С'est dangereux

ГЛАВА III Они не пользовались услугами никаких сиделок, с Михаэлем сидели сами. Получив оплачиваемый отпуск, Николь часто подносила воду. Ее нужно было медленно наливать в левый уголок рта, практически каплями, иначе он быстро задыхался. Михаэль ничего кроме хриплого немецкого «Wasser» (вода) не говорил. В это же время Николь активно пользовалась Интернетом, и нет, вовсе не для того, чтобы найти хоспис, дом престарелых, который бы принимал таких пациентов. Ей нужно знать, как и каким образом они могут повредить машину Крёгера, чтобы он попал в аварию якобы случайно; какие медикаменты они могут использовать для его усыпления. Она также прекрасно понимала, что эти методы могут быть применены и к ней самой. Николь не была автомехаником, но кое-что начала понимать. За какие-то дни она прочла очень много, и это лишь часть методов, которыми они могут воспользоваться для того, чтобы убрать «националиста Флаке». Николь наивно полагала, что хоть на момент заболевания Михаэля ей дадут покой. Нет, никто не даст, все будут даже использовать эту ситуацию для своей выгоды. Утром — перевернуть и вытереть влажными салфетками, днем — пассивно подавать воду, вкупе с просмотром Интернета в другой комнате. Вечером Николь имела почти часовые разговоры с Флаке Крёгером о предателях внутри компании, о том, какие шаги они предпримут или могут предпринять против них. Она рассказала о визите Май к ней домой, о разговоре на лавочке, об использовании поддельного удостоверения лейтенанта полиции, о двух неназванных людях в совете директоров. Наконец о том, что Флаке в скором времени, так или иначе, подставят. — Николь, я советую тебе поменять замки в квартире. Сегодня в три часа утра я проснулся и услышал какой-то шорох. Их люди что-то у меня искали, но когда я поднялся, они уже закрыли двери и ушли. — У тебя ничего не украли. Тебе пытаются подложить наркотики. Кокаин. — Я даже не знаю, как он выглядит. — Белый, рассыпчатый, похож на муку. Имеет резкий запах, но я точно не знаю. Может храниться в контейнере, спичечном коробке и любой другой закрытой упаковке, в особенности плотно закрытой. Осторожно, может лежать в твоем чемодане или рабочей сумке, они хотят, чтобы ты взял его на работу. Проверь все предметы, которые покажутся тебе неизвестными. — Хорошо, я проверю. Как от него избавиться? — Отвези куда-нибудь на городскую свалку поздно ночью. У тебя не должно быть свидетелей, никто не должен видеть, что ты выбросил. — Тем временем, в моем доме поселился замечательный сосед, — сказала Николь с воодушевлением. — В смысле? — Да сегодня утром Май даже протереть Михаэля не дала мне спокойно. Позвонила по сотовому, предлагает пари. Ты мне, говорит, дай возможность плюнуть в Михаэля второй раз, а я тебе скажу имена. Какой человек из совета директоров «Висты» продался. — И ты ей так поверишь? Может, она сама не знает, зато твои замки на входной двери ей будут куда интереснее. Они нас обворовывают: меня без спроса, тебя с полусогласия. Не верь ей. — Не буду, — сказала Николь спокойно, но не была уверена в том, что Май рассказала все. Нужно было просто перезвонить ей, и сказать, что она согласна, но Николь нужны доказательства: часть информации. — Знаешь, Флаке, ты на машине с какой максималкой проезжаешь? — А зачем тебе это? — Да просто, хочу знать. — Не более пятидесяти километров в час. Как будто в городе с его пробками вообще можно гнать. — Тебе приходится ездить из города в город? — Нет, я лучше куплю билет на самолет. Николь читала дюжину автомобильных сайтов, часть по-немецки, часть по-французски, а часть вообще по-шведски. Самой уязвимой деталью был слив тормозной жидкости, это не влияет на торможение на незначительных скоростях, но могло бы привести к отказу тормозов на большой скорости, на шоссе. Однако, когда Михаэль еще был жив, он сказал ей, что по мнению полиции она заснула за рулем, и это означает, что данную неполадку они не подстраивали. Но они «меняют почерк», стараются не повторяться. Кто знает, что они придумают. Судя по тому, что они пытались подкинуть Флаке наркотики, они очевидно, пока не выбрали вандализм, связанный с автомобилем. Николь набрала номер Май, уже внесенный в ее телефонную книгу. Она требовала доказательств. — Ну, так ты согласилась? — Линдер была настолько наглой, что даже не сказала «алло». — Подумываю, могу согласиться, — Николь морочила ей голову, надеясь, что она поверит. — Но мне нужны доказательства. Смотри, мы с тобой обе в игре. Я долгое время знала, что Пьер по каким-то причинам против Михаэля, потом фиктивно вышла за него, и узнала, его преследовала какая-то компания Scenario of the Beauty. Но о тебе я узнала только недавно, что ты руководишь Пьером и подводишь его к «Висте». Где гарантия, что ты знаешь имя этого директора? Мне нужны доказательства. Я не позволяю плевать в лицо моего больного мужа кому попало. — Хорошо. Прямо сейчас, я могу озвучить тебе один, любой, но один, факт о взаимоотношении директоров. Если хочешь услышать имя, я должна плюнуть в его рожу второй раз. Чем тебе не доказательство? — Ладно, устраивает. Расскажи мне о достижении этого человека в компании. Почему он так долго держится в холдинге, что его нелояльность не замечают, если даже не сказать, что не хотят замечать? — Совет директоров уже раза три или четыре хотели менять. Хотели увидеть новых лиц, привнести творчество в бизнес-процессы. Этот человек был активным критиком всех таких попыток поменять руководство компании. Особенность была в том, что он приближенный самого Флаке и Михаэля, стало быть, компанию возглавляют те же лица, но меняются некоторые отдельные люди. Он говорил, что команда слишком хорошо сложилась, и ее не нужно менять. Флаке и Михаэль, в свое время считали, что он был прав. Свою собственную нелояльность он тщательно скрывал. Еще он кучу миллионов отдал на всевозможного рода благотворительность, поэтому никто, никогда не поверит, что нелоялен именно он. — Как его зовут? Могу ли я ему позвонить? — А за это, милочка, я должна еще раз плюнуть в лицо твоему Михаэлю. Еще один плевок — и я отвечаю на любой твой вопрос, может быть на несколько вопросов. — Я подумаю, — сказала Николь, сдержавшись от ответа, типа «иди к черту». Май Линдер слишком ценная прохвостка, которая слишком много знает, чтобы ее так просто терять. Повесив трубку, Николь стала думать, выбирать ли ей добрую сторону, или злую. Она могла бы сотрудничать с Флаке и выбрать добрую сторону, сообщив, что после заболевания Михаэля весь совет директоров должен быть заменен. Они никогда не найдут нелояльного директора, учитывая, что он маскирует свою ненависть к Михаэлю и Флаке все эти годы, и даже финансирует благотворительность. Николь также могла бы выпросить имя и номер телефона этого директора, но здесь сложнее. Она могла бы выдвинуться на пост генерального директора холдинга, и сделать то, что хочет «мистер икс», но при этом Флаке исчезнет. В лучшем случае, он будет вынужден уехать куда-нибудь в Австрию, и никогда не появляться в Германии, в худшем его убьют или посадят в тюрьму — способ эти люди найдут всегда. Она могла бы также сделать часть того, что хочет он, а в части отказать. Например, что теперь она стала директором, и ей нужно подчиняться, а не командовать, как он раньше делал. Но у нее нет гарантий, что сотрудничая с мистером икс частично, ее просто не убьют. Флаке можно было бы просто помочь уехать в Австрию, ведь эти люди не остановятся до тех пор, пока не сделают то, что желают сделать. Где-то из глубин своего сердца, Николь предложила сама себе еще один вариант. Конечно, не самоубийство, это было бы просто глупо, вариант лучше. Она связывается с Май и говорит, что готова услышать ее информацию за плевок Михаэлю в лицо. Предварительно приходит Флаке и прячется в другой комнате так, чтобы был не виден. Как только она подходит к Михаэлю, быстро появляется он и накидывает на ее глаза какую-нибудь повязку с кляпом. Потом они долго и тщательно ее допрашивают без всяких плевков в другой комнате. Май сказала бы и имя, и телефон, и должность этого директора, и название благотворительного фонда, где он широко известен, лишь бы ее отпустили. Вкупе с именем его дружка, более лояльного к Флаке, из-за которого он пока колеблется и медлит. Она не сообщила бы Пьеру или этому директору, ведь он просто застрелил бы ее за слив информации, решив, что она на другой стороне, а Флаке просто заплатил ей больше и сразу. Но сам Флаке может отказаться. Он может сказать, что слишком добрый, чтобы пытать женщину. И не важно, что она психопатка, только похожая на женщину. Сама Николь чувствовала, что она ненавидит мужчин. Ее кто-то обидел: хорошо и надолго. Может быть и не сам Михаэль, а например, отец, опекун, дед, племянник, кто угодно и он сейчас умер. Теперь она ненавидит мужчин, как уверена Николь, настолько, что если бы Май знала, что ее не посадят в тюрьму и не накажут, она бы запросто отрезала кому-нибудь член. Май не изменится либо пока сама куда-нибудь не попадет, или ее не убьют; либо пока не умрет своей смертью. Флаке позвонил и сказал, что она была права. — Николь, я обнаружил странный спичечный коробок в своем портфеле. Ты сказала, что вещество сильно пахучее, я не открывал его. Около 23:00 я отвез его на свалку без свидетелей. Думаю, мне пытались подкинуть наркотики, чтобы потом передать дело полиции и под шумок убрать из «Висты». — Ты уверен, что за тобой никто не следил? Кто-нибудь ехал сзади все время, останавливаясь там же, где и твоя машина? — Я был осторожен. Думаю, что слежки не было. — Найди автомеханика, чтобы тебе машину проверял ежедневно. У меня есть информация, что они хотят что-то с ней сделать. Вылить тормозную жидкость, моторное масло, чтобы ты попал куда-нибудь по дороге, якобы несчастный случай. — Сделаю, Николь. — Если еще раз увидишь что-нибудь похожее на подложенный наркотик, никогда не открывай. Наркотики можно принять даже если находится рядом с ними, через дыхательную систему. Они бы нашли их в крови, обклеветав тебя и в хранении, и в употреблении. Николь все-таки решилась позвонить Май. Она вспомнила кое-какой французский сериал: — По каким правилам мы играем? — женщина-оперативница спросила напарника. — По своим, — ответил он. Она хотела предъявить Май Линдер свое собственное условие. Николь разрешит плюнуть в лицо мужу-инвалиду, но с одним условием: Май попробует ее чай. — Соглашайся, Май. Тем более, после чая у тебя будет больше слюны, чем обычно. Я же помочь тебе хочу сделать твою работу. — Ладно, идет. А какой, кстати, чай? — Холодный, черный. Не обсуждается. — Думаю, мы договорились. Естественно, Николь не была заинтересована пускать эту Май в свою квартиру просто так. Она заплатит. В холле квартиры висела аптечка такая, белая. Нико́ уже ее открывала, мама не поняла, зачем именно. — Ты искала таблетки для умерщвления себя? — последняя время Николь нервничала, говорила о самоубийстве в связи с «разваленной жизнью», поэтому у нее была такая интерпретация. — Их там нет. — Почему именно их? — спросила дочь, не став продолжать этот разговор. Перед сном она ликовала: да, она сыграла даже чертовы суицидальные эмоции, лишь бы мама не догадалась о настоящих причинах открытия аптечки. Она хотела измельчить и подсыпать Май мочегонные капсулы, к тому же понижающие давление. Эта идиотка, которая влезла в ее семью, должна заплатить. Николь проверяла все сайты с причинами об обмороке, чтобы вообще купить что-нибудь вырубающее. Но говорилось только о тяжелых металлах, серьезных медицинских состояниях, вроде стенокардии. Ничего из этого не подходит: никто же не будет писать названия ядов. Но она была довольна и этим: Май должна, просто обязана заплатить, и если она заплатит таким образом, то можно и так. Николь готовилась тщательно: выбрала один спичечный коробок (их всего было восемь, и они хранились не в слишком заметном месте, так что мама уж точно не заметит, что исчез один), спустила спички в раковину (в мусорные пакеты иногда заглядывает Бернарда или Марго, если что-нибудь кладет). Одна спичка застряла, и она пробила ее другой, из используемой пачки. Затем она выбрала один из тайников в неприметном углу за системным блоком, который вообще не просматривается. Положив туда для теста кусок отрезанного замороженного мяса в спичечном коробке, она поняла, что этот тайник не надежен. Слишком пыльно: коробка покрылась таким слоем цветной, фиолетовой пыли от матраца, был вид, как будто ее полгода не вынимали. Николь спрятала коробок между трубами в ванной комнате. Никто из его обнаружить не смог, видимо потому что не часто вы думаете, что между трубами что-то спрятано. Первая попытка залезть в аптечку (просто чтобы посмотреть лежащие там коробки) была неудачной в том плане, что мама обязательно запоминает, что коробки лежат не в том месте, и не в определенном порядке. Точно также Марго помнила, где лежит ключ от аптечки, и что его вообще перекладывали. Николь доставала ампулы осторожно: она фотографировало расположение ключа от аптечки, фотографировала расположение коробок лекарств, а потом возвращала все точно по фотографии. Марго больше ни разу не сказала, что аптечку в принципе кто-то открывал. Оставалось назначить день встречи с Май, а потом заставить эту дуру заплатить, пусть и ценой очередного плевка в голову больного Михаэля. Но когда она получит имя главного директора, который устроил все это дерьмо, то она станет фактически неуязвима и будет диктовать свои условия обоим сторонам: как этому мистеру икс, кем бы он не был, так и Флаке. Николь уже открыла аптечку, достала две капсулы, разрезала их ножом, спустила капсулы в ту же раковину, и начинила свой спичечный коробок, спрятанный с обратной стороны труб ванной комнаты. Там она устроила незаметный лоток. ГЛАВА IV На следующий день в ее квартиру пришла Май Линдер, плюнула в лицо Мишеля один раз, затем честно назвала имя и фамилию человека из совета директоров «Висты», на которого работает сама. Маркус Родригез, 45 лет. Он руководит операцией по захвату холдинга. Флаке Крёгер уже неделю назначен временно исполняющим обязанности генерального директора, но он думает, что это ненадолго. Николь решает позвонить ему, тщательно продумывая свой образ и первые слова. — Николь Грать-Шнайга. Жена Михаэля Шнайга. Банк Морале́. Отдел по захвату холдинга «Виста». Мой реферал Май Линдер. — Что ж, неплохо. Узнаю. И чем мне может помочь жена? — Я знаю кое-что, о чем не догадывается Май Линдер. Флаке Крёгер у меня на крючке. Он слишком крут для того, чтобы его можно было спалить такими примитивными приемами, как подкладывание наркотиков в его арендуемую квартиру. Я знаю, как его достать, как подобрать ключик специально для него. — Сколько стоят твои услуги? Где гарантия, что не возникнет проблем с законом? — Гарантий никаких нет, но если дело пройдет как надо, так оно и будет, обещаю. Моя цена — около десяти миллионов евро, с декларацией налогов. Я оказываю консультационно-экономические услуги. Назначь мне встречу и я сообщу детали. — Ты знаешь такой ресторан «Zurück in die Zukunft»? — Где это? — Западная часть Берлина. — Я живу как раз на севере. — Вот и хорошо, будет повод изучить карту города, ты же наверняка у нас недавно работаешь, верно? Встретимся в «Цурюке», там одни немцы, но там очень громко крутят музыку. Заодно и поужинаем. — Когда и во сколько? — Завтра, в семь вечера. — Хорошо, идет. Николь работала в Берлине уже больше двух лет, это было не совсем так, как он ожидал. Но она хорошо не знала большой город, посещая только те улицы, районы, парки, рестораны, которые находились недалеко от нее. Она совсем терялась в Берлине и не знала его как местный житель, а уж Маркус, несмотря на испанское имя, уж точно казался местным. Он говорил на немецком языке без какого-либо иностранного акцента, так что Николь не была уверена в том, что это его реальное имя. Скорее, он выбрал этот псевдоним на случай проведения операции (Май Линдер сказала ей, что он сам хотел убрать Флаке Крёгера и занять тот же пост в холдинге). Май пришла на следующий день, позвонив утром в ее квартиру, сразу же после того, как Николь с Марго снова обмыли больного Михаэля. Подоспев к двери и посмотрев через глазок, Грать наблюдала прямо картину маслом: на пороге стоит Май Линдер, рукой зажимает промежность, и кажется, она мочится прямо на ее порог, причем в одежде. Николь сама не знает, почему, но кажется, ее мочегонный препарат, тайно поданный Линдер в чае начал действовать только через день. Странно, она сама читала в Интернете, что период выведения практически любой химии из организма не превышает суток. Видимо, препарат сбил какие-то существующие в ее организме ритмы мочеиспускания, передвинув их. Она открыла ей дверь. Май слегка пританцовывала, двумя руками зажимая ноги. — Можно воспользоваться твоим туалетом? — спросила она. — Перед дорогой сходить не судьба? — передразнила Николь с характерной интонацией. — Да я что-то прямо сейчас захотела. Эта инфекция какая-то походу, может цистит. — Ладно, иди. Что ж, если Николь хотела унизить Май, она это получила. Как будто плевки в ее мужа-инвалида в обмен на какую-то информацию сильно лучше ее наказания. Николь не просто хотела ее унизить, она считала, что та обязана быть униженной за отрицательное отношение к человеку, даже если он уже инвалид. Линдер все никак не могла смириться с тем, что потеряла сверхприбыли от его книги про собственную жену. Когда те добродушные санитары занесли Михаэля и положили его на диван, Николь чувствовала небольшой запах мочи. Ей вспомнилась старая история из ее прошлого, и нет, даже не обстрел покрышек в городе с Але́ном, когда того и убили. Она вспомнила, что когда возвращалась от Си́мона, еще до того, как ее начнут искать, и в итоге опять будут ругать соседа, прошла мимо той веселящейся компании молодых людей, куривших одну или две сигареты. Такой же, или эквивалентный, «небольшой» запах мочи исходил от них. Кажется, они это сделали где-то на лестнице. Возможно, именно поэтому она не захотела к ним присоединиться, даже несмотря на то, что в принципе курила. Николь за это время поняла: не все, что пахнет одинаково, действительно ужасно. Этим молодым людям не хватает хорошего воспитания, чтобы они не засирали подъезды, и их не следует сравнивать с инвалидами. Этот же небольшой запах сейчас шел от Май Линдер, даже после того, как она вышла из туалета. Но она была в черных спортивных штанах, и каких-либо пятен было незаметно. — Май, — сказала Николь. — Что? — Ну, ты это уже сделала, понимаешь. Я не знаю, зачем тебе сейчас снова плевать в лицо Михаэля? — Да потому, что в него надо плевать, пока он не умрет. Он это заслужил! — Это наша квартира, и для тебя действуют мои правила. Если ты это сделала туда, это эквивалентно тому, как если бы ты плюнула в его лицо двадцать раз. Какая разница, вода сверху льется или снизу: это все равно вода. И ты должна сообщить мне двадцать фактов о любых лицах, которые меня интересуют. — Да меня просто тошнит от твоих двусмысленных намеков, — громко истерила Май. — Если ты хочешь сказать, что я обдудолилась, то и скажи. — А во Франции не все это говорят. Это слишком грубо. А вот «дела делают» все. Я не уверена, есть ли подходящее слово в немецком языке, — Николь чуть не засмеялась. Она приложила ладонь правой руки к губам, чтобы подавить смешок. Ей казалось, что если Май это поймет, она кинется в драку. — Но если тебе так проще, то скажу. Обдудолилась ты, Май, да и только. — Чертова инфекция, — выругалась она. — Ладно, задавай вопросы. Я скажу все, что знаю. И плевать в его лицо сегодня не буду. — Если ты не ответишь на все двадцать вопросов, то они в силе завтра, и все остальные дни. Маркус Родригез — это псевдоним? — Да. — Он житель Германии? Национальность та же? — Да, он родился в Берлине, знает английский, поэтому понятно, почему он связывается со мной. — Каким образом я его узнаю? — Он маленький, невысокий, но стройный. По крайней мере, нет впечатления, что он плохо питается, — она подумала о Симо́не Макроби́, профиль примерно тот же, но не такой худой. — Обрати внимание, у него есть особая примета: он посидел в 39 лет. Сейчас ему 45, и ты этого старичка узнаешь запросто: у него полностью отсутствуют морщины на лице. Может быть небольшая небритость, такая же, седая. Николь охватила грусть, ведь когда она встретила Мишеля еще с той идиотской шуткой про то, что его голова похожа на спутниковую тарелку (голова Мишеля была эллипсоидной, и немного вытянутой), он тоже выглядел седым, но почти без морщин. Видимо, хорошо питался и следил за собой, но приступ инсульта все испортил. Отвратительные куски кожи на шее, обоих руках и груди. Это напоминает даже не гусиную кожу от приема воды, а скорее очень старое и ветхое дерево. Дыхание его было хриплым и громким, если поднять одеяло, легкие находятся почти снаружи. Словно его инсульт разрушил существенный слой кожи. Он казался таким хрупким, что ему легко можно было нанести большие увечья даже небольшим порезом. Еще и плевать в его лицо? Май в своем уме? Она старалась ничего не показать Май, ведь любая слабость Николь может быть использована против нее самой. Грать-Шнайга долбила и долбила ее вопросами, стараясь выбрать самое главное, и она уже израсходовала все двадцать вопросов. За двадцать первый Май в очередной раз требовала разрешить ей плюнуть в лицо Михаэля, но Николь отказала, сославшись на количество вылитой воды из организма Май. — Завтра плюнешь, — она сказала ей это нейтрально, ибо Май не должна догадаться, что завтра она ее просто не пустит на порог квартиры. Наконец, Май Линдер ушла, и в этот день не беспокоила ее. Вечером Николь села на такси и сказала, что ей нужно добраться до «Zurück in die Zukunft». Она не решилась брать машину, подаренную Михаэлем. Грать-Шнайга не питала особых иллюзий, что ее проблема разрешиться, но, в конце концов, встреча все равно будет полезной. Снаружи ресторана светились яркие неоновые буквы в футуристическом шрифте. Zurück in die Zukunft Очевидно, ресторан был оформлен довольно добротно, строго в одной стилистике, ведь его название переводилось с немецкого как «Назад в будущее». Интерьер был отделан серой кафельной плиткой, блестящей, как новая посуда, с такими же столиками. Николь искала своего гостя среди седых посетителей, полагая, что он уже здесь. Но потом она села за пустой столик, полагая, что она личность довольно известная, из Франции ведь приехала, не откуда-нибудь, и ее узнают саму. На столике она увидела небольшую табличку с надписью: «Запрещается приносить свои продукты. Столики предназначены только для посетителей Zurück in die Zukunft.» Шрифт в названии ресторана был выделен особенно, сразу видно, что о стиле эти люди думают постоянно. Электронная музыка, как правило Techno, Industrial, звучала громко, заметно, но не навязчиво. Разговаривать можно было комфортно. Посмотрев напротив она заметила какого-то толстого человека, который смотрел ей в глаза, кажется, с недобрыми намерениями, или по крайней мере, Николь так показалось. Очень быстро она поняла, что особенность ресторана: отсутствие официантов. Необходимо самому подойти к столику с барменом и поварами, и сделать заказ. Кажется, толстяк плохо смотрел на нее, потому что она ничего не заказала. Но он и сам сидел, пулясь в сотовый телефон, просматривая какие-то сайты. Через полчаса появился Родригез. — Вы — Николь Грать? — спросил он, назвав ее прошлую фамилию. — Да, это я, но я еще хуже, чем она. Меня прислали на замену. — Неплохое начало, — сказал он. — Что вам принести? — Что-нибудь без алкоголя. — Здесь есть такие вкусные шоколадные суфле. Желаете попробовать? — Да, я люблю хороший шоколад, но вижу его редко. Наконец, он вернулся. Родригез был в коричневом пиджаке, маленький, лицо без морщин, седой, с треугольной бородой. Его голос казался немного более молодым, чем его внешний вид. Они принялись за разговор. Он принес ей девять шоколадных суфле, сам имел не более трех, и два горячих черных чая на каждого. — С чего начнем? — спросила Николь первой. — С нашего плана, или с оплаты? — Для начала, я бы хотел обсудить вопрос цены, — говорил Родригез тенором. — Какие интересы удовлетворяет сумма в десять миллионов евро? Она сняла с глаз свои солнцезащитные очки. Он увидел ее синие глаза: — Николь, у тебя глаза моей дочери. Ей тринадцать лет. Затем она взяла ладонь левой руки, преподнесла ее к левому глазу, и вытащив из ладони указательный палец с силой вонзила себе чуть левее переносицы. Из левого глаза побежала ярко-красная кровь. — Что происходит? У тебя спрятана булавка или шило в ладоне? — Когда-то мой первый муж размазал мне осколки бокала по лицу, — интонация ее голоса не изменилось, как будто Николь делает это уже не первый раз. — Это было в ссоре. Уже несколько лет я пытаюсь заработать очень большие деньги на пластическую операцию по их удалению, — она протерла окровавленную часть переносицы и века салфетками, предназначенными для еды, потом продолжила свой рассказ. — Это ненормально, и неправильно. Это ужасно. И мое лицо, и то, что я делала. Да, я преследовала Мишеля во Франции по заказу Мораль. Я помогла убрать его дочку в результате чего она попала в аварию. Я даже вышла за него замуж фиктивно, здесь в Германии, но мне нужны деньги. Мне должны заплатить за пластическую операцию по извлечению осколков. Родригез рассказал, почему он не уважает Флаке и Михаэля. Май Линдер не говорила ей о последнем. Помимо привычного конфликта в лице Родригеза — пресс-секретаря холдинга, который почти все знает о компании, но которого никогда не выдвинут на руководящую должность, добавились оценочные категории двух лиц. Про то, что дед, или прадед (это уже не важно) того же Флаке — националист, она узнала еще кое-что. Михаэль в свои лучшие годы, еще до заболевания, делал ряд кое-каких спорных высказываний. Он говорил, что девятое мая — день освобождения от нацистов — не следует отмечать среднему немцу вообще. Здесь Николь и узнала «другую Германию», которая существует и знакома местному жителю, но не про нее не пишут и не говорят. Те немцы, которые являлись евреями по национальности, обычно гордятся этим праздником. Другие, которые являются арийцами, считают, что этот праздник — день национального унижения среднестатистического немца. Этот праздник придумали точно такие же нечистые люди, прежде всего СССР, для того, чтобы уничтожить моральный облик немца. Михаэль придерживался второй точки зрения. Николь уже окончательно понимала, за что он поплатился своей дочерью, а сама Николь — своими французскими квартирами. Она прекрасно понимала, что их взорвал Родригез, не кто-то еще. — Ну, не лежала его душа к этому празднику. Не хотел он его отмечать, если его спрашивали — у него была собственная позиция, и он ее отстаивал, — говорила Николь. — Он что, запрещал отмечать этот праздник другим людям, вроде вас? — Михаэль, предположительно, оправдывал своего дружка Флаке, у которого вообще родственники были националистами. Флаке умен, он не будет говорить открыто. А этот говорил. — Вы хотите сказать, что Флаке и Михаэль были современными националистами? Но это невозможно. Они просто не имели достаточного времени, — Родригез договорился с Николь все «плохие» темы, в том числе планируемые преступные схемы, обсуждать в прошедшем времени. — Милочка, ты до конца не понимаешь, я ведь пресс-секретарь холдинга и мне известно больше. Однажды Флаке прямо со своего рабочего компьютера открыл немецкоязычную «Википедию» на статье про жест «Хай Гитлер!». Если Флаке не симпатизировал националистам, зачем эту статья? — Поздравляю! У вас была куча времени для того, чтобы отстранить эту парочку и поймать их на горячем, но вы не воспользовались этим! — Заметил только я. Пресс-секретарь ничего не решает, компанией управляли Михаэль и Флаке. — Сделали бы фотографию, на телефон или обычный фотоаппарат, предъявили бы доказательство на собрании акционеров. — Да я уже предлагал варианты в развитии компании! Пока эта парочка правила, они меня не слушали. Против их надо было идти их же методами. — Через какое-то время один националист заболел, а другого убили, — Николь говорила о вероятных событиях в прошедшем времени, как и было оговорено. — Почему арестованная группа не захотела договориться с покойным Флаке? — Арестанты не хотели, чтобы Флаке занимал тот же пост в той же компании. Они считали, что Флаке вышел из доверия, а потом убрали его, чтобы взять компанию на себя. — Они могли бы не убивать Флаке, если бы он уехал в другую страну, и не появлялся в Берлине? Они, прежде всего, хотели не его смерти, а чтобы он не попадался им на глаза. — Если бы Флаке был чуть умнее, то да. Но Флаке вряд ли бы уехал. Он скорее остался бы в Берлине. Николь сняла свои солнцезащитные очки, ладонью левой руки она чесала где-то чуть выше носа. — Да ты не чеши, иначе опять пойдет. — Все нормально, Родригез, это прыщ какой-то, а не осколок. Она съела шесть шоколадных суфле, размером с зефир. Еще три суфле Николь хотела взять себе домой. Черный чай казался вроде и остывшим, но по-прежнему обжигал горло и часть гортани. В ее левом глазе чувствовалась жесткость от засохшей крови. — Я понимаю, ты не хочешь обсуждать вопросы истории в ресторане, — подмигнул Родригез. — Надо бы тебе посетить мой дом. С дочкой знакомиться необязательно. Расскажешь мне про Флаке. Как он умер.