Распадаясь на атомы

И Тянь действительно свой вопрос задает. На следующий день Цзянь вновь являет мастерской свой светлый лик – Тянь даже не сомневался. Можно было бы просто позвонить. Можно было бы позвонить еще в тот, первый день, и задать все свои вопросы. Можно было бы. Но, кажется, тогда он не был готов к ответам – и не уверен, готов ли сейчас. Будет ли он готов вообще хоть когда-нибудь? И ему нужно видеть Цзяня, а не только слышать, чтобы понять. Чтобы распознать нужное там, где за словами будет скрываться что-то другое, что-то большее. Актер из Цзяня не то чтобы бездарный, но Тянь давно научился его читать. Он дает Цзяню час. Час на то, чтобы он по десятку раз ткнулся носом в каждый угол мастерской, чтобы вывалил на Шаня поток бессмысленной болтовни и краткий – совсем, совсем не краткий – пересказ своих последних дней. На то, чтобы Шань немного расслабился рядом с ним, чтобы смягчились углы его лица и хоть ненадолго пропала жердь, впаянная в его плечи. Тянь больше не злится, и даже если ревность и зависть все еще ядовито копошатся у него в грудине – они ревут уже не так яростно, как в тот, первый день. И это все-таки тепло – видеть, как Шань хоть немного отпускает себя, дает себе волю, пусть даже не силами Тяня. В целой ночи размышлений тоже был свой смысл. Разговор с Хао Ши немного отрезвил его и наглядно продемонстрировал, что Тянь опять какого-то черта сконцентрировался на себе, утонул в гнилой и никчемной жалости к себе – тогда как важен здесь не он. Совсем не он. Сейчас Тянь почти уверен, что понимает происходящее вокруг него. Все еще остался один, очень важный вопрос – но в целом… Не глядя больше на происходящее через призму обиженного избалованного ребенка, которому испортили праздник, он видит не повод для ревности – но повод для гордости. Потому что Цзянь не пытается что-то передать своими действиями Тяню, не пытается показать, что Шаню лучше с ними, а не с ним, не пытается ни во что Тяня носом ткнуть или причинить ему боль – пусть даже вполне заслуженную. Не только для Тяня здесь ключевое – Шаня защитить. А в том, что защищать его нужно от Тяня, виноват только сам Тянь – и он не может винить Цзяня за недоверие, за настороженность, даже если они друзья. Тем более потому, что они друзья. Тянь ведь и сам себе не доверяет. Но остается один вопрос. – Почему сейчас? Именно его Тянь и задает, когда выходит на улицу, и пальцы бессознательным заученным жестом цепляются за зажигалку в кармане – а Цзянь предсказуемо выходит за ним следом спустя каких-то пару минут. – Догадался, да? – хмыкает Цзянь, зябко поводя плечами, а потом тянется к пачке, все еще зажатой в руке Тяня. Цзянь курит редко и только в моменты, когда нервы сбоят особенно сильно, отказываясь работать в штатном режиме, так что Тянь хмурится. Но сигарету ему все-таки вытаскивает и помогает прикурить. Щелк. Секундная вспышка огня гаснет, оставаясь тлеть призрачным отпечатком на кончике сигареты, и на секунду Тянь чувствует себя этой сигаретой. Вспышка рыжего огня. Тление. Полусуществование пустым выжженным фильтром, раздавленным чьим-то ботинком. Смешно. – Мне помогли, – признает Тянь, но Цзянь ничего не спрашивает, только затягивается – искра призрачного тления, – и кивает, скорее всего, без слов понимая, о ком речь. Какое-то время они в тишине курят и дым путается в кустистых облаках где-то над ними – на смену херачащему солнцу пришел херачащий дождь. Наконец, Цзянь говорит, выдыхая сизой горечью и не глядя на Тяня. – Работа по удаленке какое-то время прокатывала, но, если я не вернусь в течение двух недель, меня выгонят. Черт возьми. Тянь знал про удаленку, и знал, что Чжань уехал из города еще несколько недель назад – было довольно странно, что эти двое, приклеенные друг к другу давно и надежно, расстались так надолго. Помнится, Тянь даже спросил однажды, не случилось ли у них чего – но Цзянь только отмахнулся, а Тянь, слишком сосредоточенный на себе и своих проблемах, больше не спрашивал. Вот такой вот он распиздатый друг. Черт. Возьми. И ведь Чжань сам объявился в мастерской всего-то позавчера – но это тоже Тяня не насторожило. А он, наверное, как раз за Цзянем и приехал. Цзянь же какого-то хера продолжает ошиваться здесь. Хотя Тянь прекрасно знает, какого. И Цзянь, мысли которого явно текут в схожем направлении, тут же подтверждает это: – Я вижу, что с ним сближаетесь, и я… – но сбивается на половине фразы, проглатывая остаток судорожно, и Тянь заканчивает вместо него. – Хотел убедиться, что он в порядке. Поэтому пришел сам и подослал Чжаня с Хао Ши. На мгновение-другое Цзянь затихает, переводя взгляд на Тяня и странно, нечитаемо смотрит на него. Проходит секунда. Другая. Быстрые и острые капли дождя разбиваются об асфальт перед ними – кап-кап-кап, – пока Цзянь наконец не разбивается за ними следом. В его песочных глазах дождевая влага копится океанской солью, и он смаргивает ее часто-часто, лихорадочно, не позволяя пролиться. А после выдыхает хрипло, бессильно. Тихо просит, едва не скуля: – Прости, – но Тянь только качает головой и стекает по стене вниз, на тротуар; едва на тротуар не рушится. Это было предсказуемо, ожидаемо. Тянь же понял, понял гораздо раньше, чем осознал. Понял несколько дней назад, когда Цзянь появился на пороге мастерской. Понял несколько недель назад, когда Цзянь впервые просил – не доломай его. Тянь понял. Пусть ему и хватило ебучей смелости осознать только прошедшей ночью. И все равно одно слово Цзяня ему – шрапнелью по искалеченной сердечной мышце. До кровоточащего рубца. Потому что одно это слово подтверждает тысячу мыслей, тысячу догадок. Тысячную часть миллионных оттенков гнилья внутри Тяня. Вот только просить прощения Цзяню не за что – но у Тяня все слова застревают в горле и, сколько бы он ни сглатывал, снова, и снова, и снова, не выходит протолкнуть наружу ни одно из них. Остается только безнадежно уткнуться лицом в ладони, уперев локти в расставленные колени. Спустя пару секунд он слышит, как Цзянь опускается рядом, еще пара секунд – и его шелестящий, чуть дрожащий голос доносится сбоку. – Я боюсь, Тянь. – Я тоже, – с трудом, но все же заставляет себя сказать Тянь, когда удается справиться с булыжниками в глотке. Потому что хотя бы это он должен Цзяню. За все. За годы дружбы. За собственное мудачество. Честность – минимум, которым Тянь может ответить. А потом он добавляет, все так же не отрывая лица от рук; спрашивает о том, что волнует его сейчас сильнее всего: – Ты же видел нас. Тогда. Он был счастлив? На этот вопрос Цзянь отвечает сразу, без колебаний и сомнений, чуть хрипло – но твердо, будто это одна из немногих вещей, ответ на которую он знал всегда. – Был. Тянь кивает, все еще не решаясь встретиться взглядом с миром вокруг себя. Есть еще один вопрос. Вопрос, ответ на который ему, скорее всего, не сможет дать никто, кроме него самого – но Тянь не уверен, что собственная попытка ответить не обернется атомными бомбардировками локального масштаба. Ты Хиросима для моей Нагасаки, – мог бы сказать Тянь Шаню, но на самом деле это должно звучать так: Я атомная бомба для твоей Хиросимы. – Как думаешь, я могу… – голос срывается в тремор, едва не в вой, и Тянь сглатывает, сглатывает, заставляя себя говорить: – Опять… – Возможно, – понятливый Цзянь милостиво обрывает его попытки, и продолжает, звуча куда мягче, с оттенком той жалостливости, которую Тянь не выносит – но сейчас его не хватает даже на раздражение из-за этого. – Вопрос в том, не сбежишь ли ты еще раз. И Тянь не знает. У Тяня опять нет блядского ответа. Он хотел бы отбить уверенным… не сбегу …вот только никакой ебучей уверенности в нем нет. Поэтому Тянь говорит другое – констатация очевидного за неимением других вариантов. – Он заслуживает лучшего. И это никогда не был я. – Объективно – нет, – не спорит Цзянь, звуча чуть жестче, но добавляя с легким вздохом. – Для него – был. Наконец, Тянь все-таки отрывается от собственных рук и несколько раз моргает, прогоняя плавающие пятна перед глазами и пытаясь сконцентрироваться на собственных ладонях. Смотрит на них – но видит почему-то другие. Видит не-свои мозоли и не-свои выпирающие костяшки, которые всегда хотелось прикусить, зализать. Видит не-свои три шрама на указательном пальце. Те, которые он пересчитывал бы снова, и снова, и снова. Истории о которых слушал бы до истлевания вечности. …но на деле так и не узнал, как они появились. Блядь. – Я все сделаю для него, – хрипит Тянь то немногое, в чем уверен, пока перед глазами вновь – лишь его руки и его шрамы. Лишь его собственное, изъеденное и едва дышащее. – И если это все сводится к тому, что мне нужно его отпустить… – Однажды это уже не сработало, – неожиданно твердо обрывает его Цзянь, и Тянь шипит сквозь стиснутые зубы, бессознательно сжимая руки в кулаки. Выплевывает ядовито, злясь исключительно на самого себя: – Потому что я привязал его к себе силой, – но совершенно не впечатленный Цзянь в ответ только фыркает: – Думаешь, сила сработала бы с Шанем? На секунду-другую они замолкают, и Тянь с опаской оглядывается на слова Цзяня, вертит их, рассматривая с разных углов, препарирует. И думает – Шань ведь позволял подступиться к себе, лишь когда Тянь пересиливал свое внутренне мудаческое, когда переставал подминать и напирать. Думает – Шань ведь сам делал шаги вперед, лишь когда Тянь показывал остатки человеческого в себе, остатки того настоящего и искреннего, что до Шаня годами пытался задушить и уничтожить. Остатки того, за что можно было зацепиться. Того, что Тянь сам в себе не видел. Во что сам в себе не верил. Но Шань? Шань видел и верил – а ведь он не тот, кто будет верить без оснований, без фундамента, на котором эту веру можно построить. И это было гораздо больше, чем Тянь когда-либо рассчитывал получить. Больше, чем когда-либо заслуживал. Может, именно поэтому он и сбе… Но нет, он не может об этом думать. Не сейчас. Не здесь. А когда и где? – хриплым горьким шелестом спрашивает Шань в его голове, и Тянь прикрывает глаза, сжимает веки до багровых пятен, кулаки – до багровой боли. Крепость Шаня невозможно было взять штурмом, не разрушив ее – а Тянь быстро осознал, что рушить ему не хочется. Другой вариант – если Шань сдавал ее сам. На условиях, которые его устраивали, выходя из сражения непобежденным. – Прекрати решать за него, – устало выдыхает Цзянь где-то совсем рядом, где-то за сотни световых лет, и Тянь знает, что должен прекратить, знает. Просто… Блядь. – Я просто хочу, чтобы он был счастлив, – сипит Тянь сорванным, уставшим голосом, и, чуть приподняв голову, с удивлением замечает, как мрачные пески в глазах Цзяня едва уловимо теплеют, как его губы начинает тянуть едва уловимой мягкой улыбкой. – Вижу личностный рост. – Что? – Еще несколько недель назад было только «он нужен мне». Ох. Черт. Ладно. И, да, Шань безусловно все еще нужен – но Тянь осознал, что это не ключевое. Никогда не было ключевым. Потому что его «хочу», его «нужно», его «мне» – оно где-то там, на задворках, на окраинах побитых войнами городов; оно теряется в тени того, что действительно важно. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Тянь разрешает себе тихо-тихо выдохнуть. А потом он наконец говорит это. Говорит то, что нужно. Говорит то, что единственно верно. То, что прокручивал в голове снова и снова, сначала – неуверенно и забито, не зная, сколько правды в собственных мыслях, насколько способен эти мысли правдой сделать. Но после – все тверже. Все настойчивее. Все правильнее. Пока наконец не пришел к этой точке. К здесь и сейчас. Когда озвучить – подписать себе приговор, который на деле приговору противопоставлен. Когда озвучить – отсечь себе пути отступления. Потому что – куда же еще дальше-то отступать, господи? Куда, если сам себя отступлениями и побегами загнал в угол. И в пропасть. И падает, падает в этой пропасти долбаными годами, и рушится долбаными годами, обломками в эту самую пропасть. Хватит, Хэ Тянь. Остановись, Хэ Тянь. И сделай уже наконец ебучий шаг вперед. – Ладно, – хрипит Тянь. – Да, – хрипит Тянь. – Я не знаю, не проебусь ли, но… Но. Но. Но. Но. …фонит эхом его пропасть. Тянь вдыхает. И выдыхает. – Я попытаюсь. Я буду ему тем, кем он захочет меня видеть. Если это сделает его хоть немного счастливее, – и вот оно. Наконец-то. Вслух сказанное. Обещанное. Подписанный приговор, который не приговор. Не-клятва, которая клятва. Тянь наконец говорит это – и Тянь наконец может дышать. Потому что нет никаких подписей, никаких приговоров, никаких клятв. Шань никогда от него ничего подобного не требовал. Шань не был клеткой. Шань был свободой. И Тянь. Может. Дышать. Потому что Тянь произносит то единственное, что имеет для него значения, то единственное, чего он хочет – впервые за все эти годы хочет, так хочет. Он забыл, что это такое – хотеть. Он устал существовать позабывшим и позабытым. Но сейчас он вспоминает. И он дышит. И он, совершенно внезапно – живет. Там, за стеной, к которой прислонился спиной – позабытое лишь им самым, но все еще пульсирующее в чужих-родных руках его собственное сердце. И если на само сердце ему плевать – то ради рук, которые его держат… И Тянь вдруг знает, что сказал правду. Просто знает. И сомнения остаются где-то позади, тлеют позабытой сигаретой, от которой скоро останется лишь пустой фильтр. И когда кто-то раздавит фильтр ботинком – Тянь не окажется там, под этим ботинком. Всего несколько произнесенных вслух слов – и наконец, наконец, абсолютная уверенность в них. И это как освобождение – всего тысячная толика нужного освобождения, но уже так много. Много. Много. Наконец, глубоко-глубоко вдохнув и впервые за долгие годы почувствовал сладость воздуха, хлынувшего в легкие, Тянь оборачивается к Цзяню. А тот опять моргает часто-часто и дышит с легким присвистом, но больше не выглядит таким несчастным, не выглядит настолько виноватым – какого черта все вокруг Тяня чувствуют вину, а он замечает это так поздно, понимает это так поздно, придает этому значение так, сука, поздно? Какого черта, если виноват только он сам? А Цзянь смотрит на него. А Цзяню губы тянет этой едва уловимой и надломленной, но мягкой улыбкой. А Цзянь все еще выглядит так, будто готов оборонять и защищать до последнего того, кто дорог им обоим, пусть и по-разному – даже если оборонять и защищать придется от Тяня. Но больше не выглядит так, будто оборонять и защищать бросится прямо сейчас. Вместо этого он вдруг прижимает ладонь к груди и восклицает патетично, без горечи и надрыва – но со свойственной ему театральностью, по которой Тянь, кажется, успел соскучиться. – Ах, мои дети стали таким взрослыми! Кажется, папочке Цзяню пора выпустить их из гнезда. И этого достаточно. И это – как благословение, как последний акт доверия, как шанс, врученный ему прямиком в руки. Тянь впервые за долгие годы поверил словам, которые сам произнес. И Цзянь… Цзянь, кажется, тоже поверил. И это ощущается не менее важным. – Ты идиот, – категорично подводит итог Тянь, чувствуя, как все такое же позабытое – но знакомое тепло разливается под его ребрами светом по океанским волнам. Цзянь в ответ вполне справедливо, но абсолютно беззлобно парирует, смешливо щурясь: – Ну хоть не мудак. И тут же, совершенно без предупреждения – как это всегда бывает с Цзянем, – вся деланно-искренняя, стоящая на контрастах легкость уходит из него, вновь уступая место серьезности. И Цзянь добавляет спешно, будто вдруг начинает бояться, что не успеет: – Я буду звонить каждый день. – Не сомневаюсь. – И если ты или он не ответите хотя бы раз… – Страшен будет твой гнев, – предельно серьезно отвечает Тянь, демонстрируя полное осознание последствий. А после, не удержавшись, совсем легко пихает Цзяня локтем в бок и ворчит: – Вали уже. На что получает поток праведного возмущения: – Эй, не так быстро! Несколько дней вам еще придется меня потерпеть. Секунду-другую Тянь разглядывает его, смотрит на покрасневшие глаза с выступившими реками капилляров, на смешинки в них, которые только начинают разгонять грозу. И его мысли ни на секунду не покидает Шань – потому что Шань не в мыслях, Шань глубже, Шань под кожей, в костях, в сердечной мышце. Шань – его вечность. Но сейчас, в эту секунду, Тянь концентрируется только на Цзяне – потому что Цзянь по какой-то причине был рядом всегда, потому что Цзянь сидит здесь и сейчас, и поддерживает его, даже когда в нем сомневается, даже когда хочет защитить от него того, кто там, за стеной; кто там, в сердечной мышце Тяня. Потому что Цзянь находит в себе силы поверить в него еще один раз. И Тянь вдруг тоже в себя верит. И он притягивает Цзяня к себе, заключая его в крепкие объятия, и думает не о том, какой он хуевый друг. Но о том, что обязан стать лучше. а в его голове – в его сердце – Шань смотрит мягко и одобрительно – Худшая новость за сегодня, – произносит Тянь ласково куда-то в песочный висок Цзяня, а ответный сиплый, но искренний смех собирается в ямке его ключицы.

***

Вечером, когда Цзянь давным-давно ушел, а рабочий день наконец окончен, Тянь смотрит в спину Шаня, идущего прямиком к чертову дверному проему. И сердце грохочет морем в ушах. Пульсирует где-то в затылке отчаянно. Он прокручивает снова и снова разговор с Цзянем в своей голове, снова и снова заставляет всплыть в сознании собственные слова. И вдруг та абсолютная уверенность, которую он испытал, произнося их, становится шаткой, превращается в зыбучие пески под ногами. И не потому, что Тянь сомневается. Не потому, что не хочет. А потому что… Блядь. Он просто не знает, как. Тянь думает: дать Шаню право выбора, прекратить решать за него – это ведь не значит, свалить на него все. Все их шаги вперед-назад. Все вопросы и поиск ответов на них. Всю ответственность, если у них не получится – и если все же получится. Хоть что-то. Тянь ведь принял решение. Он попробует. Он станет Шаню тем, кем тот захочет – но едва ли это возможно, если не делать ничего. Он не сбежит. Но этого недостаточно. Недостаточно же, блядь. Нельзя просто стоять на месте, ожидая, пока Шань все сделает за них двоих. И это ведь не будет давлением, правда? Тянь просто спросит. Если Шань откажет – он отступит. Если скажет «нет» – он прислушается, как бы оглушительно, до тошноты и обрушенных миров, ему ни было страшного от этих трех простых букв. Тянь смирится с любым его решением. Он, блядь, сможет. В теории схема достаточно простая. Тогда почему все так неебически сложно на практике? Тянь выдыхает. Вдыхает. Вдох-сука-выдох. Тоже простая схема – вот только нихрена не простая. За секунду до того, как Шань шагнет в дверной проем, Тянь все-таки заставляет себя открыть рот. – Ты занят сегодня? Шань застывает. Медленно опускает занесенную ногу. Еще медленнее оборачивается. Какое-то мгновение рассматривает Тяня, а потом произносит коротко, чуть склонив голову набок: – Нет. Шумный выдох вырывается из горла и Тянь непроизвольно дергается, когда вдруг кажется, что ему коленом двинули со всей мощи в грудину. Нет. Блядь. Всего секунду, какую-то долбаную секунду Тянь ощущает себя так, будто на голову обрушилось небо – но он ведь готов, правда? Он ведь обещал себе, что если Шань откажет – он не будет напирать, он не… А потом до Тяня вдруг доходит, и он глубоко, длинно вдыхает, пропуская кислород в скулящие от благодарности легкие; Тянь и не заметил, как задержал дыхание. Облегченно-истеричный смех начинает пузыриться в гортани. Нет. Чертово нет. Единственное слово, которого Тянь настолько боялся – но сформулировал вопрос так, что именно это слово оказалось тем, в котором он нуждался. Господи. Насколько же он безнадежен. Когда Тянь возвращает взгляд Шаню, то понимает, что тот выглядит куда напряженнее, чем какое-то мгновение назад, выглядит так, будто готов в любую секунду шагнуть вперед, в любую секунду подхватить Тяня, если придется, если понадобится – и Тянь осознает, что его замешательство не осталось незамеченным. Нежность эгоистично щекочется под кожей, когда Тянь понимает – Шаню не все равно. Не то чтобы это новость. И не то чтобы это что-то значит – речь ведь о Шане, господи, конечно же, ему не все равно. Даже если бы он Тяня ненавидел до сжирающего нутро кострища – ему было бы не все равно. Но все-таки. Все-таки. Тянь заглядывает в знакомые янтарные глаза, заставляя себя расслабиться, силой заставляя напряжение схлынуть из плеч в кончики пальцев и вникуда; говоря без слов, показывая каждой своей мышцей – все в порядке, Солнце, – и Шань расслабляется следом. От понимания того, что Шань все еще так умело и без каких-либо видимых усилий читает его, тепло под ребрами Тяня начинает приятно и сладко искрить. Хотя, возможно, это не все еще – вдруг понимает Тянь. Возможно, все эти недели не только Тянь заново узнавал Шаня и учился понимать эту новую, чужую и незнакомую – но не менее восхитительную его часть, появившуюся за годы порознь. Возможно, Шань делал то же самое. Тяню стоит огромных усилий заставить свои ноги врасти в пол, чтобы не ринуться тут же вперед и не стиснуть Шаня в объятиях. Что-то, подозрительно похожее на счастье, начинает пузыриться там, бок о бок с теплом. Вот только до Тяня наконец доходит, что они все равно продолжают стоять – хотя не должны. И почему они стоят? Лицо Шаня вновь становится непроницаемо-равнодушным, только какое-то ожидание угадывается сквозь уже привычную Тяню маску, сочится из трещин, появившихся в ней за последние недели. Тревога стыло стелится под кожей. Тянь сделал что-то не так? Тогда он всматривается в Шаня внимательнее, пристальнее; и замечает, как там, за вековым холодом, которого стало на полтонны меньше, проглядывает что-то новое. Незнакомое. Что-то жестко-насмешливое и немного циничное, но совсем не злое. Вызов. Тогда Тянь осознает, что так и не спросил главное. Он ведь, кажется, упоминал уже, что безнадежен, правда? А Шань смотрит на него, и будто спрашивает безмолвно: Рискнешь? Тот, его Шань никогда так не делал. Тот Шань был слишком пламенем, слишком яростью, он сам собой воплощал вызов – открытый и неистовый, в лицо брошенный. Этот Шань… У этого Шаня – холод в глазах, которого там раньше никогда не было. Этот Шань бросает свой вызов скрытно, едва не мрачно. Этого Шаня Тяню еще предстоит узнать – и он в восторге от одной только перспективы. Тянь рискует. – Пройдемся? А когда Шань отворачивается, не давая увидеть изменений в своем лице – не давая увидеть, были ли там эти изменения, – он бросает короткое и такое долгожданное: – Да. …чертово да. И Тянь понимает, что риск оправдался. Он не рассчитывает, что эта ночь будет отличаться от других – ему это и не нужно. Ему нужно не это. Все, что ему нужно – лишь Шань здесь, бок о бок, подпускающий хоть немного ближе к себе, на сотую долю ментального дюйма. Тяня вполне устраивает то, как все происходит обычно – это больше, чем он когда-либо рассчитывал получить, – и если кто-то внутри жадно требует, требует, требует, то Тянь учится этого кого-то осаживать и затыкать. Так что, пока они вдвоем идут по безлюдным улицам, Тянь наслаждается их ночью и их тишиной, наслаждается близостью Шаня, с которым плечом к плечу, наслаждается самим фактом того, что рядом. И вместе. В какой именно момент все меняется, Тянь не уверен. И кто из них первый заговаривает – тоже. Поначалу это неловко и неуклюже, будто им опять по пятнадцать, и каждое слово – как скрытая мина, которая может в любой миг сдетонировать. И Тянь уже думает, что это провал, и что каким-то образом он все-таки смог проебаться сам и все проебать, и то доверительное, что было между ними когда-то, те их разговоры, целительно-уязвимые, оставшиеся тихим февральским вечерам – он никогда не сможет отвоевать себе подобное вновь… Но потом Тянь вдруг обнаруживает их, спокойно разговаривающих обо всем – и ни о чем. Вдруг обнаруживает их, обменивающихся ничего не значащими репликами, историями так просто и так обыденно, будто они делали это тысячу раз, будто никогда не прекращали делать; будто между ними не застыли годы порознь и тонны причиненной (Тянем) боли. Будто они были всегда. Просто – были. Вне пространства и времени. Они говорят. И говорят. И говорят. И если их молчание – это как вернуться в уютную тишину дома, которого у Тяня не было годами. То их разговоры – это как найти себя, давно потерянного в пыльных мрачных коридорах собственного сознания, где демоны скалятся за каждым углом. И Тянь узнает, как Шань наткнулся на мастерскую, в которой сейчас работает, узнает, что она едва держалась в то время на плаву – и Шань, конечно, не говорит этого, но Тянь уверен, что только благодаря ему они вновь вернулись в строй. Иррациональная гордость сдавливает грудину так сильно, что на секунду становится нечем дышать. И это всего лишь крохотный рассказ, лишь тысячная часть той жизни, которую Шань прожил за пределами видимости Тяня – и это не должно быть так ценно, то, что Шань об этом говорит. Вот только оно охренеть, как ценно. Вот только Тянь это крохотное проявление доверия прячет туда, себе за ребра, к другим своим сокровищам. И сам он вдруг осознает себя, рассказывающим историю о том, как он нашел свой подержанный мотоцикл на распродаже в то время, когда у него едва хватало денег на жилье и еду. Осознает себя, рассказывающим о том, что это была первая серьезная вещь, которую он купил на собственноручно заработанные деньги. Впервые вслух говорит, насколько важно для него это было. Он никогда не признавал этого даже перед собой, но всегда знал, что если кто-то и услышит эту историю – то Шань. Потому что Шань поймет. Должен понять. А Шань смотрит на него странно, этими своими восхитительными карими глазами со светом их янтаря и с горечью их шоколада, и в них все еще нет того тепла, которое Тянь и за вечность не смог бы забыть – но и холод в них вдруг перестает так явственно обмораживать. И когда Шань вновь разбивает их мирную уютную тишину, его глаза начинают лучиться чем-то завораживающе ярким, круша Титаники внутри Тяня об остаточные айсберги в этих глазах. – Кажется, ты нашел любовь всей жизни. И Тянь, надежно тонущий в его глазах, хочет выдохнуть – да. Да. Черт возьми. Да. Давно уже. Так давно. Всегда. Ты только сейчас понял? Но потом он моргает, наваждение чуть спадает, морок отступает – и до Тяня доходит, о чем именно говорит Шань. Черт. Хорошо, что не успел еще открыть свой дурацкий рот. – Ну, отношения крепче, чем с мотоциклом, у меня были лишь однажды. Впрочем, когда брови Шаня чуть приподнимаются – Тянь прокручивает в голове собственные слова несколько раз, пока наконец не осознает их. Блядь, – думает Тянь, которого швыряет из стылой оторопелости в пылающий, жгущий ужас. В результате тот самый дурацкий рот выдал фразу ничем не лучше. Но Шань не выглядит ни задетым, ни обиженным; убедившись – Тянь наконец понял, что сказал, он только чуть качает головой, будто меньшего идиотизма от него и не ждал, а в уголке его губ впервые, впервые за все эти недели появляется совсем крохотная, прячущаяся в тени улыбка, которая, как и когда-то, куда сильнее отражается в яркости глаз, в пляшущих по радужке искрах. И Тянь сражен. Тянь – белый флаг. Идущий ко дну Титаник. Город, сданный завоевателю без боя. Тянь совершенно перестает себя контролировать, когда поднимает взгляд и вновь так знакомо, так правильно падает, падает, падает в эти глаза, в свет янтаря, в горечь черного шоколада – и в сладость тягучей карамели. Тянь выдыхает единым порывом: – Я скучал, – и тут же, следом, прежде чем успевает осознать-остановиться. – Я так сильно скучал. И на какое-то мгновение, на какую-то долю секунды все стены Шаня рушатся. Вся его новообретенная сталь обращается пуховыми перьями. Вселенные пали. Шань смотрит на него, и Тянь видит. Видит. Видит, блядь. Но потом Шань спешно отворачивается, Шань восстанавливает свои разрушенные стены – но уже поздно. Слишком поздно. И Тянь замечает, как знакомо знакомо знакомо алеет жаром мочка его уха, когда Шань бурчит беззлобно: – Рад за тебя. – И ты тоже, – не обращая внимания на его слова, бездумно выдыхает Тянь, все еще не восстановивший контроль и полностью состоящий из абсолютного восторга, из трепета. Шань тут же вскакивает на ноги, оглядывается на него, раздраженно щурясь, пытаясь скрыть собственное, вдруг такое очевидное для Тяня смущение; он пару раз открывает и закрывает рот, не находя слов, и он в этот миг так похож и так не похож на себя же пятнадцатилетнего, и Тянь. Мать его. В восторге. Улыбка сама собой растягивает губы, широкая и счастливая: так вот, какое оно – чистое концентрированное счастье; так вот, каково это – улыбаться, не испытывая боль. Он совсем, совсем забыл. Шань пару секунд смотрит на него с каким-то уязвимо-мрачным, не до конца понятным выражением; с очевидной попыткой вновь наглухо закрыться, которая так явственно проваливается – а после отворачивается с таким видом, будто ему становится тяжело смотреть. Ворчит, теперь глядя куда-то вдаль: – Я домой. И счастье гаснет так же скоро и остро, как загорается. Схлопывается черной дырой. Страх разливается тремором по венам и артериям, выстилается инеем по изнанке. Скосивший на него взгляд Шань, видимо, что-то замечает, и углы его лица едва уловимо смягчаются. И Тянь осознает – он не сердится. – Поздно уже, – констатирует Шань, и это не звучит, как оправдание, к облегчению Тяня – но звучит, как объяснение. Ведь Шань не должен перед ним оправдываться, никогда больше – никогда не должен был раньше. Объяснений он также Тяню не должен. Но почему-то все-таки считает нужным объяснить. И этого достаточно, чтобы страх внутри Тяня отступил, вновь позволяя ему дышать. А потом Шань переводит взгляд на небо и исправляется: – Вернее, рано. Тянь переводит взгляд следом, и с удивлением понимает, что горизонт загорается рассветом. И внутри него тоже что-то загорается. Раньше они в конце общего вечера обычно возвращались к мастерской: Шань – к своей машине, Тянь – к своему мотоциклу. Чтобы разъехаться каждый в свою сторону. Чтобы сердце Тяня вновь отправилось в противоположном от него направлении. Но сейчас Шань уже отворачивается – и уходит от него. Шаг. И второй. И Тяню отчаянно хочется вытянуть руку вперед, хочется остановить, вернуть, еще немного, совсем чуть-чуть, пожалуйста, пожалуйста. Но Шань останавливается сам. Останавливается, и, не оборачиваясь, произносит: – Да, – тут же добавляя с хриплым выдохом. – Скучал. – Я знал! – глупый и ребяческий, такой оглушительно счастливый крик вырывается изо рта Тяня прежде, чем он успевает осознать; прежде, чем успевает себя остановить – хотя, конечно же, ни черта он не знал. Когда Шань в ответ только вытягивает вверх руку, показывая средний палец – хохот неконтролируемо рвется наружу из Тяня, звонкий и веселый впервые за долгие годы, впервые за долгие годы не вспарывающий ему глотку. Тянь знает – Шань не злится. Знает – он ничего не испортил. Не сегодня. Знает. Пока что этого достаточно. Когда смех затихает, оставляя за собой мирную тишину, завороженный Тянь следит за тем, как пылающий рассвет сияет нимбом над головой уходящего Шаня. А его сердце уходит от него – но оно все еще набатом стучит за собственными ребрами. А его сердце впервые за долгие-долгие годы не кажется истекающим гнилью.