавлена. Але́на больше нет, но Кровь приложил все усилия для того, чтобы ее вытащить, разумеется, по «букве закона». Он договорился с толстячком, владельцем внедорожника, на мировое соглашение, возместив весь ущерб, а еще с владельцем здания, по штукатурке которого попала Николь Грать. Кровь выполнял пункт за пунктом, добиваясь ее освобождения из-под стражи. Существовала одна единственная проблема, которая не зависела даже от денег Крови. Это очередь на судебно-баллистическую экспертизу. В Париже слишком много уголовных дел, ставка делается на резонансные дела. Стрельба по покрышкам какой-то свихнувшийся проститутки была «такой значимой». Николь снова и снова вспоминала сцену из того кинофильма про Вьетнам. Простой вопрос и односложный ответ словно застряли в ее голове. — Вас там не было? — Верно. — Вас там не было? — Верно. И почти всегда судить, делать выводы пытаются люди, которых даже не было на месте происшествия, или, в случае Николь, по крайней мере, не было в нужное время. Ведь можно быть в нужное время в нужном месте, а можно быть в этом же месте через год — разница большая, не так ли? Скудная пища, жесткие кровати, редкие свидания. Бессонница, вечно больная спина, она всегда болит, если это связано с необходимостью привыкнуть к новой кровати. Ее посещала и Марго, и Кровь. Але́на больше не существует. — Что происходит? — говорила мама. — Мне сказали, что ты прострелила какие-то покрышки у водителя внедорожника из пистолета, и тебя еще подозревали в убийстве Але́на. Но ты же всегда любила его. Тебе что, его деньги нужны? — Да замолчи мам, опять ты за свое. — Как вырвало? Чего ты мне не позвонила и не пришла? — У меня было много работы в Банке Пьера. — Все работа, да работа. — Все социальные службы, да социальные службы. Смысл жизни большинства людей — в работе. — Но кто застрелил одноклассника? — Наверно тот, кто хочет поживиться его деньгами. Но не я. Разговор с Кровью был отнюдь не более простым. Он разговаривал с ней на немецком языке, чтобы не прослушивали. — Ну и психованная шлюха, а! — воскликнул Кровь. — Да на хера ты по этим покрышкам внедорожника палила? Зачем тебе, на хрена, мля, пистолет вытаскивать? — Извини, не подумала. На меня что-то нашло. — Ты и раньше такой психованной была? Ты знаешь, что ты теперь в черном списке? Не думай уходить из моего банка, ни одна финансовая организация тебя брать не будет. — Интересно, почему? Дело с покрышками завершилось мировым соглашением, а не уголовным сроком. А здесь надо очереди дождаться, но поверь, его убили из другого пистолета. Если бы я не выстрелила, я бы даже не узнала, так что поверь, я на страже правды. — Да потому что эти юристы — самые продажные. И базы лиц, привлекавшихся к уголовной ответственности продают, и базы подследственных. Найдется какая-нибудь жопа, которая захочет получить деньги от продажи базы с твоим именем. Но потом твое имя из подследственных исчезнет, понимаешь, нет? — А что ты сказал Мишелю? Что он какой-то уголовной дуре предложил работу? — Все нормально, он думает, что ты в токсикологии лежишь. Там, кстати, в доме опять хозяйничает Алисия Шнайге. Недавно тоже вляпалась в одну историю, — Кровь попытался хотя бы немного поднять ей настроение. — Какая история? Тампон опять желтый? — Около 23:00 Алисия ехала в какой-то клуб. На дороге ее остановили фальшивые полицейские, переодетые жулики в спецодежде. Предъявили муляж алкотестера, он «обнаружил», что она пьяна. Сказали Алисии штраф платить, шестьдесят тысяч евро, или лишат водительских прав. Она стала звонить отцу, говорит, папа выручай, полиция хочет прав лишить. — Ну и дура. У нее счет в твоем банке, а она отца вызывает, чтобы с карточки деньги списали? — Не, не. Карточку папик спрятал куда-то далеко. Алисия... твою мать, она же все пропьет. Миллиона в миг не станет. — Как закончилось это дерьмо с жуликами в костюме полицейских? — Папику лень было приезжать. По телефону он пропел, что у нее должны быть многократные нарушения ПДД. Законы во всем Евросоюзе под копирку, даже в социалистических странах больше отличались. Помнишь ведь ГДР и коммунистическую Францию, не так ли? — Да, мама рассказывала. И что было дальше? — Посмотрели «полицейские», машина не женщине принадлежит, а отцу. Алисия говорит, что может дать только триста евро. Остальное она обещала заплатить позже, но «полицейские» слишком уж добрыми стали. Говорят: нет, мы тебе прощаем. Не захотели проблем иметь из-за бизнесмена. Правда, на машине домой пришлось возвращаться, она-то хотела в клубаке прокутить. Но псевдополицейские виноваты, денег нет. — Узнал-то ты об этом как? — Позвонил Мишелю под видом якобы твоего отца, а он разболтал. Сказал, что ты слегла в токсикологию. Скоро вернешься. Он не знает про это дерьмо с покрышками. А вообще, дочь у него дерьмо. То тампон желтый, то молочницей кто-то заразил, то автобус какой-то протаранила. Причем, протаранила, развернулась и уехала: даже полицию ждать не стала. Она очевидно заслужила этих псевдополицейских. Проходит время и Николь Грать выпускают. Она не хочет жить с мамой, которая принесла ей столько детских страданий, возвращается на бывшую съемную Але́на Рына́. Позвонив Пьеру, которого совсем не хотелось называть «Кровь», она узнала, где похоронен Але́н и привезла ему красную розу на могилу. Вечером после того, как она вернулась на мотоцикле в съемную квартиру, около 17:00 туда же приехал Пьер. Николь была в черных джинсах и черной футболке, но с пшеничными волосами. Ради Мишеля она оставила себе этот цвет и после развода с Франческо. — Я устала, — сказала Николь перед Пьером. — Я ухожу из вашей организации. — Детка, из нашей организации никто просто так не уходит, — у него снова появился странный тон, как будто перед поездкой американский фильм смотрел. — Ты помнишь, что деградированные полицейские продают банкирам? — А я не уголовный преступник. Я просто была под следствием, и потом, экспертиза показала, что парня убили не из пистолета «Спрингфилд». — Я знаю, что ты не уголовный преступник. В ближайшее время, полгода где-то, ты не найдешь работу по специальности. По крайней мере, во Франции. А уехать в Германию ты не сможешь. — Ты восстановишь меня в работе с Мишелем? Да, я знаю, я устала. Но мне все еще нужны деньги, и немаленькие. Что там, «отец» еще не сказал, что скоро его «дочь» выйдет на работу? — Я позвоню. Но сначала нам надо сформировать нашу новую тактику. У нас в банке нет ни одного сотрудника со связями в Германии, а GET READY в основном там мутит воду. Надо точно узнать, что они задумали. Благодаря тебе, мы знаем, что это какие-то билеты несуществующих гоночных состязаний, ориентированных на продажу в Германии и Великобритании. Мне интересно, какого черта он во Франции делает, и только ли шлюшка-дочь связывает его с нашим банком. — Это не криминальный кредит. Вам зачем эта афера во всех подробностях? Вы что, ребята, перехватываете чужой бизнес, в особенности делая ставки на аферы и шулерские конторы, а потом за счет них финансируете свой банк? — Может да, а может и нет. Тебе это знать не положено. Нет допуска. — Выпиши, «отец». — Сначала скажи, какая у тебя тактика. — Я не могу сказать Мишелю, что знаю немецкий. Он может обо всем догадаться. — Логично. — В первый день Алисии не было дома, ночевала у какой-то подруги или фиансе́. Но во второй день, она спала в квартире. Может, ее следует опросить? — Она ничего не понимает в бизнесе своего отца. — Что логично, но она может дать зацепки, которые мы другими путями не получим. — Алисия даже не знает, где лежит ее кредитная карта. Отец боится, что она все пропьет, и формально она не лишена дееспособности. Ее дееспособность он контролирует воспитательными методами. — Мишель что, такой идиот? Прячет кредитную карту, но каждый день снимает ей триста евро наличными, чтобы она кутила по клубам? Может, у нас не совсем достоверная информация? — Например. А что ты получишь в итоге? — Я сниму то, что осталось от пятидесяти тысяч евро, которые ты заплатил за «рекомендации». Подгоним сейф с этими деньгами, дадим ей код. Она может вытаскивать и вытаскивать деньги, пропивая их ежечасно. Кто подарил — какой-то фиансе́, которого она не хочет называть. Нам необязательно летать в Германию, суматоху введем в его квартире во Франции, а GET READY иссякнет сам. — Он сам обыщет ее полки и даже сумку, где эта карта лежит. — Сейф — ее наркотик. Она не покинет эту квартиру, и закатит очередную истерику. Может тебя попросить об одной небольшой услуге? Услуга за услугу. — Какая? — Сделать тоже самое с Франческо Рикардо. — Ты спятила, он наш главный вкладчик. Уставной капитал процентов на 70% формируется за счет его компании. А вот GET READY должен умереть. — Почему? — Потому, что нечестно с точки зрения бизнеса кого-то обманывать, не предлагая никаких услуг. — Бери выше. Те же врачи-массажисты навязывают услуги даже людям, которым массаж вообще вреден. Я тебя предупреждала несколько раз. Один раз звонила, второй. А ты: нет, надо сотрудничать, они бабло приносят. Я говорю: хоть один известный клиент, сразу же иск об оказании плохих услуг. Но ты: нет, не наши проблемы. А теперь тебе GET READY мешает. Неужели завидуешь, что тебе не достанется, и ты сам не заработаешь? — Тебя мои принципы не касаются. — Хорошо, выкинешь ты из GET READY Мишеля. Ты думаешь, он там главный, если инвестор? Потратит он нервные клетки на разборки с дочкой из-за нашего сейфа, а как будто проект будет закрыт? Так за счет GET READY и несуществующих гонок кто-нибудь еще заработает на обмане. Не Мишель, но останутся. — Этот обман не будет связан с нашим банком, с нами его связывает Мишель. Только и все. Я не полиция и не стремлюсь посадить всех лохонтрощиков. — Походу, ты хочешь остановить лохотрон Мишеля и не хочешь, чтобы он уходил из банка? Двух овец пытаемся урвать за один раз? Николь действует строго по плану. Дочь Алисия часто спит утром после ночных пьянок, а вечером лишь снова ищет новые деньги на них. Грать будит Шнайге и предлагает схему по тому, как избавиться от Мишеля хотя бы на три месяца. Люди Николь сняли в одном месте номер, туда доставят сейф, внутри около пятидесяти тысяч евро, код она скажет в случае одобрения. Она спрашивает, какая лично ей выгода, и безопасно ли это, Николь отвечает: — Меня наняли конкуренты Мишеля. Наша задача вывести его из одного бизнеса, а лучший способ — влиять на тебя. — Я съезжала несколько раз к разным фиансе́, но рано или поздно возвращалась. Либо деньги заканчивались, либо они меня переставали любить, это его не удивит. Какие варианты? — Ты получишь кредитку, она уже у меня. Алисия Шнайге поступает так, как нужно Крови. Николь Грать продолжает «работать по контракту» и следить за автоответчиком Мишеля, попутно обслуживая его дом. Поскольку Але́н Рына́ погиб, ей не нужно объяснять долгие отлучки. Мишель Шнайге конфликтовал со своей дочерью Алисией. Он обещал забрать ее в Германию и положить в психиатрическую клинику на лечение от алкоголизма. Рано или поздно эти тусовки и ночные клубы подойдут к концу. Дочь перла на него потому, что он не исполнял отцовские обязанности. Алисия переезжала с адреса на адрес, нанимая каких-то грузчиков ради сейфа. Мишель не мог справиться со своим гневом и пошел к какому-то психотерапевту в Париже. Даже он сам начал сомневаться, дал ли он дочери то, что она хотела. Через какое-то время Алисия попала в жуткое ДТП и впала в кому. Она еще была жива и не собиралась умирать, но ее капризов больше не существовало в природе.