Lovaine

День свадьбы — самый счастливый день в жизни каждого омеги. Юнги не исключение. Он стоит перед огромными французскими окнами особняка своего жениха и наблюдает за приготовлениями на лужайке. Пара часов отделяет омегу от фамилии самой главной семьи города, которую отныне будет носить и он. Столько лет свиданий, испытаний, проблем, страха, что ничего не выйдет, и вот он стоит в шаге от своей главной цели. Мин Юнги исполнилось двадцать два года месяц назад, и именно в день своего рождения он наконец-то получил долгожданное предложение руки и сердца от своего альфы Кэна. Кэну двадцать шесть лет, он наследник известной в стране семьи Чхве. Клан Чхве вот уже на протяжении более тридцати лет — один из крупнейших кланов страны. Кэн займёт место своего отца в будущем году, и Юнги будет официально омегой главного человека города. Жаль, родители омеги этого не увидели. Юнги вырос с отцом, папу он потерял в тринадцать лет в результате несчастного случая. Отец, который подрабатывал на нескольких работах, с трудом содержал их, и, несмотря на то, что здоровье альфу подводило, он смог дать сыну образование. Юнги благодарен отцу и искренне сожалеет, что к алтарю его поведёт не он. Но больше всего сейчас, стоя у окна, Юнги скучает по папе. Омега бы гордился сыном, который всё-таки добился своего и совсем скоро свяжет судьбу с самым влиятельным альфой города. Именно папины рассказы вечерами перед сном и заложили тот фундамент, на котором Юнги и строил все свои планы и ставил цели. «Не соглашайся на меньшее. Знай, чего хочешь. Не живи моей жизнью. Добейся большего», — на протяжении всей пока ещё недолгой жизни голосом папы отдавало эхом в ушах Юнги. Как бы Юнги ни любил своего отца, но он никогда не забудет, как папа с горечью рассказывал, что отказал в молодости очень богатому и перспективному альфе из-за любви. Папа сокрушался, что, поддавшись порыву, принял неправильное решение, а потом не мог дать своему ребёнку даже самого необходимого, обрёк его на жизнь впроголодь. Папа постоянно повторял, что не стоит поддаваться чувствам, просил не идти по его пути, не верить в «с любимым рай и в шалаше» и стремиться к большему. Юнги папу внимательно слушал, с детства каждое слово впитывал, его ошибку не повторил и сейчас счастлив. Юнги красивую жизнь не видел, но всегда о ней мечтал. Омега всегда мыслил трезво и прекрасно понимал, что он хочет не просто жизнь на зарплату и отпуска раз в год, не выезжая из страны — он всегда хотел большего. Пусть Юнги и не видел роскошь, богатой жизнью не жил, но мечтать о яхтах, кольцах в несколько карат и собственной прислуге не переставал. На его весах роскошная жизнь перевешивала всё, даже любовь. Юнги свой выбор сделал. Он поднимает руки, помогает портному зафиксировать рукава роскошного, из тончайшего белого атласа пиджака, а его помощнику наколоть запонки из чистейших бриллиантовых камней. Пусть этот дом, эти камни и всё богатство семьи Чхве строится на чужих загубленных душах, ведь они явно не банкиры и не играют на биржах, а торгуют порошком — для Юнги это всё не имеет значения. У него будет всё, что он пожелает, так же это всё будет и у его ребёнка, который когда-то займёт трон семьи и станет наследником всего этого добра. Нищета — страшна и невыносима, Юнги туда возвращаться не хочет, и рад, что все его моральные принципы растворяются в шелках и золоте, как в кислоте. Он добивался Кэна долго, столько ролей перемерил, а, добившись, перешёл к его родителям, ведь последнее слово всё равно было не за Кэном, и эту крепость взял. Своим подвешенным языком, отточенными манерами он очаровал старого альфу, который его уже сыном называет. Юнги улыбается про себя, вспомнив, как одолжил деньги у тогдашнего работодателя и пахал потом два месяца почти за бесплатно, лишь бы разок поужинать в ресторане, где любил проводить время наследник Чхве. Омега понимал, что шанс у него только один, опять одалживать деньги и есть только сухари будет сложно, и поэтому сполна им воспользовался. На второй ужин его уже пригласил сам альфа. Всё, что произошло после первого свидания с Кэном, Юнги вспоминать не хочет, он дверь именно в ту часть своего прошлого на семь засовов закрыл, а сверху ещё бетонные плиты прислонил, лишь бы не заблудиться и даже на миг там хоть мысленно не оказаться. — Вам сюда нельзя, он не готов! — слышит омега возгласы прислуги и, обернувшись, видит идущего к нему жениха. — Всё нормально, я даже будучи неготовым для него прекрасен, — очаровательно улыбается омега Кэну и позволяет ему коснуться губами своей щеки. — Ты не просто прекрасен, ты прекраснее всех на этой земле, — любуется фарфоровой кожей Кэн. — Ты чем-то озабочен? — обеспокоенно спрашивает Юнги, заметив тревожность и усталость своего альфы. — Даже в день моей свадьбы отец меня работой загрузил, — вздыхает Кэн. — Я прямо из офиса и до церемонии там буду, Дьявол разбушевался, силы стягивает, наших вместе с товаром утопил. Не буду тебя грузить в такой день. — Он просто завидует твоим успехам, — пытается приободрить его омега. — Нашим, — целует его руку Кэн и идёт на выход. Юнги вновь поворачивается к окну и задумывается. Он не особо разбирается в делах семьи, особенно в их криминальной составляющей, и не планирует лезть во всё это, но этот Дьявол, кто бы за таким громким прозвищем ни скрывался, постоянно пьёт кровь его жениха и его семьи. Все убытки и потери у Чхве за последние годы именно из-за него, но Юнги твёрдо верит в силу своего альфы. — Нет, нет, нет, — отвлекается от дум омега и подзывает прислугу. — Беги наружу и скажи им, чтобы убрали эти подсвечники со столов! Я просил с жемчужным отливом, а не белые! Это ведь огромная разница! — возмущается Юнги. — Найди мне срочно организатора. Разобравшись с декораторами и организатором свадьбы, омега распивает на пару с Тэхёном по бокалу шампанского и слушает подколы друга о том, что его свободная жизнь сегодня заканчивается. Тэхён младше Юнги на два года, они подружились ещё в школе и с того времени не разлей вода. Тэхён пока всё ещё учится на педиатра, после планирует работать в клинике своего папы. Со стороны Юнги на свадьбе будет присутствовать только он, потому что ни родни, ни друзей у омеги больше нет. — Я думал, я красивее тебя, — фыркает Тэхён, проверяя макияж в зеркале в углу и поправляя тонкую длинную серьгу в ухе. — Но, чёрт, Мин Юнги, ты похож на ангела, — смеётся омега. — Я и есть ангел, — пожимает плечами Мин. — Неважно, что в душе я чертёнок. Клятвы под ротондой, лужайка, усеянная белыми розами, живая музыка от лучших исполнителей страны и столы, ломящиеся от обилия изысканных блюд, украшают самую ожидаемую свадьбу города. Юнги рука об руку с Кэном ходит между столов, улыбается гостям, принимает поздравления, светится от счастья. Уже давно за полночь, почти все гости, кроме членов семьи и самых близких, разошлись. Юнги в обнимку с Кэном посередине лужайки медленно двигается под что-то ненавязчивое, льющееся из колонок, так как музыкантов тоже отправили по домам, как слышит выстрелы со двора. Все находящиеся на лужайке сперва, не понимая, смотрят друг на друга, но когда подкошенный пулей падает ничком первый официант, а за ним и дядя Кэна, все в крике бросаются врассыпную. Кэн отталкивает Юнги на траву, а сам прыгает за стол. Инстинкт самосохранения омеги срабатывает моментально, он ползёт следом за альфой, не в состоянии пока от шока думать о его поступке, и прячется за стол, прижав ладони к ушам, потому что от криков и автоматной очереди хочется оглохнуть. Но он не глохнет, ему кажется, что он даже слышит, как пуля плоть несчастных рвёт. Он продолжает, прижимая лицо к коленям, повторять себе, что это сон, что это не с ним, скоро всё закончится, но крики не прекращаются, так же, как и выстрелы. Юнги, подняв глаза, видит спрятавшегося за соседним столом Тэхёна, думает даже к нему ползти, но вмиг всё заканчивается. На лужайке наступает абсолютная, вытягивающая нервы в струны тишина. Это не просто тишина, а предвестник чего-то страшного, Юнги это кожей чувствует, в воздухе раствориться мечтает. Он слышит непонятное щёлканье, потом незнакомые голоса, и как по лужайке разносится когда-то им безумно любимая Lana Del Rey — Ultraviolence. Последний раз он слушал эту песню пять лет назад и восемь часов подряд в ту ночь, после которой всё поменялось. Если Ад и существует, то для Юнги вход в него начинается именно с этой песни, ведь когда-то любимая песня стала потом ненавистной. Даже один её аккорд заставляет вроде бы уже давно помещённое в непробиваемый сейф сердце кровоточить. Омега пытается совладать с этими нахлынувшими на него чувствами, пытается вырвать себя из того прошлого, где он сидит на капоте старого, покоцаннаго камарро, где смотрит в чёрные глаза, полные боли и обиды, как эту боль себе перенимает. Видит, как с этими ожогами после него, как после химической атаки, восстанавливаться и жить будет, как даже самые дорогие дизайнерские вещи эти уродливые полосы на нём не скроют, как он каждую ночь его вспоминает, как хоронит и хоронит каждый раз в новой могиле, и на душе от этого кладбища уже и места нет. Он всё равно оживает. Он всегда оживает. И сейчас, когда Юнги на волосок от смерти — он ожил, потому что иначе почему эта песня, неужели она его на тот свет и проводит, хотя Юнги и не против. Он любил того, с кем её слушал, и умрёт под неё. — Нахуя столько денег охране платил, если все вмиг сдохли, — выругивается сидящий рядом Кэн, и через секунду Юнги видит, как его выволакивают из-за стола. Омега приподнимает скатерть и осторожно выглядывает на лужайку. Он не видит лиц, так как боится себя выдать, если ещё немного приподнимется, но он видит, как Кэна швыряют на траву у ног какого-то мужчины. — Ты убил мою семью, — только пытается приподняться Кэн, как его бьют прикладом автомата в шею, и он снова на коленях. — Чего тебе надо? Думаешь, наше добро тебе перейдёт? Ты будешь отвечать перед… — Заткнись, я не за этим, — слышит Юнги и видит, как тот, кому принадлежит этот голос, выстреливает прямо в лицо Кэна. Кровь забрызгивает скатерть, даже на веки Юнги попадает, но он даже не утирает её. Он в шоке в голове фразу из пары слов прокручивает, неужели это его голос, думает, как прошлое прямо под ногами пасть разинуло и его поглощает, чувствует. — Любовь моя, выходи. Я не давал приказа тебя убивать. Юнги прикладывает ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть, потому что для него этот голос сродни голосу из самой преисподней. Его трясёт от ужаса, он второй рукой за искусственную траву хватается, пальцами в неё вонзается, до крови их раздирает, но отпустить боится, потому что кажется, так, держась за землю, он связь с реальностью не теряет, пожирающей его бездне, которая и так всегда рядом была, не уступает. — Любовь моя, я жду. Одними словами его в пять лет назад возвращает, одними словами все швы, которые омега сам на себя после него накладывал, распарывает, вновь в самое нутро залезает, вновь к тому, что, вроде, защищено было, а на деле само чуть ли из горла сейчас не вылезет, в его руки просится, тянется. Юнги сперва за скатерть держится, со стола тарелки вместе с ней стягивая, поднимается. Сразу же на стол опирается, не слушающимися его конечностями шаг к нему делает, потом ещё один. — Не может быть, — дрожащим голосом говорит, не веря, на него смотрит. — Этого не может быть. — Чего именно? — подходит к нему альфа. — Ты такой красивый, годы твою красоту только раскрывают, — открыто рассматривает омегу, одним только взглядом Юнги обнажённым себя чувствовать заставляет. — Ты Дьявол? — ищет, за что бы зацепиться, Юнги, потому что ноги отказывают, но стол уже поодаль, а двигаться сил не хватает. — Для тебя точно, — альфа резко подаётся вперёд и стаскивает с шатающегося парня пиджак. Юнги делает шаг назад, но альфа его на место возвращает и, разорвав правый рукав рубашки, на руку чуть ниже локтя смотрит. Там ничего нет давно, но место, где его имя было набито, до сих пор горит, до сих пор чешется. Юнги пытается руку отнять, но альфа до синяков на ней пальцы сжимает, свою злость, боль причиняя, показывает. — Свёл, значит, — говорит с издёвкой, но Юнги горечь всё равно различает. — А я нет, ты там же, слева прямо на ребре остался, но мы не будем сравнивать тебя, продажную тварь, и меня.  — Тебя арестуют, ты сгниёшь в тюрьме, — обида на его слова придаёт сил, даже голос почти не дрожит. — Ты чудовище. — Ты слышишь вой сирен или спешащих на помощь? — смеётся альфа. — Будь со мной ласковым, иначе будет больно. — Ты убил стольких людей, — смотрит на залитую кровью лужайку омега, на перевёрнутые столы и белые розы, теперь обагренные красным. — Ты правда чудовище. — Ошибаешься, чудовище — это ты, — протягивает руку и пальцами поглаживает нежную кожу. — Это ведь ты бросил меня и ушёл к нему со словами, что хочешь красивой жизни, — к горлу спускается, оглаживает, под пальцами дёргающийся кадык чувствует, давит. — Хочешь, процитирую твои слова? «Что мне даст брак с тобой, будущим грузчиком в порту, альфой из детдома». Ты мне в ту ночь сердце разбил, а раз его у меня больше нет, то я могу быть чудовищем. Но я тебе благодарен, потому что злость на тебя и сделала меня тем, кем я сегодня являюсь. А теперь встань на колени. Юнги смотрит в его глаза, хотя бы что-то от того прошлого, его Чонгука, на дне чёрного озера ищет, не находит. — Хосок, проверь, всех ли добили, — тем временем обращается альфа к парню в чёрной кожанке. — Я тут одного оставить хочу, — ухмыляется тот, взглядом пожирая вжавшегося в ножку стола и плачущего Тэхёна. — Как хочешь, — бросает ему Чонгук и вновь смотрит на Юнги. — На колени. — Я не буду, — этот Чонгук другой, в нём ничего от прошлого Чонгука — Юнги всё равно умрёт, даже если встанет на колени, он в этом твёрдо уверен. — На колени. — Ты всё равно убьёшь меня. — Моя жажда крови на сегодня утолена. Встань на колени, иначе заставлю. Омега не двигается. Альфа кивает куда-то ему за спину, и через секунду Юнги бьют чем-то тяжелым по ногам. — Урод, — шипит Мин, усиленно сдерживая готовые в любую минуту брызнуть из глаз слёзы. — Проси прощения. — И ты простишь меня? — смеётся от подступающей истерики омега. — Нет, но послушать очень хочу. Сколько ночей я засыпал, видя тебя на коленях и молящего о прощении, и чёрт возьми — это картина на миллион, — пальцами в белые волосы зарывается, назад оттягивает. — Ты потрясающе смотришься в этой позе, но ещё лучше будет, когда я на твоё очаровательное горло ошейник надену. — Пошёл ты, — дёргается в сторону омега, но альфа хватает его за шкирку и, рывком подняв с земли, швыряет на стоящий невдалеке стол. Юнги падает на спину, сшибая подсвечник, приборы, и утопает в розах для декора, разложенных посередине. Чонгук не даёт ему приподняться, тянет на себя за лодыжки и, нагнувшись, одним движением разрывает его рубашку. Омега пытается собрать уже куски свесившейся ткани на груди, но альфа наваливается сверху и разводит в сторону его руки. — Я знаю твоё тело, как свои пять пальцев, — в ухо шепчет, зубами мочку цепляет, жуёт. — Ни один омега подо мной из памяти его не вытеснил. Я знаю твои стоны наизусть, до сих пор их слышу, а ты, сука, под денежным мешком прогибаешься. Я знаю, что был твоим первым, и так хотел стать последним, но ты, мразь, раздвигал ноги только после звона монет, — прикладывает его затылком о стол, и Юнги на свесившиеся над головой гирлянды засматривается, лишь бы сознание не потерять, хоть какое-то сопротивление оказать старается. Этот искусственный свет, который полчаса назад его путь в новую жизнь озарял, сейчас связью с реальностью работает, в своей боли захлебнуться не даёт. — Где он, твой альфа, который тебя бриллиантами осыпал, почему он тебя от меня не спасёт, я ведь с того бы света вернулся, лишь бы волосинка с твоей головы не упала. Хотя от меня тебя ничто не спасёт. Будто Юнги не знает. Каждый участок кожи, по которому его пальцы проходятся, расходится, везде, где он касается, уже кость видна. Юнги от одного его присутствия на куски распадается, а от прикосновений уже в пыль превращается. Он вдавливает его в стол, любые попытки сопротивления пресекает, нижнюю губу до крови кусает. Юнги свою же кровь ему в лицо выплёвывает, взамен новый укус, ещё больнее, получает. Он не целует его — он пытает, кусая, посасывая, языком в его рот проникая, волю давит. Юнги бьётся под ним, на ходящих по лужайке альф смотрит, о помощи просит. Никто не реагирует, все будто слепые и глухие, то, как животное на белоснежном алтаре жертву терзает, не замечают. Чонгук к ремню на его брюках тянется, и Юнги в ужасе истошно кричать начинает, за его плечи цепляется, даже ускользнуть получается, но его возвращают на место, за волосы больно назад голову дёргают.  — Засмущался? — ухмыляется альфа. — Я бы поверил, не будь ты продажным. Любая моя блядь имеет гордость и честь побольше тебя. Это ты шлюха, а не те, кто на обочине стоят, потому что они тело продают, а ты, сука, душу продал. — Пожалуйста, Чонгук, умоляю, — даёт волю слезам омега. — Прошу тебя, не надо. — Думаешь, я оплатить не смогу, — слизывает капельки крови с его губ альфа. — Моё состояние в три раза больше состояния твоего мёртвого женишка, так что не переживай, в золоте тебя искупаю. — Пожалуйста, — навзрыд рыдает омега. Чонгук проводит пальцами по его губам, просовывает их грубо в рот, на язык давит, слюну размазывает. — Твоя красота, твоя жизнь, ты сам — отныне это всё принадлежит мне. Я тебя покупаю. Навеки. Расписываться будем кровью, — выносит приговор альфа и, нагнувшись, смыкает клыки на его ключицах. Юнги кричит, до сломанных ногтей вонзается в его плечи и, кажется, чувствует привкус крови в своей глотке. Он ею давится, захлёбывается, а альфа, напротив, упивается, укус углубляет, несмотря на то, что кровь залила шею и плечо омеги, не останавливается. Чонгук, только напившись, отстраняется, с удовольствием кровавые губы облизывает. — Тату ты свёл, хочу посмотреть, как метку сведёшь, — издевательски тянет альфа. — Ненавижу тебя, — придерживает место укуса ладонью омега и на локте приподнимается. — Ненавижу. — У тебя отныне новая жизнь, — встаёт на ноги Чонгук и поправляет заляпанную кровью рубашку. — Только не жизнь омеги, супруга какого-то богача, а элитной бляди. Расскажешь мне потом, каково это, купаться в золоте, но быть при этом никем, не иметь возможности сидеть за столом с интеллигентными людьми, смотреть в глаза. Каково это, когда все будут знать, что ты подстилка Дьявола, а будут, я такой алмаз прятать не буду, обязательно покажу. Я хотел, чтобы ты был моим омегой, супругом, папой моих детей, но ты не захотел. Теперь я хочу, чтобы ты был моей шлюхой, и ты будешь. Но не переживай, даже когда ты мне надоешь, я тебя в золотом гробу похороню, специально его ещё драгоценными камнями отделать приказал, всё, как ты любишь. Поэтому будь умничкой, не расстраивай меня, потому что хоронить я тебя в таком случае живьём буду. Ты точно слышал про мои методы казни, — подмигивает ему Чонгук. — Добро пожаловать в мой мир. — В машину эту дрянь, а мне сигарету, — приказывает он своим людям и подходит к Хосоку, который пальцем заманивает забившегося под стол парня, но тот ни в какую не подаётся. Альфа теряет терпение и, нагнувшись, ловит его за лодыжку, резко тянет на себя. Тэхён бьётся в его руках, кричит, но Хосок толкает его к своим парням и приказывает увести в машину. — Пусть успокоят, завтра ночью приведёте ко мне в спальню, уже предвкушаю, — плотоядно улыбается Хосок и достаёт сигарету. — Тебе омег мало? — нахмурившись, спрашивает Чонгук. — Такого я ещё не встречал. «И не встретишь», — думает Чонгук. — «Я так и не встретил».