С'est dangereux

ГЛАВА V Николь хотела либо сама первой позвонить Пьеру, либо подождать, пока он позвонит. Но то, что было дальше по части ее карьеры удивило даже ее саму. Banque de Morales сами прислали ей приглашение на собеседование в один из немецких филиалов. Письмо заканчивалось: «Альберт Штольц. Генеральный директор». Едва читаемая подпись. Приехав на собеседование Штольц спросил о знании языков. Николь ответила, что перед получением немецкого гражданства, она сдала два европейских теста, из которых следует, что она владеет французским на уровне C2 (в высшей степени грамотный) и немецким на уровне между B2 и C1 (умеренный). — Что ж, неплохие показатели, — ответил Штольц по-немецки. — У вас есть базовый английский? Он не нужен на уровне разговора для нашей компании, но может потребоваться на уровне отдельных терминов. — Базовый будет запросто, — ответила Николь, — но я не сдавала европейских тестов по этому языку. — Да не важно, проя́вите себя в работе — хорошо. К тому же по английскому вообще два, если не три теста. Европейский и британский, как минимум. — Он протянул ей какой-то лист бумаги. — Сколько слов вы здесь понимаете? Николь увидела: «assets, depreciating assets, liquid assets, working assets, automation» — Это не очень сложные термины, — ответила она. Не будучи «англичанкой» Николь видела «assets» только в одном месте: офис Masterhead Studios, так назывались какие-то трехмерные модели трасс или машин. Но понимание языка зависит от контекста самой работы. Теоретически любую вещь можно назвать «working assets». — Вот и хорошо. Расскажите о собственном финансовом опыте Специалиста по оценке экономических рисков. Она повторила то, что знала, но не совсем в оригинальном порядке. Николь упомянула странный мебельный магазин, только не самой мебели, а запчастей от нее, где финансовые показатели были хорошими, а вот обслуживающий персонал полчаса искал колесики от кресла. Грать вернулась в этот магазин, надев свою белую кепку и сняв очки, зачесав волос наверх, чтобы ее не узнали. Постаралась не разговаривать, потому что голос могут помнить. Стояла три часа, разглядывая то одну витрину, то другую. Какой-то из продавцов спросил, надо ли ей что-то конкретное или она выбирает. Николь кивнула вместо ответа. Приходил какой-то седой мужчина лет пятьдесят, спрашивал, может ли он купить замок для двери и здесь же заказать врезку замка. Одна из продавщиц на кассе ему ответила, что врезчика надо искать самостоятельно. Их магазин продает, но не оказывает строительные услуги. Николь сжала левую руку в кулак и держала ее около подбородка, стараясь не засмеяться так, чтобы ее заметили. Врезка замка — это строительная услуга? Да даже ее отчим-алкаш Альфред Бурже́ и то умел. Одна молодая семейная пара спутала этот так называемый мебельный магазин с несколько иным. Спрашивали обои для стен, а их здесь и не продают. Тридцатилетняя женщина интересовалась карнизом для окон, но его здесь тоже не оказалось. За три часа они не продали товары трем случайно выбранным клиентам? Николь сделала вывод, что это явно не из-за количества людей тем вечером около 17:00. Тогда был сложный день, они приехали туда не утром и не в обед, а из другого офиса. Им позвонил Поль и перенаправил их, они договорились о встрече уже с какими-то другими бизнесменами. Но утром эти сотрудники продают не лучше, чем вечером. Магазин не такой уж маленький — они что, будут распродавать эти товары двенадцать месяцев? Она рассказала то, что чувствовала, кроме своего отчима-алкаша. Добавила про Остина и его мясную лавку, а потом пересказала про две медицинские клиники. Первая медицинская клиника была массажной, человек, который представился главврачом был довольно убедителен на конференции. Когда они приехали туда сами — обнаружили два кабинета с непрофильными врачами: гинеколог и стоматолог. Клиентов там не было, зато на массаж очередь женщин из пяти. Сам главврач хотел рекламу на биллбордах: туда приходят только родственники и знакомые врачей, но нет случайных пациентов, что недостаточно выгодно. — Как эта история завершилась после передачи в Расчетный отдел? — Я не знаю. Я не работала в Расчетном отделе, и не имею доступа к их переговорам. — Я бы предложил этим людям часть бюджета оптимизировать на рекламу, а часть — на расширение самой клиники. Несколько массажистов и один стоматолог, один гинеколог — да это смешно. — Там здание небольшое было. Проще открыть вторую клинику в другом месте или переехать, я не думаю, что это входило в их бюджет. Николь не верила сама себе. Каким образом она может обсуждать простой французский блат таким серьезным немецким языком, а-ля «человек взялся за клинику». Да он создал ее главным образом для своих знакомых врачей, прибыль, инвестиции, а равно как и здание его не интересует. Она постаралась не упоминать, что вообще не хотела одобрять им заявку. Грать сразу почувствовала, что немецкий дух филиала одной и той же компании отличается от французского. Уже на собеседовании. Неизменным оставалось одно: извлечение прибыли в компании, это так и везде. — Расскажите про оценку стоматологической клиники. Вам везло на медицинские организации. — Клиника хорошая, прибыль приносит, они хотели закупку медицинских растворов и инструментов. Подвела одна из специалисток. Некая Доктор Жозефина Сель. Я обратилась туда за лечением зубов, меня как-то избили в челюсть подростки. Девишные разборки. Теперь некоторые мои зубы в районе ударов стали разрушаться, но не требовали удаления. Доктор Сель сказала, что один из зубов надо просверливать, там уже стояла предыдущая пломба. И сверлить надо будет глубоко. Но она старалась все делать быстро, не заморачиваться. После того, как я пошла к другому врачу, кажется, Доктор Анри́, она вообще сказала мне, что «сверлить очень глубоко нет необходимости». Потом Анри́ упомянула, что к Сель однажды пришел странный клиент, мужчина лет сорок с очень запущенным, полуразрушенным зубом. Он сказал, что, если возможно, лучше обойтись без удаления и поставить пломбу. Доктор Сель, не сказав, что это уже невозможно, досверлила ему до живого нерва. Мужчина избил ее в операционной, выхватил дрель и угрожал что-нибудь ей самой просверлить. Приехала французская полиция, его задержали. С тех пор Доктор Сель приобрела грубый, больной, мягко скажем, не очень «врачебный» характер работы. Всегда делает наркоз, всегда говорит, что будет больно, всегда предлагает заплатить за наркоз. Всегда сверлит самыми большими диаметрами. — Что значит «заплатить за наркоз», если я уже пришел на прием к врачу? Она просила взяток? — Нет, во французской клинике наркоз стоил отдельную сумму. Например, вы приходите к терапевту, но это не значит, что после него вы выздоровеете, если не купите рекомендованное лечение. — Конечно, хорошо, что вы следите за качеством работы врачей, — сказал Альберт Штольц, — но из вашего рассказа про стоматологическую клинику я не узнал ничего говорящего о вашем экономическом опыте. Николь не сказала про массажиста-извращенца, тем более, что извращенцем там был не врач, работавший именно в этой клинике, а его друг из абсолютно другого района Парижа. Компетентность и их массажистов была под сомнением, но доказать это может разве что другой врач. — Через некоторое время Доктор Сель была уволена. Пришла к ней какая-то девочка лет 18, у нее абсолютно молодые зубы. Она по традиции говорит: при сверлении будет очень больно, скорее всего дыра слишком большая, платите сразу за наркоз. Supermassive Black Hole, понимаете? Выяснилось, что помимо общей суммы наркоза она еще вымогает нечто вроде «добавочной стоимости», то есть просит себе на карман, и вообще Жозефина неплохо устроилась. На нее кто-то написал жалобу, потом ее из этой клиники уволили. — Вы одобрили или не одобрили кредит этой медицинской организации? После этого они перестали требовать деньги за наркоз помимо стоимости визита к стоматологу? — Нет, не перестали, но без Доктора Сель наркоз стал дешевле. Обычно ведь о деньгах не говорят, но кажется, когда девочка дозвонилась до какого-то менеджера, он ей сказал, что наркоз столько не стоит. — Надо полагать, вы работали как рядовой сотрудник в случае этой стоматологической клиники, и наверно уже принимали решения в случае массажистов, мясной лавки Остина? — Да, именно, — сказала Николь полуправду, полуложь, как обычно это и делала. К тому же, попытка написать набор рекомендаций при составлении доклада не совсем тянет на рядового сотрудника. Но полноценной директорской власти там и Поль Сито́ не имел, никто кроме Пьера Мораль не может управлять бизнесом. — В резюме не написано, странно, — сказал Штольц. Возможно немецкий филиал Banque de Morales будет лучше французского, с полноценным продвижением и так далее. А главное: без этого идиота Пьера, или с его меньшим влиянием. Николь теперь работала в одном из немецких отделений банка. Вечером после собеседования позвонил Пьер. Интересно, что ему потребовалось на этот раз. — Запомни девочка, если ты переехала в Германию, это не значит, что ты теперь здесь хозяйка. Ты можешь работать только в моем банке. — Почему нет? — Но в других не сможешь! — Я что, из-за твоего дерьма теперь в черном списке в Германии? — Нет. Вот слушай, ты иммигровала в Германию, так? Правильно. У тебя аттестат зрелости есть? — Разумеется, в чем проблема? — Твое французское экономическое образование в Германии не нужно. Ни один работодатель именно по экономической части не будет впечатлен твоим французским дипломом экономиста. А во Францию ты вернуться не сможешь: ты там в черном списке. — Но я могу вернуться лет через пять. — Не в ближайшее время. Сейчас у тебя есть выбор: либо работать на мой банк в Германии, либо позволить Михаэлю полностью обеспечивать тебя. Вариант: ты, конечно, сможешь работать официантом, но не в банковской сфере. — Как все сложно. На девятое мая ты все-таки подорвал мою квартиру? Ты в курсе, что французские документы у меня? — Это был кто угодно, но я в этом не участвовал. Она стала заместителем директора по оценке финансовых рисков, ибо опыт самой оценки Николь не подлежал сомнению. В скором времени Грать знакомилась со своими новыми сотрудниками, по крайней мере, не всего отделения, а тех, с кем непосредственно пересекалась. Непосредственным директором Николь стал сам Альберт Штольц. Новых сотрудников, с которыми она часто пересекалась, было несколько. Первой сотрудницей была небольшая брюнетка Дайн Джонс, переехала из Великобритании. Николь уже который раз удивляется: чего ей так везет на британских женщин, куда бы она не пошла? Сначала Рейчелл с того форума, да, она не видела ее лица ни разу, но Николь думала, что она ничего. Теперь еще Дайн Джонс в немецком филиале банка, с которой она будет работать. Второй важной сотрудницей стала светловолосая, как и в ее случае, Кристина Вебер, немка. Она сразу подружилась с ней, потому что та рассказала Николь о случаях насилия в семье. Грать поддержала Вебер, сказав, что сталкивалась примерно с такими же проблемами, хотя не так важно, кто, где, и при каких условиях. Николь была не в восторге от своего отчима, хотя он не насиловал ее сексуально, а про Пьера рассказывать — это дело государственной безопасности. Тем более, в немецком филиале его же банка. Другим был русский мужчина в Германии, брюнет по имени Олег Быстрицкий. Увлекается игрой на фортепиано (Николь подумала об еще одном музыканте после «Син Даржон» во Франции, ведь Раймон играл на гитаре), его родители переехали еще в ГДР из СССР. В Россию не возвращались. Он говорил о том, что мир слишком жесток, в нем не хватает любви. Где-то через шесть месяцев Николь сложила о нем полный портрет. Он живет с каким-то хомяком, жениться не собирается, да возможно и вообще не будет это делать в своей жизни. Скорее всего Олег жил где-то в сельской местности, отец или дед часто убивал скота на забой. Он писал какую-то научно-фантастическую прозу про то, что в мире будущего человека арестовывают за убийство хомяка или зайца, и кажется, Николь поняла, почему он это говорит. В целом, он казался адекватным. Но у него была небольшая «квартирная агрессия». Он критиковал людей, которые покупают или арендуют жилье не на свои деньги, при этом живут в Германии постоянно или относительно постоянно, а не являются гостями. — Скажите Николь, вы с кем проживаете в доме? — спрашивал Олег. — Со своей семьей, у меня бабушка, мама и младшая сестра, которая ходит в пятый класс. — Вот видите, — Олег сделал какой-то вывод, хотя она совсем не поняла, к чему он клонил. — Вы не такая. Вы не как эти свиньи, они приезжают на все готовое, выходят замуж за олигархов, а потом творят всевозможную хрень на чужие деньги; в частности разбивая авто, которое они даже не покупали. Вы — выше этого. Если вы переехали со своей семьей из Франции, стало быть, вы сами заработали на свой дом. — Да, конечно, я переехала. Я в Германии не случайный гость на один или два года. Mais comment? (мэй комме, «но как?») — Что вы там все время добавляете на французском? — Ничего особенного. Я хотела сказать, что вы абсолютно правы. — После работы Николь с ним несколько раз ужинала. Она не спрашивала разрешения Михаэля, хотя и сказала, что человек с таким именем работает в Банке Мораль. Именно после таких вылазок в ресторан она и поняла Олега лучше: его философские рассуждения про насилие в мире и недостаток любви, равно как и его экономическую теорию, что лучшее всегда достается тому, кто работает меньше всего. ГЛАВА VI Существовала еще одна деталь, которая делала Николь Грать и Олега Быстрицкого несовместимыми между собой. Грать часто вставляла французские фразы, и между прочим, она не хотела этого делать, Николь уважает людей, которые могут не знать ее родного языка. Но Быстрицкий постоянно говорил, что немецкий акцент Николь, мягко говоря, требует улучшения. Осенью на одной из встреч он сказал: — И как всегда с ошибками в речи, — не очень громко, но она заметила. Николь иронически ответила: — Regardez-les, dit Dieu («посмотри на них, сказал Бог»). — Что ты там говоришь по-французски? — Бог нами восхищен. Зимой между 2006 и 2007 годом, кажется, 2 января 2007 они пришли в тот же ресторан и заказали два ананаса. Помимо самого Быстрицкого была еще Дайн и Кристина, особо напряженных разговоров не было. Просто поели и ушли. Николь сказала, что всю жизнь мечтала попробовать ананас, а ей это никто не покупал. Кристина сказала: «Я не буду просить у тебя кусок, все четыре наших ананаса одинаковы, но знай, я и твой глазами пожираю». Обычно Кристина была грустной, но тот ужин в ресторане ее взбодрил. Честно говоря, замечания Быстрицкого, связанные с акцентом, заставили ее немного понервничать. Она начала спрашивать всех подряд. Михаэль Шнайга сказал, что прекрасно понимает ее, и акцент не нуждается в каких-либо изменениях не то, что в быту, но возможно, даже в профессиональных целях. Словно он представил, как она возглавит его холдинг «Виста». Грать знала, это лишь тупая лесть, если бы он связал бы ее с холдингом не в отдаленном будущем, а в ближайшее время, она бы не работала с Пьером и совершенно ушла из его банка. Быстрицкий любил назначать свидания, и при этом не переходить к более серьезным отношениям. Дайн призналась, что встречается с ним в ресторане уже полгода. Он не хочет серьезных отношений, но любит поесть. Хомяк устраивает его больше любых женщин, ну а Дайн — большая любительница кошек. Кажется, идеальнее пары для свиданий нет. Но не для жизни. У Быстрицкого свои идиотские стереотипы в области вегетарианства, недопустимости забоя скота, и мыслей про недостаток любви в мире вкупе с авторской экономической теорией. Джонс тоже, кажется, потрепали. Или ее родители были психами, наркоманами или алкоголиками, но она об этом не говорит, или что-то подобное. Так думала Николь, у нее не было причин ошибаться. Однажды закончился их очередной ужин, правда они были на троих, а не на четверых. Олег сказал: — Женщины, вы можете идти, а со стола уберу я. Когда Дайн вместе с Николь добирались до своих машин, Джонс кое-что сказала ей. Нет, она совсем не была пьяной. — Николь, скажу тебе по секрету, — они многие свои реплики начинали с именных обращений, — но мне кажется, что этот Быстрицкий — сумасшедший идиот, — сказала Джонс и сама игриво рассмеялась. — С которым ты все время назначаешь свидания? — Мне кажется, надо нанять какого-то боксера и нокаитуировать его. — За что? — Да, была у меня одна ситуация в жизни. Оба моих родителей умерли. Я жила в четырехкомнатной многоэтажной квартире. Потом переехала в частный дом, 42 квадратных метра. Когда я ему сказала это, он на меня так смотрел недобро, и еще добавил: «Ты приняла дурацкое решение по вопросу квартиры». Я говорю: «ты не понимаешь, если у меня нет престарелых родителей, зачем мне большой дом»? Он ничего не ответил, сделал вид, что разговора не было. Ему еще не нравятся подаренные квартиры, если они лично не на твои деньги. — Николь ничего не ответила, но поняла, что в тот раз, когда он спросил про ее дом, она не выдала то, что он ненавидел. По правде говоря, Грать сначала верила в Быстрицкого и считала его мнение образцовым: как в жизни, так и на работе. Ей не нравились только его замечания про акцент речи, и, если честно, она тоже сомневалась, что его произношение полностью берлинское. Дайн, напротив, она недооценивала. Ей казалось, что Дайн Джонс несобранная, несконцентрированная, у нее вечно все валится из рук, и она ничего толком не успевает. Было несколько случаев, когда, будучи замдиректором Отдела по оценке экономических рисков, Николь просила с нее несколько отчетов, а та заканчивала их иногда через два дня, а иногда через три. Но после того, как Джонс раскритиковала Быстрицкого, Николь перестала его уважать и сблизилась с самой Дайн. Она поняла, что Дайн — настоящий друг, а Олег — псевдокомпаньон, которому она никогда не сможет доверять. Николь почему-то сомневалась, что у Быстрицкого только квартирная агрессия, словно и не было замечаний про акценты речи. Когда Николь попыталась рассказывать Кристине, которой доверилась почти сразу, или Дайн, примерно тоже, что Быстрицкий каждый раз повторял ей об акценте, у них возникал лютый ступор и они даже не знали, как надо отвечать на такие вопросы. — Дайн, как бы это тебе сказать, — говорила Николь. — У меня есть такое чувство, — она почему-то сказала, что чувство только у нее, постеснялась назвать Олега в качестве источника беспокойства, — будто моя речь звучит не как на берлинских улицах, и меня все-таки не принимают за свою. — Я не знаю, Николь, кто тебе преподавал язык, но ни немецкий, ни какой-либо другой не делится на какие-либо стандартизированные акценты. Улицы Берлина или Мюнхена... да в разных районах одного и того же города могут говорить по-разному. Вот услышишь ты гостя из Мюнхена в Берлине, начнешь думать, будто берлинский вариант похож на Мюнхен? Вряд ли. — Я не говорю слишком неправильно для тебя, Дайн? — Странный вопрос, — она вообще не понимала источник ее беспокойства. Николь спросила Кристину, которая вообще выросла в Германии. Та ей сказала, что измененные звуки незначительны, но ощущаются. Акцент вполне приятен для слуха. Грать все больше и больше начала думать, что Быстрицкий — глупый идиот, сам наверно с трудом учил немецкий, теперь отыгрывается на других. Она не спрашивала про его акцент ни Джонс, ни Вебер, не хотела подтрунивать. Редко, но бывало, что Николь слегка рассеивалась в самом немецком. Ей казалось, что Кристина никогда не употребляла никаких сложных выражений, но вот немецкое «absichtlich» (намеренно) из уст Дайн Николь сразу не поняла. Она редко пользовалась этим словом, и нашла его только в словарях. В банке было двое пожилых мужчин. Один с полукруглым лицом, белыми и седыми волосами, второй лысый без волос. Николь видела, как к ним издалека подходил Олег Быстрицкий, похоже, они его давно знают. Однажды она слышала обрывок разговора с этим седым мужчиной, что у него умерла жена от онкологии, и, кажется он служил в армии, имеет звание сержанта. На один из военных праздников Грать купила открытку и вложила туда собственное стихотворение. Она знала, что седого мужчину зовут Людвиг. Там были некоторые строчки, из которых следовало, что лирическая героиня, изображающая его жену уже находится в раю, а он должен гордиться своим военным опытом, возможно, даже написать книгу со своими мемуарами. Прежде она не писала никаких стихов, кроме всевозможных правил, рекомендаций и так далее. Когда она подошла к седому мужчине, он разговаривал по телефону и проигнорировал как ее открытку, так и ее присутствие. Она положила ее на стол, а сейчас Николь вообще сомневается, что он читал ее. В конце дня к ней в банке подошла абсолютно незнакомая женщина, которая, оказывается, видела открытку. Она представилась Ани, сказала, что она сталкивалась с проблемой онкологии, несколько ее родственников очень мучительно умерли, стих крайне интересный, впечатляющий, а альтер-эго страдающей женщины, оказавшейся в раю, очень воодушевляет. Тот седой мужчина для которого эта поэма предназначалась вообще никак не откликнулся. С какой-то моральной точки зрения чтение чужих писем неприемлемо, и Ани нарушила табу, с другой стороны там не было ничего особенно личного, никаких тайн конкретного человека. Даже если жена этого седого мужчины умерла таким образом (она слышала лишь обрывок разговора, причем это говорил сам Людвиг), все равно Николь о ней ничего не знала. Она много раз видела еще до увольнения Олега Быстрицкого, что седой и лысый ему доверяют больше. Он иногда с ними останавливался в кабинете, и было похоже, что они разговаривали не только о работе. Вот Николь Грать тоже хотела с ними познакомиться, войти в их круг доверия. А они люди консервативные: Быстрыцкий начал общение с ними, когда они были чуть помоложе в 1994, а теперь они не хотят знакомиться ни с кем. Многие говорят о существовании кризиса молодых и пожилых поколений. Но одни пожилые доступны для молодых, легко общаются и знакомятся с ними, а другие замкнуты и недоверчивы. Если подойти к какому-нибудь пожилому и преподнести ему какой-то подарок, то совершенно не факт, что он еще захочет общаться или будет рад такому вниманию. Из обрывков разговоров Николь несколько раз слышала, что они писали какие-то книги, возможно свои мемуары, а Быстрицкий был как-то причастен к их редактированию, оценке и чтению. Она подумала, раз они пишут, то возможно будут рады получить что-то написанное в их честь, но не судьба. Они встретили Николь недавно, а не в 1994 году, сейчас они с недоверием относятся к чужим людям. И вдруг... падение в обморок, ощущение перемотки времени, реанимация, врачи, дефибрилятор, мелькание, даже вспыхивание каких-то ярких пятен в глазах... и окончательный выход на пенсию. В офисе стало плохо лысому. Это тот дедушка, которому Николь не давала никаких открыток. На следующий день он абсолютно спокойно пришел, даже не прихрамывал. Он занялся оформлением всех необходимых документов со своего работодателя. Седой подошел к лысому. Николь снова застала подслушанный обрывок разговора: — Я, конечно, понимаю тебя, Эдвард, — она впервые узнала его точное имя, — но ты сам знаешь, в каком мы возрасте. Мы слишком старые, а наше здоровье резко испортилось. Помню, как делал пробежки каждое утро, а теперь дойти бы до работы. Николь зашагала мимо. Им не докажешь, она ведь знала больше. Она представила, как сглотнула, а потом сплюнула — в уме, разумеется. Старики, конечно, были уверены, что люди, которые являются самыми ущемленными на планете — это только они. Это только у них заболевания, это только они болеют, это только ради них работают врачи. Как будто не было никакой токсикологической клиники, как будто не существует никаких сновидений с бочками и банками, заполненными мочой и рвотой. Пересказал бы кто-то хотя бы пару сновидений Николь, и они изменили бы свое мнение, так? В лучшем случае это эротика, но только финал этих сновидений почему-то вызывает тошноту. — Мы прожили здоровую и счастливую жизнь, — сказал Людвиг, — а молодежь нынче не та. Только наркотиками себя травят. О Боже, старик все-таки упомянул молодых. Но вот только по его версии во всех молодежных проблемах со здоровьем виноваты только наркотики. Рвоты, токсикология? Да вы просто приняли какие-то чертовы наркотики, которые организм не принимает. Убийства, насилие? Да они скорее всего находились под влиянием наркотиков. И не важно, кто и как создал этот бизнес, даже этот хренов банк. Как будто нельзя просто так взять чистого, невинного ребенка и изнасиловать его. А жертвы насилия, вроде Карлы или Кристины считают, что они в центре внимания. Женщины или мужчины, похожие на Николь возмущались бы, почему про проблемы желудка никто не пишет. Каждый считает себя в центре, только и всего. Пожилые люди ничем не отличаются от тех же феминисток, жертв насилия, да вообще от кого-либо другого. Все это помножено на стереотипы, которые культивируют уважение к ним, хотя бы потому, что эти люди могут быть чьими-то родителями. Женщина с проблемой анорексии, например, может не захотеть обсуждать анорексию с мужчиной, также и старики могут не захотеть общаться с нестариками. Только насчет анорексии нет никаких положительных стереотипов, в этом и отличие от стариков. Николь не хотела ничего доказывать старикам. Какую бы они точку зрения не разделяли, лучше успокоить их нервы, а не напрягать. Но где-то внутри она все равно была зла на эти стереотипы: болезни только у стариков, а все болезни молодых только от наркомании. Эти люди не поймут, пока их дети не окажутся какими-нибудь больными, но не наркоманами.