The Darkest of our Days

Питер неизбежно должен был сорваться. Он даже не понимал, что вывело его из себя — этот день был таким же, как все прочие. Флэш с компанией зажал его у шкафчика, буквально уничтожив словами; Питер был способен лишь на то, чтобы сидеть на полу в окружении разорванных тетрадей и безучастно слушать его, сражаясь с чудовищной пульсацией в висках. По мере того, как его головная боль усиливалась, чужие голоса начали смешиваться и размываться, и теперь он не мог определить, где кончалось одно слово и начиналось другое. Он даже не видел лиц — они слились для него в неясные пятна. — Ты никто без своей маленькой сучки Гвен! Заткнись. Не смей говорить о ней. — Может, она тусуется с ним, потому что у него большой член, а? Заткнись. Это не так. Чья-то рука впечатала его в шкафчик, и плечо взорвалось болью; где-то поблизости хихикали случайные свидетели, и их смешки извивались у Питера под кожей, как черви. Где были учителя? Разве они не должны были заметить, что ученики слоняются по коридорам и выкрикивают ругательства? — Заткнись, — прошептал Питер, прежде чем понял, что он сделал. — Что-что, педик? — насмешливо выкрикнул Флэш, показушно прикладывая ладонь к уху. — Тебе что-то не нравится? — Я сказал, заткнись, — на последнем слове его голос дал петуха. — О-о-о, малыш Паркер пытается постоять за себя? — кто-то насмешливо гоготнул, и в ту же секунду все окружающие его люди разразились хохотом. — Так что, а, Паркер? — ещё один толчок. Питер прикусил язык и рвано выдохнул: во рту стало кисло от привкуса крови. — Смотри-ка, он начинает злиться! — прокричал кто-то. — Взгляни на его руки! — Думаю, Флэш, он хочет тебя ударить, — сказал кто-то с фальшивым изумлением. — Ты правда хочешь этого? — спросил Флэш, и его настроение неожиданно скакнуло от игривого к серьёзному. Он стиснул горло Питера и вмял его в шкафчик спиной до глухого звука удара о металл, а затем склонился к нему так близко, что Питер ощутил на своих губах его мятное дыхание. — Отвали от меня, — выдохнул Питер, безуспешно царапая его руку. — Ты всерьёз думаешь, что я позволю тебе ударить меня, а, Паркер? — прорычал Флэш, сжимая пальцы сильнее. — Ты всерьёз думаешь, что у тебя найдётся хоть какое-то подобие яиц для того, чтобы сделать это? Ты просто жалок, Паркер. Ты знаешь это, я знаю это, все это знают. Перестань притворяться, что это не так. — Проваливай, Флэш, — сказал Питер, повышая голос. — Или что, Паркер? — проревел Флэш ему в лицо. — Что, чёрт возьми, ты тогда сделаешь? — Врежь ему, маленький Паркер! — насмешливо пропел кто-то из толпы, и остальные одобрительно загудели. — Сделай это! — Да ему слабо! — Сломай ему нос! — Ну же, Паркер! — прорычал Флэш. — Как я и сказал, ты всего лишь… Последние остатки самоконтроля Питера отказали ему. Он перестал царапать руку, сжимающую его горло, и отправил Флэша в полёт — тот грузно врезался спиной в шкафчики на противоположной стороне коридора, сшибив двух парней, стоявших рядом. Питер настиг его в считанные секунды, бесконтрольно нанося удары; он чувствовал, как чужой нос под его кулаком поддался и поменял форму, как полилась кровь, но не останавливался, пока его, полубезумного, не стащили с Флэша полицейский и учитель. Дорога по коридору, ведущему в кабинет директора, прошла для Питера как в тумане. Его усадили в шаткое кресло, и теперь ему оставалось лишь ждать появления кого-нибудь, кто назначит ему наказание и прочтёт обязательную лекцию о правилах поведения в школе. Директор примчался через несколько минут, и он был в ярости. Он ходил из стороны в сторону, разглагольствовал и вопил о том, что Питер должен был быть счастлив, что его не исключили, и что даже если над ним «издевались» (здесь он изобразил кавычки и закатил глаза), это не давало ему права ломать кому-то нос. Когда в кабинете появился полицейский, Питер почти даже обнадёжился — офицер тоже смотрел на него строго, но куда мягче, чем директор. С пониманием. Он-то заметил синяки на шее Питера — и, сфотографировав их для протокола, сказал директору, что Питер говорил правду. Питера отстранили от занятий на полторы недели, Флэша — всего на три дня. И мысль о том, что до конца учебного года Питеру придётся прятаться от жаждущего его крови Флэша, собиралась в его животе увесистым куском льда. Они позвонили тёте Мэй — она появилась через десять минут, с каменным выражением лица и собранными в хвост грязными волосами. Она даже не взглянула на племянника, присаживаясь в кресло, и лишь молча слушала директорскую версию произошедшего. Затем заверила его, что Питер будет соответствующим образом наказан, извинилась и покинула школу — а Питеру оставалось лишь угрюмо следовать за ней. Проехав в тишине несколько минут, Питер хрипло выдохнул: — Тётя Мэй… — Не надо, Питер, — сказала она, и он побледнел от горечи в её голосе. — Просто не надо. Они молчали, пока не добрались до дома. Тётя Мэй спокойно опустила на стол ключи от машины, а сгорбившийся Питер застыл на пороге кухни. Тётя Мэй тяжело вздохнула, плечи её поникли. Лицом к Питеру она так и не повернулась. — За что ты так со мной? — тихо спросила она. — Почему ты заставляешь меня проходить через всё это так скоро после смерти Бена? Оба вздрогнули от имени любимого человека — рана была ещё слишком глубока, чтобы они могли сейчас говорить о нём. И она будет всё такой же слишком глубокой и через двадцать, и через тридцать лет… — Тётя Мэй… — попытался было прошептать Питер. — Нет, Питер, — она подняла дрожащую руку, вынудив его прерваться. — Я выслушивала всё это целый год, и я больше не хочу. Ты… ты пропадал по ночам, даже не звонил, возвращался домой весь в синяках, каким-то образом доставал рецептурные обезболивающие, вечно ошивался рядом с этим Тони Старком… я смотрю новости. И я знаю, какой он. Очевидно, ты решил пойти по его стопам. — Нет, тётя Мэй, я не… — Я пыталась, — она едва сдерживала рыдания, — видит бог, я пыталась помочь тебе, Питер, но вряд ли я сумею. Тебе нужно научиться ответственности, и, пока у тебя есть я, ты не сможешь сделать этого. Зарабатываемых тобой денег вполне хватит на жизнь. Если, разумеется, ты не спускаешь всё на наркотики. Питер не мог поверить своим ушам. — Тётя Мэй… — жалко выдохнул он. — Ты не можешь говорить о таком всерьёз… Тётя Мэй наконец повернулась лицом к нему. Глаза у неё покраснели, и она лишь усилием воли удерживалась от слёз. Она всхлипнула и закрыла рукой рот. — Я хочу, чтобы ты покинул мой дом вместе со своими вещами до конца недели, — сказала она безапелляционно. И ушла из кухни. Питер продолжал стоять на своём месте, тупо глядя туда, где ещё минуту назад находилась тётя Мэй, и продолжая раз за разом воспроизводить этот разговор, не в силах перестать. Тяжесть в груди была теперь практически невыносима, и он мог только резко и неровно выдыхать. Он разодрал ногтями ладонь, и теперь кровь, стекавшая по его руке, пачкала пол. В соседней комнате рыдала в подушку тётя Мэй. Питер упал на колени и по инерции вытер кровь рукавом толстовки. Тётя Мэй не нуждалась в напоминаниях о нём, когда его больше не было в её жизни — это было слишком несправедливо по отношению к ней. Он поднялся на негнущиеся ноги и доплёлся до своей комнаты. Здесь плач тёти Мэй стал громче. Он запер дверь и упал на кровать, слушая, как она рыдает — казалось, это длилось часами, и, пока она не успокоилась и не покинула квартиру, хлопнув дверью, он слушал, и слушал, и слушал, не шевелясь… Его телефон загудел, и он разблокировал экран, чтобы обнаружить сообщения от команды. Первое было от агента Коулсона — он советовал Питеру «выбросить дурь из головы» и «загладить вину». Написали и Стив с Тони: оба выражали своё разочарование по поводу отсутствия у него контроля и говорили, что лучше ему не связываться с ними, пока они не сочтут нужным вернуть его в команду. Ещё было взволнованное сообщение от Гвен — и сухое «Привет» от Брюса. Ему внезапно жутко захотелось швырнуть телефон в стену. Смотреть на разбитый экран, усыпанный осколками стекла, было бы так хорошо, так спокойно… Но, когда он замахнулся, он сумел лишь разжать пальцы и позволить телефону мягко упасть на пол. Он прилёг на покрывало, силясь устроиться поудобнее. А потом обнял себя за плечи и принялся наблюдать за заходом солнца. Он даже не заплакал — не мог. Ему страшно было подумать о том, что случится, если он заплачет. Он нащупал пальцами подушку и выудил из-под неё упаковку таблеток от Щ.И.Т.а и перочинный нож, украденный у грабителя. Начав с таблеток, он проглотил сразу три, не запивая. Оранжевый блистер вернулся на своё место, а перочинный нож остался в его руках. Питер поигрался с хорошо знакомым оружием, до крови уколол об острие палец и проследил за ленивым движением капли, добравшейся до запястья. А потом закатал рукава, обнажая сплошь чёрно-синие от синяков и гематом руки. Ему уже было плевать: он и без того испачкал рубашку кровью, так пусть её будет больше, какая разница? Он оглядел руку, выискивая неповреждённое место, и в конце концов остановился на предплечье. Он в первый раз рисковал резать кожу выше бёдер — на плановых осмотрах Щ.И.Т.а просили снять лишь рубашку, штаны можно было оставить, и потому его порезы оставались секретом. В этот раз он резал не слишком глубоко — просто чтобы добиться желаемого эффекта. Первый порез — и секунда промедления, чтобы утихло жжение. Потом ещё один. И ещё. И последний — последний перед тем, как обернуть вокруг руки рубашку, чтобы не запачкать кровью простыни, больше не принадлежащие ему. Благодаря его регенерации кровь свернулась спустя пару минут, и кровотечение остановилось. Ещё пару минут спустя порезы подзажили настолько, что ему не нужно было теперь обрабатывать их и залеплять пластырем. Он стянул рубашку и затолкал её под кровать; откуда-то взялись силы на то, чтобы надеть новую, с длинными рукавами. Питер свернулся на кровати клубочком, ощущая привычную после обезболивающих сонливость. Прошло какое-то время, и вдруг хлопнула дверь. Сдерживая желание уснуть, он с трудом принял сидячее положение, глядя на замершую в дверном проёме Гвен. — Пойдём, — сказала она, распахнув шкаф и принявшись бросать его одежду в сумку. — Мы едем в отпуск. — Куда? — растерянно моргнул Питер. Она склонилась над ним, взглянув ему в глаза, и спросила, растягивая его веко указательным и большим пальцами: — Ты что-то принял? — Обезболивающие, — честно ответил Питер. — И сколько? — подозрительно поинтересовалась она, уперев руки в бока. — Три таблетки. Она рвано вздохнула, а потом вернулась к вещам Питера. Какая-то часть его сонного сознания отметила, что Гвен собрала его вещи в чемодан и принялась раскладывать остальное по невесть откуда взявшимся коробкам. Наверное, она поговорила с тётей Мэй — номер у неё был, и, когда Питер не ответил на звонок, она, должно быть, позвонила по нему. — Это всё? — спросила Гвен, когда последняя коробка была заклеена, а две другие пристроены рядом с ней. — Думаю, да, — отозвался Питер, поднимаясь с постели и игнорируя головокружение. Он собирался поднять коробку, но остановился и вместо этого тяжело опустился на кровать, оглядывая комнату в доме, который он привык называть своим. Сейчас комната как никогда казалась ему крошечной и недружелюбной — исчезла одежда, в беспорядке разбросанная по полу, исчезли учебники, исчезли книги с полок, исчезли тетради, исписанные домашним заданием. Всё, что показывало принадлежность этой комнаты Питеру, исчезло. Стёрлось — меньше чем за полчаса. — Тебе нужно побыть одному? — его вернула в настоящее осторожная хватка Гвен. — Если да, я могла бы вернуться позже… — Нет, — ответил он почти шёпотом, — я в порядке. Она улыбнулась — и это значило, что она прекрасно уловила его ложь. Питер поднял коробку и дождался, пока Гвен покинет комнату, а затем спрятал в кармане перочинный нож, надеясь лишь, что Гвен его не отыщет. — Когда я найду новую квартиру, мне потребуется мебель, — сказал он, мысленно прикидывая, в какую сумму это ему обойдётся. — Ты знаешь какую-нибудь хорошую транспортную компанию? Желательно с грузовиком. Гвен, спустившаяся по лестнице, одарила его странным взглядом. — Не нужна тебе никакая мебель, — сказала она. — У меня дома есть и кровать, и всё остальное. Питер? Всё нормально? Питер уронил коробку — к счастью, она пережила падение — и крепко обнял Гвен со спины, уткнувшись носом ей в шею. Гвен тоже опустила коробку и развернулась к нему, возвращая объятие. — Неужели ты думал, что я просто выкину тебя на улицу? — рассмеялась она, поглаживая его по грязным волосам. — Ну же, Пит, ты же хорошо меня знаешь. — Я просто думал, что ты не захочешь жить со мной, — пробормотал он, плавясь от возможности прикоснуться к кому-то — прикоснуться, не пытаясь ударить или оттолкнуть. Когда он в последний раз… обнимал кого-то? Он даже припомнить не мог. Гвен легонько шлёпнула его по руке и отстранилась. — Напрасно, — сказала она, снова поднимая коробку. — Пошевеливайся, я хочу выпить кофе. Мы должны добраться до домика у озера к утру.