Распадаясь на атомы

Твердая уверенная хватка сильных пальцев проворачивает ключ в замочной скважине с первого раза – и Тянь поражается тому, как у Шаня это выходит. У него самого вот двенадцать по Рихтеру не утихают внутри последние несколько часов. А потом дверь открывается. И они проскальзывают внутрь. И застывают в коридоре, друг на друга глядя – дверь закрывается с хлопком, но Тянь едва этот звук отлавливает. Он слишком занят. Он ощущает, как сердце обрывается в бездну – и воспаряет к небесам; как оно выделывает четверные сальховы, будто фигурное катание – его призвание. У Тяня весь мир сужается до тех квадратных дюймов, в которых они с Шанем застыли. И хочется сократить их до футов. До атомов. До ничего. Жар лижет вены, ползет голодом к жадным кончикам пальцев, которые хотят зарываться в непривычно длинные, в знакомо мягкие волосы Шаня, дернуть за них – чтобы ближе; чтобы теснее. Чтобы друг в друга врасти. Но Тянь продолжает стоять. И продолжает падать в потемневшие глаза Шаня, от которых в глотке – вековая засуха. И Тянь все еще в происходящее не верит, все еще плохо отлавливает, как именно они к этому моменту пришли. Как оказались здесь и сейчас. А в следующую секунду Шань вдруг раздраженно взрыкивает, вдруг сокращает расстояние между ними – и наконец впивается в губы Тяня своими. И заставляет его выдохнуть с рваным облегчением. И заставляет его наконец поверить. Не сон. Не трип. Он не проснется сейчас в палате со стерильно-снежными стенами, и печально улыбающаяся медсестра не скажет ему, что накачиваться так наркотой – не особенно удачный жизненный выбор. Если бы приходы и впрямь были такими – Тянь мог бы с ней поспорить. Но губы Шаня наконец заставляют Тяня поверить – этот день и впрямь был. И был Шань, который несколько часов назад, еще в мастерской, сам его поцеловал. И был Шань, который прохрипел ему в губы: – Поехали ко мне. И был Тянь, который еще тогда решил – сон и трип. Такое не может быть реальностью. Только не для Тяня. Не для Тяня, который лично, собственными охуенными усилиями проебал все хорошее, что у него в жизни было – единственное хорошее, что там было. Вот только Шань смотрел – уверенно и твердо. Вот только Тянь, как ни вглядывался, видел лишь подтверждение – Шань серьезен. Если он принял какое-то решение – он всегда серьезен. И что-то внутри Тяня плавилось. Падало. Воспаряло. И что-то внутри вспыхивало – и разгоралось жадно. Жарко. И голод просыпался и принимался утробно порыкивать, пока Тянь падал в глаза Шаня, все еще пытаясь осознать… Но потом Шань вдруг зашипел разочарованно, и что-то ярко пылающее в его глазах потухло, и он ткнулся Тяню в плечо лбом; проворчал в него недовольно: – Блядь. Работа же. И Тяню пришлось глушить приступ собственного разочарования. Это не было важно. Не было. Тянь уже получил больше, чем когда-либо заслуживал; уже то, как недовольно, даже раздраженно Шань звучал – само по себе пиздецки больше. И разочарование отступило само, пока Тянь зарывался пальцами Шаню в волосы – непривычно длинные, привычно мягкие, – и тихо шептал ему куда-то в висок. Хотел легкомысленно и весело – выходило так нежно, будто в Тяне эта нежность годами копилась. Впрочем, она и копилась. – Не думаю, что кто-то рискнет тебя уволить. Это место тогда попросту загнется. И Шань на секунду замер в его руках, и Тянь успел на эту секунду тревожно подумать, не проебался ли – но потом плечи Шаня под его пальцами вдруг затряслись. Но потом тихий и хриплый смех Шаня вдруг жаром опалил Тяню шею. Но потом Шань вдруг проворчал глухо и мягко что-то о «какой идиот», а Тянь ощутил, как губы неконтролируемо тянет улыбкой. Как все его существование сводится к одной простой мысли. Пока он вновь умеет заставлять Шаня смеяться – это все имеет смысл. И больше ничего не нужно. Есть эти секунды – и Тянь может ими наслаждаться. Может их ценить. Может не хотеть, не требовать себе большего. Может не быть наконец капризным глупым ребенком. Но смех Шаня постепенно затих, и когда Шань отстранился от него, когда заглянул ему в глаза, когда прохрипел – опять уверенно, монолитно, но вместе с тем опаляюще жарко: – Вечером. Дождешься? – Тяню глотку бесконечными песками пустынь выстелило. И Тянь прохрипел – сквозь эти пустыни хрипом продираясь, но тоже уверенно, тоже монолитно. И тоже жарко. – Вечность бы ждал. И может, это звучало немного драматично – но вместе с тем было единственной истинной Тяня. Но затем он все равно спросил. Потому что должен был спросить – хоть и видел ответ в глазах Шаня. Потому что должен был это услышать. Потому что должен был дать Шаню шанс отступить – даже если ему этот шанс не нужен. – Ты уверен? И теперь пришел черед Шаня в него вглядываться. Внимательно. Пристально. Явно что-то выискивая – и, кажется, находя. Потому что уже в следующую секунду Шань выдохнул Тяню в губы – жар его выдоха добрался, кажется, до самых легких. – Да. И Тянь мог бы сам выдохнуть с облегчением – если бы еще помнил, как дышать. Остаток дня прошел в каком-то мареве. И Тянь все пытался сконцентрироваться на работе, пытался отвлечься, пытался – но раз за разом ловил себя на том, что снова, и снова, и снова возвращается взглядом к Шаню. И не то чтобы это было чем-то новым, конечно, просто теперь где-то там, на месте привычной тоски и осознания невозможности, поселилась горьковатая сладость предвкушения. Просто теперь Тянь скользил взглядом по предплечьям Шаня – и не мог остановить копящуюся в глотке слюну. Просто теперь Тянь всматривался в широкий разворот плеч Шаня – и неконтролируемо думал о прячущихся за тонкой тканью острых лопатках, о твердости его мышц. Просто теперь Тянь прослеживал движения длинных и сильных ног Шаня – и не мог не вспомнить, как они когда-то обхватывали его, Тяня, торс; не мог не представить, как они будут обхватывать его торс сейчас. Просто теперь Тянь впивался глазами в бедра Шаня – и думал уже о собственных ногах, их сжимающих. Блядь. И он пытался себя притормозить – правда пытался. Пытался. Но, разогнавшись до максимума по спидометру, притормозить Тянь уже не мог – тормоза отказали. Здесь остановка – только если въебаться лобовухой в бетон стены. А Шань тем временем казался абсолютно невозмутимым, фундаментально спокойным. Будто и не было этого «поехали ко мне», этого «вечером», этого «да». Тянь мог бы обидеться – будь ему все еще пятнадцать. Но Тянь уже далеко не пятнадцать. И он видел жар в глазах Шаня, видел голод, видел – и оставалось только восхищаться его выдержке. Ровно до тех пор, пока выдержка Шаню не изменила. Пока он не прорычал раздраженно куда-то в капот, на Тяня не глядя: – Прекрати. – Не понимаю, о чем ты. – Пялиться прекрати, придурок. – Ладно, – покладисто согласился Тянь. Но, когда взгляда он так и не отвел – Шань, явно этот взгляд чувствующий, наконец к Тяню обернулся; зыркнул на него глазами такими, что от желания у Тяня в пальцах зудеть начало. – «Ладно, не прекращу?» – ядовито передразнил он, и Тянь подтвердил с широкой улыбкой: – Именно. Шань фыркнул – с каким-то странным, несвойственным ему мрачным весельем. А потом сократил расстояние между ними в несколько широких шагов. И резким движением убрал на стол рядом все вещи с колен Тяня. И притянул его к себе за ворот рубашки, вздергивая на ноги. И ткнулся ему носом в висок, прохрипев жарко в ухо: – Будешь так пялиться – я тебя сейчас прижму к одному из капотов и ни до какого дома мы не доберемся. В глазах потемнело. Тянь с силой выдохнул и зацепился пальцами за бедра Шаня, чтобы устоять. – Если это должно было меня отпугнуть – то ты явно не все продумал, Солнце. Фыркнув ему на ухо – теперь уже откровенно весело, пусть и чуть язвительно, – Шань отступил назад. Уголки губ опять были немного приподняты, так, что хотелось то ли сцеловать эту полуулыбку, то ли заставить ее превратиться в улыбку полноценную. А потом Шань отвернулся от него. И невозмутимо вернулся к работе. Неприкрыто разочарованно застонав, Тянь вновь сел и попытался вернуться к документам – ключевое здесь «попытался». И, на самом деле, будь им все еще по девятнадцать – они к тому времени уже точно трахались бы на каком-нибудь капоте. Вот только им совсем не девятнадцать. И, хотя Шаня хотелось до пятен перед глазами, но все же вот так: спешно, глупо, незрело – совсем не хотелось. Необдуманно – не хотелось тем более. Не хотелось, чтобы Шань потом пожалел. Не хотелось, чтобы потом думал об этом с отвращением. Хотелось обстоятельно. Взвешенно. Медленно. Сладко. Хотелось так, чтобы все внимание – друг другу, а не дергаться каждую секунду: вдруг кто зайдет? Хотелось ласкать, целовать, узнавать заново – а не просто стремиться бездумно кончить. И Тянь не знал, в чем дело – то ли он сентиментальным дураком стал, то ли все-таки научился ценить. То ли попросту повзрослел. Наконец-то. Нет, потом, если у них сложится, если… Тогда можно будет и на капоте. Но не в первый раз после всех этих лет. Вот только об этом «если» думать сейчас было слишком страшно; слишком страшно было допускать, что это «если» может воплотиться в реальность. Тянь ведь смирился. Смирился с ролью друга. Смирился с тем, что шанса у него нет. Смирился. А теперь Шань – целует. Шань – приглашает к себе. И у этого приглашения, конечно, мог быть совсем другой контекст, и часть Тяня говорила ему, чтобы не воображал себе слишком много… Но – жар в глазах Шаня. Но – голод в глазах Шаня. Но – Шань с его «прижму к капоту». Ох. И все-таки – это для «потом», это для «если»; это для будущего, которое, кажется – кажется – у них все же может быть на двоих. А сейчас… И, хоть взгляды на Шаня бросать и не перестал – Тянь все же смог хоть немного сконцентрироваться на работе, а потом вдруг наступил вечер. Медленнее, чем хотелось бы – быстрее, чем ожидалось. И вот они уже ехали в машине Шяня, и Тянь вновь смотрел, и смотрел, и смотрел на него, и приходил вдруг тот страх, который Тянь так тщательно от себя гнал – страх, что неправильно понял, что опять проебется, что все испортит, у него же по этой части долбаный черный пояс… На секунду Тянь даже представил, что, наоборот, сам пригласил бы Шаня к себе – и тут же поморщился. Это казалось таким до пиздеца неправильным. Нельзя было приглашать его в это пустое, мертвое место; туда, куда Тянь приводил десятки безликих его копий. Нельзя. Где-то в тот момент Тянь понял, что ему нужно найти новую квартиру – но об этом можно было подумать потом. Определенно потом. Потому что Шань вдруг опустил не занятую рулем руку себе на колено, перевернул ее внутренней стороной, растопырил пальцы. Тянь шумно выдохнул. Переплел его пальцы со своими; легли их ладони друг в друга – окрепшие, огрубевшие, обретшие новые шрамы и мозоли – так же идеально, как и когда-то. Подняв руку Шаня и все еще не разжимая хватки, Тянь прижался губами к его костяшкам. Уголки губ Шаня дрогнули. И этого было более, чем достаточно. И хотя внутри Тяня землетрясения все никак не затихали – но от одной только руки Шаня в его руке, от одной только полуулыбки Шаня что-то более глубинное, сокрытое за тысячей бетонных блоков успокоилось и притихло. Тянь вдруг понял: даже если по приезде Шань ему самый настоящий чай заварит, чтобы потом вместе всю ночь его пить – это все равно будет восхитительно. Но вот они здесь и сейчас. В квартире Шаня. И судя по тому, как голодно Шань его целует – заваривать чай он явно не собирается. И Тянь улыбается ему в губы – совсем одурело, по-мальчишески глупо. И он не знает, где здесь спальня, куда идти-то – не огляделся даже, когда вошел только, всем своим нутром на Шаня настроенный. Поэтому Шань ведет его сам. Опять хватает за ворот рубашки и тащит за собой, а Тянь послушно идет, прекрасно зная, что даже приведи его Шань ко входу в преисподнюю – так же послушно за ее порог ступит. В конце концов, Тянь последние годы в личном аду провел. Вряд ли дьявол может придумать что-то хуже того, что Тянь устроил себе сам. И если первые поцелуи становятся жадными, жаркими и голодными – то потом они замедляются. Оплывают нежностью. Вспархивают тоской. Разливаются солью моря, где на каждое безмолвное, в губах тонущее… Я скучал. Ответное. Я тоже. …тоже. …тоже. И до спальни они бредут явно куда дольше нужного, постоянно останавливаясь и прижимая друг друга к стенам, и прикусывая друг другу линию челюсти, и мочку уха, и бьющуюся на шее жилку; и ловя глухие рваные стоны друг друга губами; и зарываясь под одежду друг друга пальцами – контрастно холодными на фоне разгоряченной кожи. Но затем икры Тяня наконец врезаются в кровать – и он ощущает легкое давление чужих ладоней на свои плечи, под которым послушно заваливается назад; слепо тянет Шаня на себя, пока тот не седлает его бедра. Они наконец отрываются друг от друга – на расстояние выдоха, и смотрят. Смотрят. Смотрят. Тянь все никак не может насмотреться – не думает, что теперь за целую жизнь насмотрится. Смотрит на охренительно покрасневшие от поцелуев губы Шаня, на две метки, уже расцветающие у него под челюстью, на то, как под футболкой тяжело вздымается и опадает его грудная клетка. Падает в его глаза. Темные. Жаждущие. И все равно – восхитительно теплые. Отчаянно нежные. Тянь хочет его. Хочет во всех возможных смыслах. Хочет на всю оставшуюся жизнь. Эта мысль не ошарашивается и новостью, в общем-то, не становится – Тянь давно знает. Возможно, знал всегда. И той ночью – когда ушел, сбежал, струсил – знал тоже. Потому, в общем-то, и струсил. В эти секунды он того Тяня, Тяня-из-прошлого, понимает меньше, чем когда-либо; но вместе с тем – больше, чем когда-либо. Потому что это и впрямь страшно – ощущать такую потребность в ком-то. Такую нужду по кому-то. Смотреть на кого-то и понимать – вот оно, будущее, воплотившееся в человеке. Понимать, что никого больше не будет – потому что никого больше и не захочется. Это страшно – терять контроль. Это страшно – кому-то принадлежать. Но, в тоже время… Это ведь Шань. Принадлежать ему – лучший расклад, который Тянь мог бы для себя представить. Принадлежать ему – как личный рай, как оазис посреди пустыни всего остального, серого и гнилого мира. Принадлежать ему – мечта. Как можно было от воплощенной в реальность мечты отказаться? Как можно было позволить страху отобрать это у него? Как можно было поставить желание контроля выше? Сейчас Тянь не знает. Той ночью он знал. И сейчас между ним с Шанем – расстояние выдоха. И они существуют одним воздухом. И они все еще смотрят друг на друга – тяжело дышащие, и жадные, и нежные, и так отчаянно друг в друге нуждающиеся. И когда-то Тянь бы уже не выдержался, уже набросился бы – сейчас Тянь впитывает каждую секунду, каждый взгляд, каждое касание. И когда Шань наклоняется, прижимаясь к его губам совсем невинным, мягким, нежным поцелуем – Тянь дрожаще выдыхает. Тянь совсем от нежности отвык. Тянь помнил, каким Шань мог быть нежным – но забыл, что эта нежность была направлена на него, Тяня. Забыл, что Шань умел эту нежность испытывать к нему, Тяню. И видеть нежность в глазах Шаня – это одно. Но ощущать ее физически, ощущать ртом, и языком, и кожей на животе, которой зарывшиеся под рубашку пальцы Шаня касаются так, что мышцы сладко сокращаются… Это совсем иначе. В этом уже невозможно сомневаться; невозможно думать – померещилось, пригрезилось. А затем Шань поцелуй углубляет – но все еще медленно, почти лениво и томно, и таких поцелуев у них никогда раньше не было, в таких поцелуях невозможно сгореть. Зато в них кажется настолько реальным исцелиться. Но нежность начинает нарастать, начинает разгораться и пламенеть. И это больше, чем жадность. Больше, чем страсть. Больше, чем голод. От этого где-то в грудной клетке болит – но болит совсем не так, как болело последние годы. Болит очень правильно. Болит очень нужно. Тяню кажется – это не боль новых ран, а боль старых, которые начинают затягиваться. От такой боли не хочется избавляться. И он думает, что провел бы за этими поцелуями всю ночь – или всю вечность, отличная бы вечность представилась, – но собственные руки уже все равно тянутся к подолу футболки Шаня одновременно с тем, как пальцы самого Шаня начинают возиться с пуговицами на рубашке Тяня. И нет разорванной одежды. Нет разлетающихся каскадом пуговиц. Громких животных стонов тоже нет. Их заменяют тихие и сиплые, утопающие в губах друг друга – и от того они почему-то кажутся лишь ценнее. Желания в них не меньше, чем раньше – но больше чего-то другого. Чего-то важного. И, ловя своим ртом очередной стон Шаня – глухой, хриплый, чуть рычащий – Тянь ощущает, как у него горячечная дрожь стекает по позвонкам. Когда футболка Шаня отлетает куда-то в сторону – и Тянь отрывается от его губ только для того, чтобы жадно всмотреться в него; чтобы скользнуть взглядом по телу, которое когда-то знал до каждой крохотной детали; которое все еще узнает – и в то же время, не узнает совершенно. Шире разворот плеч, острее ключицы, явственнее просматривается – и прослеживается пальцами сталь мышц. Больше не выпирают по-подростковому угловато кости на худощавом теле. Больше нет хрупкости или мягкости – сплошь литая, но скрытая, не выставленная на показ сила. Тянь замечает крохотный шрам над левой бедренной костью, которого там раньше не было. В глотке копится слюна. Позже он обязательно попросит его историю – сейчас ему хочется проследить этот шрам языком, мягко, бережно прикусить. И Тянь ощущает, как стопорится дыхание, когда Шань опять чуть отстраняется, когда улыбается – коротко, едва уловимо, но открыто и мягко улыбается, – когда трется о нос Тяня своим с той нежностью, от которой больно. Больно. Больно. И Тянь хочет его. Господи. Так сильно его хочет. И Шань будто слышит это, будто нутром обострившееся желание чует; говорит игриво – шепчет шелестяще в губы: – Смазка у меня найдется. А вот с презервативами могут быть проблемы. Тянь мог бы задать тысячу вопросов – но он их не задает, только тянется к лежащему в заднем кармане бумажнику, достает спрятанный там презерватив. Шань мог бы задать тысячу вопросов – но он их не задает, только коротко хмыкает и презерватив забирает. На вопросы будет время потом – думает Тянь. Он расскажет Шаню все, о чем тот спросит. Он не станет давить, если сам Шань о чем-то рассказывать не захочет. Понимание этого очень просто находит месте в его голове – и где-то дальше. Глубже. Все еще есть часть Тяня, которая ревнует – наверное, всегда будет ревновать ко всем тем, кто мог быть у Шаня за прошедшие годы. Кто мог быть рядом с Шанем, когда Тянь не был. Кто мог увидеть Шаня таким, каким Тянь не увидит никогда. Но только сам Тянь виноват в том, что его – не было. И эта ревность идет где-то фоном, не занимая главенствующие место так, как заняла бы когда-то. Смутное удивление приходит с мыслью – это что, тоже взросление? Впрочем, неважно. Совершенно неважно. Как неважны и все те, с кем они были за годы порознь – в конце концов, через постель Тяня прошла целая вереница рыжих, бледных, подтянутых, и абсолютно, абсолютно ненужных. Так и не сумевших заменить того, кто нужен был. Важно лишь то, что тот самый, кто нужен действительно – вот он. Здесь. Рядом. Нависает личным небом. Грозовым и ясным – темнеет жаждой, светлеет нежностью. Смотрит так, будто кроме Тяня ему – никогда и никто, будто на Тяне сошелся весь его мир. Будто вселенные схлопнутся и исчезнут, если исчезнет Тянь. Или, может, Тянь всего лишь немного запутался и видит в отражении глаз Шаня только то, что чувствует сам? Но Шань опять целует – и Тянь, в поцелуй проваливаясь, думает: нет, вряд ли. Нет, вряд ли, – ведь Шань целует так, что за веками зажигаются звезды. Целует так, что кажется – эти поцелуи зажигают и те звезды, которыми исколота чернота за окном. И Тянь хочет его. Тянь хочет его. Тянь х о ч е т е г о. Хочет так, как не хотел когда-то – как боялся хотеть когда-то. Потерять контроль – все еще немного страшно; абсолютно принадлежать – все еще немного паникой. Но. Это Шань. И Тянь хочет. Хочет почувствовать. Хочет узнать. Хочет отдать то, что боялся отдавать когда-то – что побоялся принять, когда отдал ему Шань. Тянь понимает – дороги назад уже не будет. Но больше Тяню эта дорога и не нужна. Наверное, никогда не была нужна – но осознавать, принимать это тоже было страшно. И поцелуи опять наливаются жадностью, жаждой. Вспыхивают голодом. И Тянь хрипит Шаню в губы, дублируя мысли: – Я хочу тебя. И, снова: – Так сильно хочу тебя. И. Немного иначе. – Трахни меня. Шань вдруг застывает. Его поцелуй остывает у Тяня на губах. Приходится сделать глубокий вдох – и заставить себя открыть успевшие закрыться от удовольствия глаза, ощущая, как холодом стелящаяся по венам тревога остужает возбуждение. А у Шаня взгляд – светлее, осознаннее; у него в прояснившихся радужках – беспокойство на самом дне плещется. С силой сглотнув, Тянь бессознательно сжимает пальцы на его бедрах сильнее – становится страшно; до одури страшно – ощущение, будто что-то разбилось. Разрушилось. Будто Шань сейчас уйдет – из рук Тяня уйдет, и никогда уже в них не вернется. Тянь, конечно, силой держать не станет, не сможет; во всех смыслах не сможет, одна только мысль о том, чтобы принуждать Шаня к чему-либо – тошнотой. Но… Блядь. Холодно становится, стоит лишь представить пустоту в собственных руках – пустоту глубоко внутри, которая заново заполняться стала рыжим солнцем. Тем временем, Шань выдыхает: – Не нужно. Выдыхает: – Не заставляй себя. Тревога поднимается дальше, застревает под кадыком – ни сглотнуть, ни выплюнуть. Но уходить Шань, кажется, не планирует – и Тянь заставляет себя тихо выдохнуть; принимается судорожно перебирать собственные мысли в поисках правильного, нужного вопроса. Спрашивает осторожно: – Ты хочешь? А на губах Шаня вдруг вновь – улыбка. Но такая горькая, такая тоскливая улыбка, что Тяню хочется прогнать ее собой, сцеловать ее так, чтобы никогда больше не появлялась. Шань заслуживает других улыбок – ярких, солнечных и счастливых. Но не этих. Дождливых и печальных. – Всегда хотел, – с мягкой грустью говорит Шань, и Тянь хмурится. И Тянь думает, что знает ответ – но все равно спрашивает. Вдруг дело не в этом. Вдруг он неправильно понял. Вдруг могли быть другие причины… – Почему не говорил? Тишина. Тишина. Тишина. Глаза Шаня закрываются. Он вдыхает так глубоко, что Тянь ощущает движение пальцами, которыми ведет от бедер – и выше, вдоль торса и ребер. Вверх и вниз. Успокаивающе. Желая исцелить напряжение Шаня, впитать его в свои ладони. Игнорируя при этом собственное напряжение, все сильнее натягивающее нервы струнами. В конце концов, Шань тихо-тихо говорит: – Я не хотел давить. Говорит: – Для тебя это было важнее. Говорит: – Контроль, и… – сбиваясь, – блядь. А потом наконец открывает глаза – и, ловя взгляд Тяня. Упрямо. Твердо. – Ты не должен, Тянь. Все в порядке. И пальцы Шаня опускаются на скулу Тяня, оглаживаются едва уловимым касанием, так бережно, будто самый хрупкий хрусталь. Будто что-то невообразимо ценное. Будто то, что страшнее всего потерять – страшнее всего разбить. Что-то внутри падает. Разбивается. У Тяня к Шаню – так много, много, много; вечности бы не хватило, чтобы всему дать название. Но, может быть, оно и не нужно. Может быть, не у всего должно быть название. Может быть, иногда важнее вот это – просто разрешать себе чувствовать. Чувствовать, даже чуть-чуть разбиваясь. Но, наверное, разбиваться не всегда плохо. Иногда это так, как сейчас – лишь тепло-болезненный признак того, что все еще жив. Что заново жив. Что рядом – тот единственный человек, ради которого разбиваться не страшно. С которым разбиваться не страшно. Которым живым делает – и делает человеком, разбиваться способным. И приходит понимание. Потому что догадка Тяня была верна – конечно же, Шань знал. Блядь. Как он мог не знать? Тянь не думает, что кто-нибудь в принципе знал его лучше – Тянь не думает, что сам себя лучше знал. Потеря контроля – слабость. Потребность в ком-то – слабость. Привязанность к кому-то – слабость. Слабость. Слабость. То, чему Тяня учили, о чем Тянь слушал с самого детства – и чему верил. Щенок смотрел доверительно, черными глазами-бусинами – брат жестко припечатывал «закопал». Как Шань мог не знать, если все это – потребность, привязанность, потеря контроля – снова и снова, раз за разом, воплощалось для Тяня в Шане? Если снова и снова, раз за разом, Тянь пытался контроль вернуть? Сначала – силой. Пальцы на запястьях. Кулаки на ребрах. Позже, когда видеть на темнеющие на бледной коже Шаня следы – свои собственные, – стало до того гадливо и тошно, что не выблевать за вечность – пришли сплошь слова. Едкие, колючие. Пришли сплошь приказы. Острые, жесткие. Тянь думал – он приучает Шаня к поводку, примеряет на него ошейник. Когда от мысли об ошейнике на Шане стало так же тошно, как и от следов на бледной коже – пришла отчаянная надежда, что, может быть, ошейник не нужен. Может быть, удастся удержать контроль и так. А потом… Стоило лишь Тяню осознать, что давным-давно отдал Шаню свой собственный поводок… Выдох – сбитый, сиплый, и Тянь зарывается пальцами Шаню в волосы, и притягивает ближе, и заставляет смотреть на себя, и говорит. Немного рвано – но так уверенно и твердо, как может, пока дыхание разлетается лоскутами. – Это больше неважно. И… – Я хочу тебя. И… – Я твой. То, что Тянь никогда бы не сказал раньше. В чем никогда бы не признался даже сам себе – раньше. Но те критерии, которыми он руководствовался в этом «раньше» больше не действительны. Они оказались фальшивками, мастерски убивающими нутро – лишь бы только не убил кто-то другой; лишь бы только сохранить внешнюю оболочку. Совершенную. Искусственную. Механическую. И возвращаться к этим критериям больше совсем не хочется. Чего стоит оболочка, если внутри – гнилые да пепельные, истекающие кровью пустоты? Чего стоит страх себя потерять, если из-за него себя убиваешь? Чего стоит существование, если жизни на этой планете... …нет? Глаза Шаня чуть расширяются. Темнеют. Его губы распахиваются в мягком «о», и осторожное касание пальцев сменяется ладонью, которую Шань кладет Тяню на скулу, все еще бережно – но куда ощутимее. – Ты уверен? – Да, – выдыхает Тянь – и никогда еще выдох не ощущался легче. Не давался легче. Пару секунд Шань смотрит на него, что-то выискивая, в чем-то пытаясь убедиться – потом кивает коротко и опять целует. Нежно. Сладко. Так, что внутренности скручивает. Так, как не целовал никогда – будто Тянь отдал ему самый ценный подарок из возможных. Возбуждение разгорается заново, туманит рассудок. Когда Шань спускается цепочкой поцелуев ниже, по линии челюсти на линию горла – Тянь позволяет. Когда Шань ласково всасывает кожу, оставляя ощутимый след и тут же зализывая его – Тянь наслаждается. Когда Шань сползает горячими ладонями по его коже, вдоль туловища; когда скользит поцелуями на грудь, когда прикусывает соски, когда останавливается у дорожки волос и жарко выдыхает. Тянь напоминает себе, что нужно дышать. Дышать. Дышать. Шань изучает его заново – губами, пальцами. Шань находит давно позабытое, прикусывает там, где когда-то от его касаний было охеренно хорошо – Шань находит новое, неожиданное даже для самого Тяня. Глаза закрываются сами собой – но Тянь заставляет их оставаться широко распахнутыми, следя за каждым движением Шаня. Воздух вокруг них густеет. Напитывается их жаждой, как смолой. Или, может, это смолой забивает Тяню легкие. Неважно. Неважно. Важно то, что он уже не просто хочет – он хочет. Он нуждается. Это больше не просто желание – это потребность, ощутить Шаня в себе. Понять, чего лишал себя раньше. И на секунду Тянь чувствует вспышку той самой ревности, которая теперь – второстепенный персонаж. Потому что кто-нибудь, возможно, это получал. С кем-нибудь, возможно, Шань был так. Возможно, кто-то знал и эту сторону Шаня – тогда как Тянь, что за дурак, знаний о ней себя добровольно лишил. Возможно. Приходится напомнить себе, что это неважно. Приходится затолкать внезапную – и неуместную ревность подальше. Приходится сконцентрироваться на Шане – это совсем несложно, особенно когда он обхватывает давно уже твердо стоящий член Тяня сквозь брюки – и тот чуть-чуть срывается за грань. Тянь заставляет себя открыть глаза – не помнит, когда их закрыл – и видит короткую и совершенно самодовольную ухмылку Шаня. И от этой ухмылки ведет. И часть Тяня хочет поторопить его – сейчас он уже не может представить себе, что каких-то полчаса назад был готов ограничиться поцелуями. Но другая, большая его часть слишком наслаждается. Наслаждается всем, что Шань делает – каждым поцелуем, каждым опаляющим кожу выдохом, каждым движением. Каждым жарким жаждущим взглядом. И Тянь хочет получить все. Все, что Шань готов ему дать. Хочет вручить Шаню абсолютный контроль. Ну же. Действуй. Делай со мной все, что хочешь. Сведи меня с ума. Заставь меня кричать. Заставь меня забыть весь ебаный мир. Забыть самого себя. Заставь меня забыть так, чтобы помнилось только твое имя. Чтобы только твоим. Именем. Дышалось. И Тянь контроль отдает. И Тянь ни о чем не жалеет – не может пожалеть. Больше – нет. И когда Шань сдергивает его штаны вместе с бельем, когда устраивается между его ног, когда целует его согнутое колено так ласково, так благоговейно, когда насаживается ртом на его член… Тянь рассыпается. Рассыпается. Рассыпается. Но не останавливает – не останавливается. И заставляет себя смотреть – нуждается в том, чтобы смотреть; видеть. И взгляд Шаня – темный, немного властный, и внутренности от этого взгляда – в запутанный клубок, приятной тяжестью оседающий внутри. И когда рот Шаня начинает двигаться на его члене – Тянь только глотает жадно воздух и зарывается пальцами в пламенеющие солнцем волосы, заставляя свои бедра не дергаться. Хотя крепкая хватка Шаня на них этого бы и не позволила. Голова пустеет. Мысли уходят. Остаются ощущения. Охеренные ощущения. А потом внутрь толкается первый палец Шаня – отследить, когда именно тот успел достать смазку, Тянь не успевает. Ощущения странные; еще чуть-чуть болезненные – но все же странные куда больше. Шань выпускает его член изо рта. Целует внутреннюю часть бедер. Бедренные косточки. Ведет носом по дорожке волос, уходящей от пупка вниз. Легкая боль уходит окончательно. Странные ощущения становятся приятными. Один палец сменяется двумя. Тремя. Каждый раз Шань тратит, кажется, тонну-другую времени, чтобы Тянь привык, чтобы приспособился; чтобы ему стало хорошо. И Тянь хочет. Хочет больше. Хочет ярче. Хочет быстрее. Тянь ничего не говорит. Не просит. Не требует. Тянь наслаждается медленным топлением, приятно-слабым огнем, над которым они зависли. Наслаждается заботой, которой от Шаня фонит, которая ощущается телом, кожей – ощущается испещренным рубцами гнилым сердцем. Сердцем, которое стучит чуть живее, чуть слитнее, чуть ярче с каждым поцелуем Шаня. Наслаждается взглядом Шаня, который удерживает, как может, иногда все равно срываясь, голову запрокидывая, дыша с присвистом и комкая простыни. Шань делает с ним… что-то. Что-то очень страшное – очень правильное и очень нужное. Очень болезненное – но болезненное не телу. Душе. Душе, разломанной и покореженной, которая корчится, плавится под пальцами Шаня; которая трансформируется во что-то новое – что-то более цельное, что-то более яркое. Может быть, она трансформируется в саму себя. Такую, какой эта душа должна быть. Когда Шань проталкивается в него уже четвертый палец – то вместе с этим тянется вперед, оседая поцелуем на ключицах, на шее, и Тянь хрипло дышит, и Тянь не хочет ничего торопить, не хочет Шаню приказывать, не хочет; но в то же время мутным сознанием понимает – Шань не пойдет дальше. Не пойдет, пока не убедится, что пора. И Тянь опять зарывается пальцами Шаню в волосы, и мягко тянет его выше, и заглядывает в его охуенно темные глаза – зрачок затопил радужку, голод льется за край. Но пальцы второй руки Шаня, упирающейся локтем в кровать рядом с головой Тяня – поглаживают его скулу. И они все еще настолько запредельно нежные, что бля. Бля. И Тянь хрипит в красные искусанные губы: – Я готов. И Шань опять вглядывается. Внимательно. Пристально. И глаза его темнеют еще сильнее, когда он находит. И он подается вперед – и целует, голодно-нежно, до жадного ласково, одновременно с этим вытаскивая из Тяня пальцы. Следом он выпрямляется – и нащупывает откинутый на кровать презерватив. Разрывает упаковку. Натягивает презерватив на член. А Тянь смотрит на него. Знакомо-незнакомого. Охеренно родного даже сейчас, когда немного чужого. И хочется тоже заново его изучить. Шаг за шагом. Дюйм за дюймом. Одной ночью – за другой. Хочется узнать о нем все – физически, эмоционально. Об этом теле – нависающем над Тянем, сильном, крепком, от одного вида которого пески Сахары в глотке; об этой душе – яркой, светлой, от одного соприкосновения с которой что-то исцеляется. Тянь надеется, что у него будет шанс. В эти секунды – верит, что такой шанс будет. И он тянется вперед, тащит на себя, топит в поцелуе. Обхватывает ногами, когда Шань приставляет головку ко входу – когда проталкивает осторожно, продвигается медленно. Тянь дышит ему в губы – шумно, хрипло. Путается пальцами в его волосах. Путается душой в его душе. Сует свое дурное гнилое сердце ему в ладони – вот оно. Твое. Твое. Твое. Всегда было твоим. А потом Шань полностью оказывается в нем. Во всех возможных смыслах. И Тянь падает в него. Падает в глаза, где сплошь – свет и нежность. И больно же, блядь. Больно. Не физически больно. Больно – оказаться на ярком свету после стольких лет темноты. После того, как однажды ночью в темноту сбежал – подальше от того, что могло полностью подчинить. Сейчас Тянь подчиненным себя ощущает. Ощущает принадлежащим. Ощущает, как привычный контроль окончательно рушится, под пальцами – лишь осколки. Но собирать их совсем не хочется. Совсем не хочется пытаться жалко их склеить. Тянь отдал свою свободу. Тянь ощущает себя свободнее, чем когда-либо за всю гребаную жизнь. Член Шаня пульсирует в нем, заполняет его – Шань заполняет его во всех смыслах, дотягивается до каждого забитого демонами уголка, до каждого мрачного коридора. И заставлять себя дышать Тяню больше не нужно – потому что никогда не дышалось легче. Никогда не дышалось правильнее. А в следующее мгновение желание и нежность в глазах Шаня вдруг вытесняет паникой. И Шань вдруг подается назад – Тянь едва успевает его перехватить, не давая из себя выйти. И Шань вдруг спрашивает: – Ты в порядке? А Тянь непонимающе смотрит на него. В порядке ли он? О, нет, он не в порядке. – Я прекрасно, Солнце. И… – Восхитительно. И… – Лучше, чем-когда-либо. Что-то в выражении Шаня меняется, смягчается. Беспокойство уходит, сменяется знакомой нежностью, льющейся сплошным сияющим потоком. И он тянется вперед, и проводит большим пальцем по скуле Тяня, и говорит мягко: – Ты плачешь. Оу. Только теперь Тянь осознает, что щеки и впрямь ощущаются влажными. Он не плакал так давно. Годами. Кажется, с самого детства. Не мог заставить себя, даже когда ощущал, как соль копится в горле. Ведь слезы – слабость. А Тяня с детства учили не быть слабым. И больше нет контроля. И есть принадлежность кому-то. И Шань нависает над ним – Шань в нем: физически – до упора; ментально – глубже, чем можно себе представить. Тянь попрал все возможные советы. Тянь слаб. Но Тянь никогда не ощущал себя сильнее. И Тянь плачет – разрешает себе плакать, разрешает себе быть собой, быть для себя, быть для кого-то. Просто – быть. И Тянь вдруг чувствует себя таким цельным, каким не чувствовал, возможно, никогда. Разрешает себе цельным быть. И он улыбается – шало. Сумасшедше. Счастливо. – Я люблю тебя. И – вот же оно. Вот. Всегда было прямо здесь – руку только протяни. И Тянь наконец протягивает. И не было никогда слов, которые ощущались бы правильнее, нужнее. Не было никогда слов, которые ощущались бы настолько фундаментом всего существования Тяня. Так, будто они, к Шаню обращенные, в нем всегда были, жизнью пульсировали – прежде, чем Тянь это осознал. Может быть, даже прежде, чем он Шаня узнал. И Тянь не понимает, почему не сказал раньше, почему не выдохнул раньше. Почему не позволил себе это раньше. Эти слова – и это чувство свободы. Цельности. Чувство абсолютного внутреннего покоя. И Тянь повторяет: – Я люблю тебя. А потом опять. – Я люблю тебя. И еще раз. – Люблю тебя. И снова. Снова. Снова. – Люблю. Люблю. Люблю. И с каждым повтором будто разрушается очередное звено цепи, в которую Тянь годами был закован – но, не зная, как оно без цепи ощущается, об этом даже не подозревал. И с каждым разом сердце бьется живее, легкие расширяются сильнее. И с каждым разом дышать – все легче. Все слаще. Взгляд Шаня – на Тяня, будто он – центр вселенный, будто не только Тянь здесь разрушается и исцеляется; будто одними только этими словами Тянь Шаня разрушил и исцелил. И Шань подается вперед. И на каждое люблю целует: сцеловывает слезы, одну за другой, осторожно и нежно. И Тянь улыбается широко, одурело, и тихо-тихо смеется – так счастливо, как никогда прежде смяться не умел. Чувствует себя таким счастливым, каким быть никогда не умел. Или, может, всего лишь себе не позволял. А потом Шань смотрит на него – и улыбается его улыбкам и его смеху; и глаза его искрят так, как никогда на памяти Тяня не искрили – будто в нем зажглось что-то, чего Шань сам в себе не знал. Смех гаснет. Улыбки остаются. И Тянь ничего не говорит. Только обхватывает ногами за бедра плотнее; только подталкивает чуть-чуть – и Шань, конечно же, его движение понимает. Каким-то образом Шань всегда его понимает. И Шань подается вперед – медленно, плавно. Тягуче. И Тянь подается ему навстречу, подхватывая ритм. И правда забывает весь мир. Забывает самого себя. Под веками – звезды. В голове: имя Шаня. И в пару ему – «люблю». Движения становятся быстрее. Нарастают скоростью и мощью. Толчки сильные, правильные, и Тянь насаживается сам, запрокидывает голову; стонет хрипло, на выдохе, когда Шань прикусывает кадык. Бедра приподнимаются, и Тянь упирается лопатками в кровать, оплетает Шаня рукам и ногами, впиваясь ногтями ему в спину. Впивается зубами Шаню в горло, вырывая стон уже из него. Тянь ощущает себя принадлежащим. Тянь ощущает, что ему принадлежат. Когда-то он хотел только второе – теперь он думает, что одно без другого невозможно. И не знает, как мог когда-то не понимать. К себе Тянь так и не прикасается, когда мир взрывается, и он запрокидывает голову, кончая с хрипом, так ярко, как никогда в жизни. Тянь распадается на атомы. Шань собирает его обратно – цельнее, живее и реальнее, чем когда-либо прежде. Несколько глубоких сильных движений – и Шань кончает следом, заваливаясь вперед и опираясь на локти. Они смотрят друг на друга, тяжело дышащие, ошалелые. Кажется, Тянь все же немного сошел с ума – но он не знает, существует ли что-то более правильное, чем это сумасшествие. Разве что Шань в его руках. Разве что находиться в руках Шаня. Разве что ловить тепло в его глазах – и этим теплом дышать. Медленно и осторожно Шань выходит из него, и Тянь едва удерживается от того, чтобы остановить; морщится, когда остается с ощущением пустоты. Дотянувшись до первой попавшейся тряпки – кажется, это рубашка Тяня; плевать, будет повод что-нибудь у Шаня стащить, – Шань вытирает сперму с Тяня, так бережно, что в грудной клетке что-то стягивается. А потом юркает в раскрытые для него объятия Тяня – тот тут же утыкается лицом Шаню куда-то под подбородок, с облегчением выдыхая. Ощущая себя цельным. Ощущая себя свободным. Ощущая себя исцеленным – не полностью, конечно; он не уверен, что полностью вообще возможно. Не уверен, что полностью – нужно. Зато достаточно, чтобы снова дышать. Чтобы снова жить, а не существовать. Когда реальность начинает ускользать в призрачную дымку, Тяню кажется, что он слышит знакомый голос, тихий и нежный, чуть хрипловатый. Нашептывающий ему в ухо: – Я тоже тебя люблю, – и укутанный родным теплом Тянь мягко улыбается, наконец, впервые за годы окончательно проваливаясь в глубокий и крепкий сон.