Разъедает сценарий

Пьяный Лёша такой милый был. Как котенок. Он дул губы, что-то бормотал, бессвязно и тупо шутил. У пьяного Лёши взгляд тягучий, но мутный, словно Лёша не здесь, а где-то… Где-то. Но до этой стадии ему нужно было всё-таки дойти, а ещё добавить в происходящую ситуацию пару перчинок. Потом, литром, мозгоёбством. Саша столько раз слушал про эти «политические теории» Квашонкина, про несправедливость в его персональном смысле, и каждый раз нормально сформировать мысль Лёха не мог. Дважды Саша пытался спорить с ним на полном серьёзе, в итоге психуя и просто сваливая в соседнюю комнату. Долгополов свои мысли толкнуть пытался, но в конце именно он сам говном оказывался. Обидно. Однажды Саша спорил, сворачивая все в шутку, но и тогда вышло так себе. Когда в паре пьяный кто-то один, второму обязательно нужно или нервы трепать, или, наоборот, страдать. Если кто-то в паре пьет, то пить нужно обоим. А вот с Лёшей выпивать было уже даже круто, однако они порой в такой пиздец скатывались. Саша и сам голову мог потерять, потому они как-то это дело чередовали, а вдвоем накатывали дома, тогда же долго и сладко трахались. Саша расслаблялся, лез целоваться, а после — Лёхе в штаны. Ощущения притуплялись, из-за чего единение длилось дольше, а потом накрывало до трясучки. В последнее же время Саша завязал. Ему элементарно не хотелось, да и работы тонна была. Лёша аналогично тоже был аккуратен, недавно с поездки приехал, а после Бали он весь такой высокодуховный ходил, счастливый и расслабленный. Но у отца же юбилей был, а тут не выпить — грех. Видимо, не приехать на съёмки с похмелья и не нажраться посреди передачи — тоже. Саша сперва ржал, потому что со стороны пиздец выглядело. Потом напрягся. Лёша половину выпуска пропадал не здесь, мысленно в облаках витая, вырубаясь. Для передачи такое, возможно, и в плюс могло пойти, но за Квашонкина страшно стало. В последний раз их попойка закончилась не совсем удачно. Помимо всего, Леха мог хуйни наговорить, а это уже опасненько. Однако хуйня была ограничена теми самыми теориями, и то сомнительным их пересказом. Саша и сам едва не накирялся, глядя на Лёшу, а после съёмок расслабился, отпустил это все, и в голову ударило. И если Долгополова проняло, то Лёша прям нахуярился. В такси Квашонкин и стал плюшевым. Он улёгся Саше на колени, надулся и блаженно прикрыл глаза. Долгополов нежно погладил его по голове, чуть улыбнулся. — Сашенька, — пробубнил Лёша, погладив колено, на котором так хорошо лежал. — Что, Лешенька? — ехидно спросил Саня. Расслабился так, пригрелся, что шевелиться даже не хотелось, а выебонить на то, что кто-то охуел вести шоу пьяным — тем более. Квашонкин перевернулся, посмотрел снизу вверх. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, а потом закрыл и отвернулся назад. — И что это было? Увидел меня такого красивого и дар речи потерял? — Красивого. Очень красивого. Самого красивого, — тихо ответил Лёша, а потом заткнулся. Саша мгновенно такую речь придумал, проиграл у себя в голове за минуту, но вслух не произнес. Почему-то. Хватало одного слова, мягких поглаживаний. Он вспомнил, как они лизались за баром, пока такси ждали, и подумал, что это все так мило, что даже не хотелось думать о том, насколько болезненно будет утро. Саша все утро пробегает с минералкой, будет так же гладить растрёпанные волосы. А Лёша будет молчать, смотреть побитым щенком, но неоднократно благодарно скажет, какой Саша молодец — так случалось не раз. Но вот красивым Лёша звал его редко. В такие моменты пропадали шутки, и Квашонкин говорил серьезно. Внутри тепло разливалось и Саша реально ощущал себя красивым. Долгополов посмотрел в зеркало заднего вида, нахмурился, а потом улыбнулся. Красивый. Чего сейчас нельзя было сказать о Лёхе, которого, видимо, мутило. А нехуй!