The Darkest of our Days

Как и ожидалось, домик оказался большим и располагался прямо на берегу огромного озера. Виднелись у кромки воды и другие дома, но они были так далеко, что можно было даже не переживать о конфиденциальности. Они прибыли туда часа в два ночи, и Гвен отправила Питера разогревать замороженную пиццу, а сама занялась сумками. Оба были слишком возбуждены из-за литров кофе, которые они в себя влили по дороге, так что уснуть сумели бы вряд ли. Питер поставил пиццу на разогрев и оперся бедром на стол, закатав рукав, чтобы проверить оставленные им же порезы. Они опухли, и под пальцами ощущались бугристые гребни тонкой корочки, а значит, через пару недель они должны были исцелиться окончательно и оставить после себя разве что шрамы — шрамы, благодаря которым люди могли молчаливо осуждать его. Питер услышал, как Гвен сбежала по лестнице, и торопливо одёрнул рукав, силясь изобразить невинное выражение лица. — Эй, духовке просто нужно немного разогреться… И тут он заметил знакомый перочинный нож, который она сжимала в руке. — Покажи мне, — твёрдо сказала она. Сердце Питера глухо заколотилось где-то в висках, от тошноты закружилась голова. — Они у меня на ногах, — ответил он резко, силясь найти себе достойное оправдание, — я не могу показать тебе… Она схватила его за локоть и поволокла за собой в ванную на втором этаже, открывая дверь пинком. Затем встала перед дверью, блокируя выход, и скрестила руки на груди, требовательно на него глядя в ожидании. Питер сделал, как она просила, и, когда он стянул штаны, Гвен судорожно вздохнула. Порезы были старыми и новыми, ярко-красными и бледно-розовыми, давным-давно зарубцевавшимися; они покрывали его ноги почти полностью, сделав кожу неровной и бугристой. Гвен долго смотрела на него, распахнув глаза, не в силах пошевелиться. — Эти шрамы останутся на всю жизнь, милый, — прошептала она наконец, протянув руку и коснувшись его ноги. Он вздрогнул, но не отстранился; она аккуратно прошлась пальцами по новым порезам. — Другие есть? Он задрал рукав, показывая длинные отметины, и Гвен прикоснулась и к ним тоже, прежде чем позволить ему одеться. А потом захлебнулась рыданиями и принялась безостановочно, снова и снова, просить прощения. — За что ты извиняешься? — безучастно спросил Питер. — За то, что я не знала! — воскликнула она. — Я не знала, что ты причиняешь себе такую боль… Гвен долго плакала, скрючившись на бортике ванны. Питер оставался с ней, но прикоснуться почему-то не мог — стоило ему попытаться, и кожа будто бы начинала гореть, и казалось, что она вот-вот превратится в огромный волдырь, обуглится до кости. В конце концов Гвен успокоилась и поцеловала его в щёку, объявив, что собирается лечь спать. Перочинный нож она забрала с собой — спрятала в кармане кофты. Питер всё ещё был слишком бодр для сна. Он выключил духовку и прихватил одеяло, выбравшись на улицу через заднюю дверь. Ночной воздух оказался прохладным, но одеяло согревало его. Питер уселся на один из шезлонгов, подтянув колени к груди, умостился на них подбородком и принялся наблюдать за тем, как мягко бьются о скалистый берег волны и как сияет в ряби воды отражение луны. В ближайшем доме зажглись огни, и чувствительный слух Питера уловил возню и крики, доносившиеся изнутри. Он вздохнул и зарылся пальцами в волосы в ожидании возобновления тишины. Дверь открылась и тут же захлопнулась, сопровождаемая очередной порцией криков, а потом свет выключили. Спокойствие было возвращено, и Питер опустил плечи. Он прислонился к спинке шезлонга, задрав рукав — несмотря на то, что было холодно — и вновь взглянув на порезы. Коснулся их так же, как Гвен. Её извинения, как заевшая пластинка, звучали в его голове снова и снова. Он не мог сосредоточиться ни на чём другом — всё равно возвращался мыслями к Гвен, плачущей и просящей прощения. Но это была не её вина. Разве она не понимала, что виноват был один Питер, только он? Это он причинил себе вред. Это он вырезал ножом на своём теле собственные гнев и разочарование. Это он не мог даже постоять за себя. — Паучок? Питер моментально очутился на ногах, напрягшись и встав в боевую стойку. На крыльце стоял Дэдпул — казалось, он появился из ниоткуда. Он был одет в мешковатый свитер и спортивные штаны, но его лицо всё ещё скрывала маска. — Что ты здесь делаешь? — выплюнул Питер, ощущая себя голым без костюма. Дэдпул уставился на него. — Ну, я просто приехал на отдых, но, раз уж и ты здесь… — Прекрати нести чушь и оставь меня в покое, Уэйд, — прорычал Питер, с мрачным удовлетворением наблюдая за тем, как Дэдпул выпрямляется от удивления. — Тише, малыш, ни к чему так психовать… эй, что с твоей рукой? Чёрт. Питер дёрнул рукав вниз, (безуспешно) стараясь сделать это с невозмутимым видом. — Неважно. Не пытайся уйти от ответа. Рука Уэйда вдруг с силой стиснула его запястье; Питер, испугавшись, попытался ему врезать, но Дэдпул вовремя увернулся от удара и повалил Питера на землю, заведя его запястья за голову и стиснув его бёдра коленями. — Отпусти меня! — закричал Питер. Ему удалось немного пошевелить руками, прежде чем Уэйд вновь прижал его запястья к земле, с лёгкостью одолев его. Уэйд рассмеялся. — Что? Может, это твоя подружка расцарапала тебя, пока вы… Питера замутило от смущения. Уэйд взглянул на его порезы и неожиданно — очень неожиданно для Болтливого Наёмника — заткнулся. — Отвали, — пробормотал Питер, отчаянно пытаясь выбраться из-под него. — Это мелочь, просто работа у меня опасная, правда. — Пити, ты говоришь с психопатом со склонностью к саморазрушению, — взорвался Уэйд. — Я знаю, что это такое. — Нет, не знаешь! — дыхание Питера сбилось, его отчаянный взгляд заметался в поисках спасения. — Я получил их в мастерской! Упал на что-то, и… — А я-то думал, что они остались после битвы со злодеями, — отозвался Уэйд, вскидывая бровь под маской. — Они… они… меня атаковали прямо в школе, и… — Питер задыхался, но продолжал яростно сражаться. Ему нужно было, нужно было сбежать от Уэйда, вернуться в дом и успокоиться самостоятельно или выпить таблетки, чтобы он смог уснуть и забыть обо всём этом хотя бы на несколько часов. — Если это действительно было так, — сказал Уэйд, — то почему ты так стремишься меня в этом убедить? Питер взглянул в белые линзы маски, испуганный, на грани срыва, знающий: его поймали. — Поэтому Мстители отстранили тебя от работы? — настойчиво продолжил Уэйд, склоняясь ближе к лицу Питера. — Нужно было подправить своё психическое здоровье? Питер съёжился и закричал, выгибая спину в попытке избавиться от него: — Да почему тебя вообще это волнует? Оставь меня в покое! Почему он не мог просто прекратить?  — Потому что ты мой приятель, — ответил Уэйд правдиво, казалось, возвращаясь к своему весёлому, любящему пошутить «я». — В смысле, мы столько раз объединялись, чтобы убить сумасшедших говнюков, стремящихся к мировому господству! — его настроение вновь резко изменилось. — Есть и другие порезы, — это был не вопрос, это было утверждение. — Покажи мне их. Питер изумлённо рассмеялся. — Ты же не всерьёз, да? — сказал он испуганно и зло. — Ни за что! Я не собираюсь показывать тебе их! Хватка Уэйда на его запястьях вдруг ослабла. Он выпустил одно из них и закатал маску до переносицы, так, что показалась линия рта: уголки были опущены вниз, и оттого его лицо казалось несчастным и хмурым. Другая его рука сжала предплечье Питера, и это напугало его куда сильнее всего, что вытворил Уэйд за эту ночь. Его прикосновения сильно отличались от прикосновений Гвен — эти пальцы, пальцы Уэйда, были грубы и шершавы, изранены годами борьбы. Он проследил подушечками четыре пореза — каждый по отдельности. Дотронулся до сгиба локтя, а потом вернулся к порезу на запястье. Питеру стало нечем дышать, он в растерянности переводил взгляд с белых линз маски Дэдпула на его пальцы, сжавшие запястье Питера. Было странно, что кто-то мог прикасаться к нему так нежно; столь же странно (а быть может, и страннее), как с Гвен. Его паника лишь усилилась, когда Уэйд вдруг приблизил его израненное запястье к своим губам. — Мне не нравится, что ты делаешь себе больно, — сказал Уэйд, и у Питера заныло сердце от искренности этих слов. А потом Уэйд прижался к его запястью сухим, целомудренным поцелуем. Питер оттолкнул Уэйда и торопливо сел. Уши у него горели. Они уставились друг на друга, и Питер нервно поднялся на ноги, стряхивая со штанов песок. Он минуту поколебался, а затем сказал: — Никому… никому не говори, — прозвучало как нечто среднее между вопросом и мольбой. — Не буду, — сказал Уэйд, — но не думай, что на этом всё и закончится. Питер устало кивнул и снова закутался в одеяло. Он оставил Уэйда прохлаждаться на улице, а сам вернулся в дом, убедившись, что запер все двери, прежде чем выключить свет. Поднялся по лестнице, отыскал свою комнату — на аккуратно застеленной кровати лежала его сумка, а через окно в комнату пробивался лунный свет. Он упал на кровать лицом вниз, засыпая практически моментально. Однако сон не принёс долгожданного облегчения: ему снились дядя Бен, Гвен и — неожиданно — Уэйд, и все трое смотрели на него с жалостью и отвращением. В своей комнате Гвен молча закрыла окно.

***

Когда Питер проснулся, рывком сев на кровати, у него было такое чувство, словно спать он лёг буквально несколько минут назад. Но теперь вся его комната была залита солнечным светом, и он слышал, как вдалеке играют дети, а с кухни доносилась джазовая мелодия одной из любимых групп Гвен. Переодевшись в толстовку и более удобные штаны, Питер пробрался вниз, на кухню. Гвен всё ещё была в пижаме — шортах и старой выцветшей футболке, — но уже бодро порхала у плиты, напевая, и готовила, судя по запаху, картофельные оладьи с беконом. — Привет, соня, — с улыбкой сказала она, когда Питер появился на кухне. — Как спалось? Он вяло пожал плечами, натягивая рукава толстовки ниже. — Хорошо, — легко солгал он, — а тебе? Гвен вскинула бровь и выложила завтрак на тарелки. — Отлично, — отозвалась она, протягивая ему вилку, и лёгким кивком приказала ему последовать за собой в гостиную. Питер забрался на диван, прижавшись к спинке и постаравшись стать как можно меньше и незаметней. Гвен опустилась на другой конец дивана, ничего не говоря, и щёлкнула пультом от телевизора; Питер робко дотронулся ногой до её ноги, мысленно вздохнув с облегчением, когда Гвен не отстранилась. Они ели в молчании. Стоило Питеру подумать о том, что Гвен вот-вот заговорит о вчерашнем, и его начинало тошнить. Кроме того, едва ли они с Уэйдом остались незамеченными, пока спорили, поэтому он добавил разговор об этом в список вещей, которых он ожидал от Гвен. — Ну, чем хочешь заняться? — спросила Гвен. — Выбор огромный. Этот отпуск целиком и полностью твой, а я тут так, для развлечения. Мы можем смотреть фильмы, плавать, играть, гулять… — Я согласен на всё, — сказал он и вздрогнул, когда Гвен приподняла бровь. — Давай просто позавтракаем и что-нибудь посмотрим, прогулка может подождать. Она согласилась, и они вернулись к завтраку, изредка переговариваясь насчёт того, что творилось на экране. Гвен встала и потянулась, и её свитер немного задрался. — Ты не окажешь мне одну услугу? — спросила она, проводя рукой по лицу. — Какую? — осторожно поинтересовался он, подбирая тарелку и унося её на кухню. — Нужно кое-что купить, — сказала Гвен, снимая с двери холодильника список продуктов. — Я бы сходила сама, но у меня жутко болит живот, а значит, один из дружков отца скоро заглянет в гости. Питер посмотрел на список, и от первых двух вещей в нём у него начали гореть щёки. — Ты, должно быть, шутишь, — пробормотал он. — Тампоны и прокладки? Это обязательно? У тебя вроде ещё есть… в смысле… чтобы протянуть… — Мне больно думать о том, что ты правда считаешь меня такой жестокой! — ухмыльнулась Гвен. — И да, это обязательно. У меня осталась последняя прокладка. Она протянула руку и сжала его плечо; когда Питер взглянул на неё, улыбка у Гвен была грустная. — Кроме того, мне показалось, что тебе нужно побыть одному. Подумать. Питер нерешительно кивнул. — Тогда пойду переоденусь, — сказал он и взбежал по лестнице вверх. Через десять минут он вышел из дома, нагруженный ценными указаниями и списком необходимых продуктов. Гвен подождала, пока он не скрылся за поворотом, и в ту же секунду спокойное выражение её лица сменилось гримасой гнева. Уверенным шагом она направилась к подвалу. Порывшись в коробке со спортивным инвентарём, Гвен отыскала бейсбольную биту, смахнула с неё пыль и вернулась наверх. Нырнула ногами в теннисные туфли, не потрудившись даже распутать шнурки, и ринулась к соседскому дому, сжимая биту в ухоженных тонких пальцах. Злясь сильнее и сильнее, но в то же время готовясь к ответному нападению, она забарабанила в дверь. Ответа не последовало. Не было даже ничего слышно, словно в доме никого не было. Гвен постучалась снова и дождалась невнятного крика, но никто так и не подошёл, чтобы открыть ей дверь. С раздражённым рычанием она постучалась в третий раз и удовлетворённо ухмыльнулась, заслышав торопливые шаркающие шаги, становящиеся всё громче и громче до тех пор, пока дверь не отворилась. Дэдпул стоял в дверях. На нём были только спортивные штаны и никакой футболки, так что на всеобщее обозрение была выставлена мускулистая грудь, испещрённая шрамами. Он всё ещё был в маске, правда, закатанной до переносицы, так, что рот был открыт. Он уставился на неё полусонным взглядом. — Привет, — медленно сказал он. — Ты вроде как подружка Паучка, да? — Гвен, — сказала она фальшиво вежливо и протянула ему руку. — Гвен Стейси. И нет, я не его девушка. Он склонил голову набок, неловко взглянув на её руку. — Э-э, ладно, о’кей, — сказал, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — Так что ты здесь забыла, блонди? Гвен сделала глубокий вдох и столкнулась взглядом с его — даже через маску растерянным. — Нужно поговорить о Питере.