С'est dangereux

ГЛАВА VII Михаэль умер уже на второй неделе. Рядом были Бернарда, Марго и даже Моника. Он звал какую-то маму на немецком языке, уже три или четыре дня. И продолжал звать перед смертью. Он еще что-то сказал, Марго сама не поняла, но кажется, он говорил, что переходит в другой мир. Николь этого не слышала: когда он разговаривал было слишком поздно. В тот вечер, когда он умер, было примерно девятнадцать часов. Михаэль перестал дышать, но его сердце работало, рот был открыт. Затем он издал какой-то страшный вопль, сильно напугавший Марго и Бернарду, хотя Моника никак не отреагировала. После этого, он умер. Днем до этого, Марго вызвала священника. Кто-то во французском квартале для иммигрантов в Германии посоветовал ей на родном языке. Священника она позвала немецкого. Он пытался совершить обряд покаяния, но Михаэль не отвечал и не реагировал. Позже врачи сказали, что он был в коме. В итоге священник просто простил все грехи. Минут за десять до того, как священник пришел, в квартиру пробралась давно известная подруга по имени Май Линдер. Она ссылалась на то, что уже ушла от какой-то подруги, живущей неподалеку, и ее желудок прихватило, при этом она не захотела возвращаться и стучать к ней только ради унитаза. Ссылаясь на то, что если Николь сейчас не откроет, она навалит кучу дерьма в коридоре, та ее все-таки пустила, хотя в реальности проблем с кишечником сомневалась. Сама Николь не могла знать, не применила ли она слабительное по-настоящему, возможно ее дыхание в чужом туалете в прошлый раз было только репетицией? Она дулась минут тридцать или сорок, пока священник не вышел из комнаты Михаэля. Марго закрыла дверь комнаты, чтобы священник не слушал, хотя он игнорировал все, что не касалось его службы. Выйдя из туалета и поняв, что священник ушел, после его ухода дверь к Михаэлю закрыта, возможно и на ключ, Май в очередной раз пожаловалась на запор и стала одевать куртку. — У меня запор, но такая жадина, как ты, все равно мне ничего не даст. Ни лекарств, ни денег. — Кто-то говорил за дверью, что щас чуть не обделается, — издевалась над ней Николь с ехидным смешком, но она этого заслуживала. — Ладно, без шуток, если у тебя запор, я тебе могу посоветовать один медикамент, но ты купишь его сама. — Какой медикамент? — Слабительное от запора. — Откуда я знаю, от запора оно или нет? Ты не врач, Николь, ты самозванка. Сразу заметен голос человека якобы страдающего запором. Она бы спросила название, а не начала бы показывать сомнения. Николь сама не понимала: Май же актриса, она должна, нет, просто обязана уметь изображать эмоции, всевозможные состояния. Но она палила саму себя своими собственными словами, обвиняя Николь она выдавала свои планы. В день когда Михаэль окончательно умер, Май позвонила в квартиру, но на этот раз не использовала унитазную тему, якобы она хочет всего лишь попить чаю «в знак давней дружбы». Николь думала: «Да нет между нами никакой дружбы, выход его книги о жене просто обрезал твои доходы из Scenario of the Beauty, ты призналась в этом один раз, и то, сквозь зубы. Ты здесь только для того, чтобы плюнуть в его рожу, пользуясь женской добротой». Она терпела ее только потому, что она связана с Банком Мораль, с Пьером Мораль, и с так называемым Маркусом Родригезом, кем он не был по настоящему имени. Возбуждение всяких уголовных дел, привлечение общественности или журналистов было бы чревато тем, что они могут убить либо саму Николь, либо ее семью, либо сделать так, что она станет персоной нон-грата уже в Германии. Грать сначала не пустила ее, ссылаясь на то, что сахар на кухне якобы закончился, а его запас хранится на балконе, но Николь знала, что это означает на самом деле. Она пошла в туалет, и достала оттуда спичечный коробок, предварительно начиненный белым с виду порошком, извлеченный из разбитой медицинской капсулы. Мочегонное + понижатель давления. Николь не была мазохисткой, ее не интересовало чужое грязное белье. Второе свойство медикамента было интереснее первого, ведь порошок способен вызвать вялость, забывчивость, повышение частоты опечаток при наборе на клавиатуре или ухудшение почерка. Понижатель давления потенциально запрещает право вождения, но Николь знала: у Май нет машины, она не водит. Остается гадать, сколько же реальных ДТП по всему миру спровоцировано подложенными медикаментами такого типа. Николь приготовила чай, положила заварку, сахар и белый порошок из спичечного коробка. Коробок, кстати, выглядел не совсем обычно: его нужно отличать от простого. Его первая сторона была раскрашена темно-синим маркером, а задняя — темно-красным. По центру нанесен крест черным маркером, что может говорить о религиозных мотивах. Готовя этот спичечный коробок впервые, в том числе его дизайн, она закрыла дверь в зале. Марго, Бернарда или Моника могли ее заметить, но не стали стучать в комнату. Привычки что-то мастерить или рисовать у нее не было, спичечный коробок она взяла без спроса из не самой просматриваемой тумбы, поэтому они не заметили его пропажу. Поскольку он еще и самые заметные цвета имел, ей нужно было его прятать очень надежно. Его обнаружение грозило уголовным делом, и Бог только знает, чем еще. Николь никогда не пошла бы на вред, если бы знала, что возможен диалог. Но диалога, очевидно, не будет. Май все отрицала, она говорила перед Марго, что это у Николь были причины плевать в его лицо. Еще у Май была другая особенность, обусловившая эту ситуацию: она была ужасно болтливой до своих болезней. С учетом этого качества, Май, наверно, сама не понимала, почему Николь не верит в ее бред про заболевание кишечника. На лавочке она сказала, что у нее много болезней. Сахарный диабет, какие-то камни в почках, страдает от гипертонии. Николь не была врачом, но она считала гипертоников немного агрессивными. Гипертония была у ее мамы с традиционным полицейским характером. Возможно, всякие «Николь, тебе туда нельзя» — это просто проявление заболевания. Но Марго была хотя бы своим членом семьи, Май была ей вообще не знакома. Поскольку Линдер, помимо прочего, была буквально «заряжена ненавистью» вообще к миру, и к Михаэлю в частности, выбор метода не заставил себя долго ждать. Выпив этот чай с белым порошком — понижателем давления, Май Линдер поблагодарила ее за угощение и ушла. Эта благодарность казалась Николь абсурдной, не исключено, что она носила «игровой характер». Когда Николь выносила мусор, она застала Май в лифте, причем он стоял на том же этаже, где и жила Николь. — Что ты здесь делаешь? — она спросила Май. — Ничего. Просто так. Николь поняла, что это все действие порошка, который она приняла. Она просто залипла на одном месте, и свои собственные действия ей даже не показались нелогичными. Не хватало еще, чтобы она обгадила лифт. — Я спущусь на первый этаж. Можешь идти куда хочешь, но выметайся из лифта. — Поняла. Интересно, видел ли ее кто-нибудь залипшей, кроме самой Николь. — Ты с кем живешь, Май? Одна или в семье? — У меня есть взрослая дочка, но она и знать обо мне не хочет. Я вообще сама по себе и сама для себя. Николь почувствовала облегчение, узнав, что кроме себя самой, спровоцированную тупость Май по дороге никто не узнал и не увидел. У нее была собственная фраза, которую она произносила про себя либо в непредвиденных ситуациях, либо просто перед очень сложной проблемой (типа той стоматологической клиники или странного мебельного магазина). Она имела такой вид: «созывайте экспертов». Николь произнесла ее перед сном в тот день, когда Май первый раз плюнула в лицо парализованного мужа. Когда она проснется, она обязательно изучит противопоказания и другую сводку по этому медикаменту. Она не разрешит ей плюнуть второй раз просто так. Мышление Май просто нужно замедлить, но она не должна пострадать смертельно. Она даже спросила врача-медика в социальных сетях, одну ее хорошую подругу, и сама удивилась, почему та не посоветовала обратиться к врачу, а спрашивает именно ее совета. В следующий раз, уже после первого плевка Николь навязала ей выпить чай, даже пошутив про «количество слюны». В этот же день, когда он умер, около 23:00, дверь была открыта. Ожидали судебных медиков, которые должны определить некриминальный характер смерти. Все были на кухне. Май тихо открыла дверь и пошла, Николь успела ее заметить, но пыталась притвориться, что план Май все еще работает (помня о том, как это делают сотрудники банков в «сомнительных сделках»). Май плюнула в лицо Михаэля, на этот раз трупу, открыв дверь его спальни, быстро хотела выйти, она не сняла даже куртку. Но ей встретилось лицо Николь, и она не захотела ей ничего объяснять. Николь зашла в спальню и протерла ее слюни уже с трупа. Когда он умер еще в 19 часов, она посвятила фонариком, пытаясь проверить реакцию зрачков. Они не расширялись: 99,9%, что он мертв. Ночью, когда она застала Май, невесть откуда взявшуюся по близости, еще и в такой час, это вызывало определенные вопросы. Не следит ли за ней Маркус Родригез, не пытается ли проверить лояльность: вдруг Николь какому-то Флаке верит больше, чем ему? Но как бы там не было, Михаэль умер. Больше никто не потревожит его покой. Однако порошок, подсыпанный в коробке из-под спичек, был только началом. Николь имела свой план по тому, как Май может отработать свой чертов «грешок». Она манипулирует ненавистью Маркуса Родригеза к прадеду Флаке — националисту, и Май Линдер — к человеку, который разорил Scenario of the Beauty. Но только ненависть она направит в нужную сторону. Если они хотят мстить, то Николь тоже будет. Маркус Родригез обязательно должен оплатить ее пластическую операцию — другого уже и не будет. Но у нее есть для него кое-что еще. Если он сможет сделать так, чтобы табачная компания «Эльдорадо» Франческо Рикардо закрылась или потерпела убытки, Николь согласилась бы убить Флаке. То есть сфальсифицировать его смерть на бумаге, вплоть до праха, который якобы ему принадлежит, а сама — тайно вывести в Андорру и сделать так, чтобы он не появлялся в бизнес-среде. У Маркуса Родригеза есть право ненавидеть прадеда Флаке. У Май Линдер есть право ненавидеть уже покойного мужа Николь. Почему Грать не имеет права кому-нибудь оборвать жизнь или бизнес также, как это делают данные люди? Она в клубе просвященных. Даже знает, в какой квартире находится кокон Родригеза. — Как тебе такое предложение? — его спросила Николь. — Вы выводите Франческо Рикардо из табачной компании «Эльдорадо», а я — сама или с помощью людей — убиваю националиста Флаке. — Мы должны убить одного человека, чтобы заставить тебя убить другого? — Не совсем. Вы должны сделать так, чтобы компания «Эльдорадо» прекратила свое существование, но не просто с поглощением другой компанией, а с каким-нибудь громким скандалом. Например, Франческо Рикардо является ужасным человеком, отмывающим деньги. Все каналы показывают, во всех новостях говорят. Он ожидает суда, и скоро его посадят за решетку. — Как мы должны это сделать? Захватить Франческо, долго и упорно пытать его, может быть полгода, чтобы побудить его отмывать деньги. Он поступит таким образом, как тебе нужно, не обратится в полицию, не найдет телохранителей или детективов, не совершит самоубийство, и при этом будет достаточно дееспособен, чтобы технически отмывать деньги, да еще на крупные суммы. И давать взятки коррумпированным полицейским, чтобы его не поймали слишком быстро, а скандал был больши́м. Наконец, за полгода его пост в компании не займет кто-нибудь — посмотри-ка, как Флаке прикарманил кресло своего друга после инсульта Михаэля. Где гарантия, что это сработает? — Придумай лучше. Я не обязана никого убивать бесплатно, а мои услуги сто́ят дорого. Я требую уничтожения бизнеса Франческо Рикардо за прах Флаке Крёгера. — В противном случае? — Я дам ему возможность бежать в любую страну, в любую сторону, куда он только захочет. В случае, если бизнес Франческо Рикардо будет развиваться, националист Флаке с ненавистью к парадам победы будет жить. Это мое условие. Вы никогда его не найдете. — Франческо Рикардо — надежный партнер Пьера Мораль. — Если мы все сделаем правильно, то он провалится сам, якобы по своей вине. Нашего следа в этом деле не будет, и Пьер Мораль вообще не будет знать, что мы к этому причастны. — Мы должны лгать боссу? — А разве мы не сами по себе? Тебе надо занять пост в «Висте», чтобы управлял ты. Мораль хочет, чтобы ты давал ему банку долю. Как насчет поработать на себя? А то все: «я бизнесмен, но для другого бизнесмена». Это даже не на благотворительность вкладывать, Родригез. Они были хорошими бизнесменами. Начав еще с ГДР, где бизнес не принадлежал самим бизнесменам, и даже директора получали только фиксированную зарплату, они основали что-то вроде небольшой издательской империи. Но их рассорила холодная война в немецком стиле: кто и как должен отмечать 9 мая, что средний немец должен чувствовать от этого праздника. И они начали вражду. Самую бессмысленную, самую беспощадную, которой вообще нет конца. Николь хотела воспользоваться этим, но для своих целей. Заплатить должен человек, который до сих пор не заплатил. — Пройдешь проверку на детекторе лжи, — сказал Родригез. — Если нас устроит искренность ответов, мы подумаем о том, как мы можем убрать Франческо Рикардо. — Хорошо. Когда проверка? — Через неделю. Надо подготовить оборудование и эксперта. — С каких пор криминалисты-полиграфологи вообще с вами работают? — А у меня свое оборудование и свой эксперт. Я ему хорошо плачу, чтоб он не разглашал информацию. Николь читала одну книгу про мифы в области психологии. Там долго и доходчиво объяснялось, почему доказательства, полученные полиграфом, не могут быть доказательствами сразу в нескольких странах по всему миру. Но главное: там был пункт о том, можно ли, и если да, то как обмануть детектор лжи. Для начала надо сказать, что обманывается не прибор, а лишь полиграфолог, который проводит анализ. Прибор объективен, хоть и не лишен недостатков, например, с его помощью нельзя определить дату, количество людей, любую детальную информацию. Для того, чтобы обмануть полиграфолога при этом давая заведомо лживые ответы достаточно просто произвольно увеличить кровяное давление в определенных участках тела. Большой палец ноги накладывается на соседний, а сустав плотно сжимается — не все полиграфологи просят снимать обувь. Можно сжать ладонь руки в кулак, при этом жестко упираться какими-то пальцами в кожу, можно напрячь колени, короче, много разных вариантов. Николь проходит полиграфический тест, и Родригез даже отказывается верить в эти результаты. — Как вас зовут? — Николь. — Какое у вас полное имя? — Николь Шнайга-Грать. — Сколько вам лет? — Двадцать семь. — Вы собираетесь обманывать меня при проведении этого теста? — Нет. Прошло два часа. — Вы действительно хотите убить и сжечь Флаке Крёгера, если на ваши условия пойдут? — Да. — У вас есть соучастники с другой стороны? — Нет. — Вы действительно не хотите, чтобы Франческо Рикардо узнал вас в лицо? — Да. Эксперт пытался объяснить показатели Родригезу: — Удивительно, но график с самых ранних вопросов, типа «как вас зовут» не отличается от ответов на ключевые вопросы. Она не врет. — Ты определил, почему, если она настолько крута, не может опустить его бизнес самостоятельно? — Она не хочет, чтобы он узнавал ее в лицо, Николь ответила на вопрос-приманку положительно. Она какая-нибудь жертва сексуального насилия, которая хочет мести. — Мы можем ей помочь, а она нас под шумок обворует и убьет? — На вопрос «сообщаете ли вы Маркусу Родригезу частичную информацию» она ответила «нет» и не врет. От этих ногтей на ладони были следы как от прижатых прищепок, но без крови. Если Родригез спросит, она уже готова была солгать, что якобы на нее напали и пытались остановить. Все эти два с половиной часа Николь сжала правую руку в кулак, ногти цепко упирались в кожу. Она недавно их подстригла, и только поэтому они не вызвали кровотечение при проверке, иначе бы полиграфолог мог догадаться. Он не спросил, зачем ей сжимать кулак. Оба больших пальца на ноге она положила на соседние, причем все Николь сделала до подключения прибора, как ей предложили сесть. Поэтому первые вопросы не отличались от последних. Прохождение псевдодетектора лжи означало, что они начнут ей доверять, и не будут проверять лишний раз. Но это также означало, что Флаке в опасности. Рано или поздно встанет вопрос об его убийстве, и если Николь сделает что-нибудь не по плану, они убьют его сами, еще и повесят вину на нее, предварительно подкинув полицейским несколько доказательств. ГЛАВА VIII Эксперт задавал некоторые вопросы повторно, иначе исследование длилось бы едва ли больше двадцати минут, но в разных формулировках: «У вас есть соучастники с другой стороны?» «Нет ли у вас соучастников с другой стороны?» «У вас могут быть соучастники с другой стороны?» Николь даже без бумаги имела хорошую память, и в тонне вопросов вычисляла одно и то же, отвечая строго одинаково. Саму обувь долго выбирать не пришлось: она нужна с закрытыми пальцами ног. Босоножек и открытой обуви Николь вообще не носила, но желательно на каблуке. Он увеличивает нагрузку на стопу, а значит и вероятность ложноположительного прохождения повышается. Сами сапоги она хотела набить ватой, чтобы «стопа тяжело сидела». Но детектор сильнее реагирует на импульсы, выдаваемые самим мозгом (свое поведение), в отличие от реакции на препятствие. Чего она только не рассматривала. Например, набить внутреннюю часть сапог стеклом, оно бы щекотало ее стопы сильнее ваты. Но она не является профессиональным иллюзионистом, ходящим по стеклу: если она чуть-чуть неправильно расположит стопу, и стекло прорежит ее на каком-то вопросе, полиграфолог скорее заподозрит ее в ложном ответе. Она рассматривала даже возможность нанесения себе систематических порезов ноги, от бедра до колени, от колени до стопы. Продолговатых, как при разрезании сосисек для салатов, или просто «тыков» от ножа. Активные раны вызвали бы больший отток крови, а следовательно и ложноположительные результаты в полиграфе. Николь не была психологом-профессионалом, но она очень много прочла. Из известной ей информации следовало, что это раны могут увеличить давление только во время открытого, идущего кровотечения. Но кто даст ей резать ноги во время теста? Она также использовала несколько хитростей, связанных с одеждой. Одела лифчик, почти любой из них немного пережимал ее грудь, добавила к ним трусы, тесные с правой части бедра. К ним — утепленные серые колготки (жар в ногах — вероятность положительных ответов повышается), к колготкам красные носки. Все это было закрыто черными джинсами, и двумя кофтами, как ей когда-то советовала мама. Оставалось только надеяться, что ее ноги не будут лапать (тогда можно будет догадаться, что под ними что-то есть), и что пояс джинсов не задерется. Но молнию она закрепила, а в реальности первого сомневалась: она уже имеет репутацию блатной, которая может всех их убить. От этих попыток сдавить ногти на внутренней стороне ладони были следы как от прижатых прищепок, но без крови. Если Родригез спросит, она уже готова была солгать, что якобы на нее напали и пытались остановить. Плохой новостью было то, что они записали прохождение детектора лжи на видео, поэтому она не могла сразу идти в полицию и сдать их. По крайней мере, не сейчас, пока она не уничтожила запись. После заболевания Михаэля Швайга никто из совета директоров не выразил желание занять пост генерального директора холдинга «Виста». По этой причине Флаке Крёгер стал постоянным генеральным директором, но Линдер и Родригез думали, что это ненадолго. Сама же Николь Грать-Швайга скоро могла бы стать первым заместителем генерального директора, но Флаке ее пока не назначал. Ей нужно было время для пластической операции. Стало понятно, что Николь Грать-Швайга была уволена из Банка Мораль уже в Германии. Она не была удивлена решением руководства: фирменный стиль Пьера. То, что делает Пьера самим собой. Если бы его не было, это был бы кто угодно, но не Пьер. И она не хочет расстраиваться от этого решения: пусть будет, как будет. Становится известно настоящее имя так называемого Маркуса Родригеза. Это пресс-секретарь Пауль Кёстер. Опять повторяющееся имя? Ведь Пауль и Поль были одним и тем же именем, но в разных странах. Она думала, что встретит Поля во Франции последний раз. Его имя назвал сам Флаке Крёгер, когда она указала на него во время посещения компании. Это было важно, если затея Николь удастся, она непременно напишет о прахе свиньи: «Сожжение Флаке Крёгера проведено по заказу Май Линдер и Пауля Кёстера». Пауль Кёстер согласился заплатить за пластическую операцию Николь Грать, считая ее опасной, дерзкой и слишком ценной. Они встретились в тайной квартире где-то в северной части Берлина. Николь уже искала в Интернете подходящего врача, кто и как именно может провести ей эту операцию. — Деньги ты получишь скоро, — сказал Пауль. — Почему «скоро», а не сейчас? — интересно было Николь. — Пока ты должна выбрать клинику, врача. И еще, я сам пойду с тобой, познакомлюсь с твоим ремонтником. Я хочу знать, за что плачу. Мы сыграем в пару. — А зачем вообще эти идиотские игры? — Ну, Флаке Крёгер не твой парень, верно? А Михаэль умер. — Мне кажется, эти игры вообще для детей даунов. — Ах, вот какая ты. Дерзкая, нахальная, наглая. А что, мне нравится. Я люблю женщин с характером. — То есть все-таки секс? Мне надо с тобой спать? Николь знала, что говорит как будто не она. Ей просто нужно было поддерживать образ ужасной стервы, того, чего популярно в голове самого Пауля. — Секс я предпочту заработать. Что я должен сделать для того, чтобы ты меня захотела? — Надо же, Поль был седым с треугольной бородой, а разговаривал едва ли не лучше озабоченного студента. — Легко. Заплати мне за хирурга, а потом можешь делать это, сколько захочешь. — Ты уже выбрала клинику и врача? — Да, но он очень дорогой, — Николь говорила очень игриво, — как бы тебе не оказался не по карману. Ладно придурок, теперь серьезно. Операция займет может быть день, может быть пару-тройку дней, а может еще неделю. Плюс реабилитация около месяца. За это время не трогай Флаке Крёгера. Его убрать надо деликатно, это не под силу ни тебе, ни Май Линдер. — Не будем. Дождемся реабилитации девочки-стервочки. Кстати, а когда ты указала на меня, что сказал Флаке? — Просто назвал твое настоящее имя. Я не буду ложится в постель с мужчиной, который мне известен исключительно под псевдонимом. Это несерьезно. После этого разговора, она вернулась домой. Через некоторое время Николь уже разговаривает со своим пластическим хирургом. Им оказывается примерно сорокалетний немецкий мужчина Геро Стеффен. Она пытается все максимально хорошо объяснить, и начинает со своего первого мужа. Геро слушает ее, не сводя глаз, не перебивая и не задавая вопросов. Николь не уверена, что эта история и этому мужчине «зайдет вовнутрь», ведь обычно такие истории важны только для конкретных людей. Но, в отличие от китайца, и его друга с какой-то странной перчаткой, он является тем, кто хотя бы может разрешить эту проблему. Проходит минут тридцать. Ответ Геро удивил даже ее. — Все это, конечно, очень трогательно и печально, — говорит Геро, сидя в своей белой врачебной форме, видимо для солидности, потому что он не был на операции. — Но из всего того, что вы рассказали я не услышал ничего о том, какую работу мне нужно сделать. — Вот где-то здесь — в районе век. После разбитого им бокала я ощущаю движение каких-то осколков. Если можно, я бы хотела, Геро, чтобы вы их убрали. — Скажите, вы получали медицинскую помощь в течение недели после этого события? — Я жила в Париже, а не в Германии. Нет, что вы, он бы меня убил, если бы я обратилась к врачам. Были бы доказательства того, что он сделал. А что если бы он назвал меня дурой и лишил документов? — Знаете что, Николь. У вас кроме полупрозрачных синяков на лице ничего не осталось с тех пор. — Да, я скрывала все это тональным кремом, но совсем не проходило. Даже мой второй муж спрашивал. Он недавно умер. Я и познакомится нормально не могу. Обязательно всплывет этот вопрос. — У вас почти нетронутая кожа лица, как будто детская. Если бы вы получили серьезную травму от бокала, вы бы потеряли сознание, очнулись в реанимации и неделю, может месяц, ходили бы с гипсом на лице, но ничего этого не было. — Да, он разбил на моем лице один бокал, не стопку от винного ларька. Да, удар был не сильно большим, но большим и сочилась кровь. А то, что он бил меня в спину, зубы, грудь — это не так важно? Главное, что на лице почти ничего нет. — Обратитесь к врачам соответствующих специальностей. Зачем вам лицевой хирург? — У меня есть чувство, что где-то на лице до сих пор сидят мелкие осколки, и их желательно было бы снять. Я слышала какую-то историю, когда бывший генерал Второй мировой войны переехал в США. В него кто-то выстрелил еще в Германии, и пуля буквально сантиметр не дошла до его груди. Когда ему было уже восемьдесят, он пользовался благосклонным отношением к старикам, а его военные преступления прошлого начали забывать, неожиданно, на него напали какие-то воры и выстрелили. Его пытались обокрасть вооруженные налетчики. Он упал на грудь, но умер не от от пули налетчиков, а от пули, полученной еще в эпоху Второй мировой. Поскольку она обросла тканями и прочим, даже малейшее ее передвижение убило его. Дойдя до сердца, он отключился и больше не просыпался. Николь не старалась придумывать. Она действительно слышала эту историю в какой-то немецкой документальной программе. Геро Стеффен, казалось, верит в эту историю, тем более, все военные или околовоенные образы, зачастую, являются святыми для большинства людей. Кроме детей этих бывших националистов. — Если это так в вашем случае, где гарантия, что вы будете живы после этой операции? Хирург не может разорвать вену и сшить ее обратно, мы можем манипулировать только жировым слоем. — Но этому деду было восемьдесят или около того. Мне вообще двадцать семь. Есть предположение, что стекло не обросло слишком сильным слоем сосудов. — Я посмотрю, что можно сделать, но я никогда не делал ничего подобного. Если не получится, я могу как-то еще изменить вашу внешность? — Сравнять размер верхней губы с нижней, маленькая очень. И мышцы живота сделать бы посильнее. — При всех достижениях пластической хирургии, губы остаются теми, какими они сформировались приблизительно в подростковые годы. Их не меняют, можно только накачать внешне, визуально. — Мне не нужен ботекс, я хочу, чтобы верхняя губа по размеру соответствовала нижней. — К сожалению, это невозможно. Второе пожелание еще раз? — Сделать мне более сильные мышцы живота. — Это даже не вопрос пластической хирургии. Это вопрос физиологии мышц. Кстати, а зачем? Внешне это никакой роли не играет. Вы танцуете? Может быть, занимаетесь тяжелой атлетикой? — Несколько лет назад я сильно простудилась. Кашель надорвал мне живот. И учитывая, что я плохо переношу мало-мальски холодную температуру, хотелось бы живот посильнее. — Что ж, могу только посоветовать одеваться теплее. Мы не можем сделать мышцы живота сильнее. Что еще? — Поменять бы свет глаз на зеленый, ненавижу эти синие глаза. — Почему? — Они у Франческо Рикардо, человека, который испортил всю мою жизнь. Ненавижу их. После развода я была в таком подавленном состоянии, что подходила к зеркалу, и мне казалось, будто глаза не голубые, а уже зеленые. — Носите линзы, это вполне реально. — Их нужно снимать. Для моей религиозности обман нежелателен. Для меня важно, что когда я иду с линзами, и кто-то видит мои глаза абсолютно другими, они на самом деле не зеленые. Стало быть, это обман. — Вы разочаровываете меня дальше и дальше. Почти ни одно из этих требований не может быть выполнено. — Да что вообще в этой жизни может быть выполнено? Все ломают друг другу жизнь. Портят чьих-то детей, насилуют их, потом портят жизнь взрослым. Иногда мне кажется, что смысл нашей жизни — испортить жизнь кому-нибудь другому. А хотя на правой щеке у меня ямка, уберите ее. Это то, что вы можете испортить. — Вот это запросто. С удовольствием испорчу жизнь этой ямке! Николь улыбнулась. Похоже, Геро Стеффен все-таки имел чувство юмора, да такое, что даже вечно серьезная и грустная Грать-Швайга улыбнулась. Она заплатила огромную сумму денег. Реабилитация за ямку на правой щеке заняла около двух недель. Всего для Николь прошел месяц, пока шрамы от хирургического скальпеля не отошли. Они ждали ее и только ее. Флаке Крёгер не предпринимал никаких действий, чтобы убрать пресс-секретаря предателя из компании. Он даже не знал, что предатель именно он. Николь упомянула о треугольной бороде, ему казалось, что он понравился ей внешне. Так называемый Маркус Родригез, или более известный как предатель Пауль Кёстер, тоже ничего не делал, а ждал ее возвращения. — Николь, как ты себя чувствуешь? — Пауль позвонил по сотовому телефону. Не хотела отвечать искренно. Кёстнер не ее муж, он звонит не для того, чтобы узнать об ее ощущениях. Ему всего лишь нужно знать, когда начнется операция «исчезнувший Флаке Крёгер». — Все как обычно, еще потребуется какое-то время. Николь поняла, что пластическая операция на лицо не решила ее проблемы. Она пожаловалась Геро: — Я до сих пор ощущаю это осколки, ямочку вы убрали, лицо чуть выровнили, а это? — Боюсь, Николь, я ничем не могу вам помочь. Когда вы оказались на столе хирурга, я внимательно исследовал ваше лицо, и, к сожалению, не нашел изначально никаких осколков. Я не вправе менять здоровое лицо. — Но я их ощущаю! — Скорее всего, это не вопрос пластики. Попробуйте обратиться к хорошему психотерапевту. Эти слова были для нее эквивалентны помещению в какой-нибудь очередной черный список преступников в Германии. Оказывается то, с чем она хотела бороться, просто не существует в природе, и это всего лишь работа ее воображения. Наполнивший ее гнев от того, чем набил ее Франческо, как физическими повреждениями, так и психологическими травмами, позволил ей действовать дальше. Основным доказательством пока что являлся видеоролик с записью бандитского детектора лжи, где Николь обещает убить и сжечь Флаке Крёгера, если на ее условия пойдут. Поскольку она пока частично не вышла с реабилитации, она могла поехать туда, в тайную квартиру, и уничтожить запись. Сначала она хотела связаться с системным администратором из журнала компьютерных игр Lass uns spielen. Он должен не просто удалить файл, то есть заголовок файла (все якобы удаленные файлы с жесткого диска можно вернуть), он должен удалить и заголовок, и содержание. Она могла бы показать пистолет, и у него не возникло бы вопросов. Но как он появится на работе утром, если сильно захочет спать? Николь решил эту проблему сама. Через дни дня она разработала детальный план. Грать-Швайга наведывается в гости. Поскольку время ее реабилитации не закончилось, ждать ее там не будут. В Интернете существует миллионы программного обеспечения с пользовательским интерфейсом, которые бы позволили удалять файлы напрямую, без всяких усложненных «чтений из потока NTFS». Открыть эти потоки — дело нетривиальное. Одна пиратская программа, скачанная нелегально, решила бы эту проблему. Если ее купить официально, то информация об ее приобретении где-то может храниться. Как только начнется уголовное дело, полиция может и не прочитает, что именно было удалено, но поймет, что кто-то вообще пытался удалить какой-то файл. Найдут в реестре компьютера записи программы, а потом выйдут на производителя, сопоставят дату, и выяснят, что тут все равно замешана Николь. Она не даст им себя проучить; она проучит их сама. Поскольку программа будет пиратской, у производителя на сайте не будет записи о том, кто и когда ее поку-пал, а значит, Николь якобы не причастна, а Линдер и Родригез будут перекладывать ответственность на себя. Появившись в квартире, она удаляет файл при помощи программы, а потом запускает якобы полное форматирование раздела жесткого диска. Как только полоса доходит до 5%, она выключает компьютер из сети. Это спровоцирует синий экран, потому что одни сек-торы жесткого диска хорошие, а другие стерты. Родригез будет думать, что ЖД технически неисправен, и после того, как программа на синем фоне предложит восстановить сектора, он поймет, что под шумок неисправности жесткого диска пропал не какой-то, а именно самый дорогой ему файл. Там, где Николь Грать-Шнайга обещает убить и сжечь Флаке Крёгера, если на ее условия пойдут. Пауль Кёстер не заставил себя долго ждать. — Николь, у нас техническая проблема, — звонил он. — Что-то не так с жестким диском компьютера. Пропала запись твоего допроса после того, как я увидел синий экран смерти. У тебя её нет? — Пауль, я не обязана заботиться о сохранности файлов, которые не сделаны на мой бюджет. Я отвечаю исключительно за свои активы. Ты меня снимал, ты и храни файл как надо. — Компьютер неисправен, он не самый новый. — Извини, ничем не могу помочь. Нет времени.