Яма стала домом

В Гавре было ветрено, и Кира плотнее запахнула ворот драпового пальто. Несмотря на яркие солнечные лучи, которые лениво ласкали улочки города своим светом, небо начинало затягиваться кучерявыми грозовыми тучами. Погода в этом нормандском городе была капризной из-за близости пролива, и декабрь больше походил на осень или раннюю парижскую весну. Семья Геллани занимала сразу два старых дома по улице Совтер. В небольшом двухэтажном доме с закрытой от проживания мансардой разместились супруги, а соседний трехэтажный — из красного кирпича — занимали братья Киры со своими семьями. Родные девушки проживали практически на береговой линии, и соленый воздух с гавани Марина врывался в распахнутые окна квартир. По вечерам Кира любила подолгу бродить по бульвару Клемансо до каменного мола с круглой обзорной площадкой на самом его конце. Отсюда было удобно наблюдать за заходящими по проливу Ла-Манш в гаврский порт большими кораблями. — Как доехала? — поинтересовался Кристоф, высокий коренастый парень с загоревшим лицом, усеянным забавными веснушками. Кристоф был младшим братом Киры и Леонарда — самого старшего ребенка в семье Геллани, однако самым первым обзавелся собственной семьей. Его супруга Жульет была беременна вторым ребенком и должна была родить весной. — Неплохо, — отозвалась девушка, любопытным взглядом осматривая набережную. — Я почти всю дорогу спала. — Хорошо, что хоть не работала, — облегченно улыбнулся мужчина. — И только посмей взяться за свои дела, пока будешь в Гавре! Кристоф шутливо погрозил старшей сестре пальцем, и Кира натянуто улыбнулась. Она ничего не собиралась рассказывать близким — ни о том, что покидает «Либерасьон», ни о том, что больна. Кира не хотела портить своей семьей Рождеством, а за те пару дней, что она планировала провести в своем родном городе, вряд ли могло случиться что-то еще, способное выдать ее с головой. По крайней мере, Кира очень надеялась на это. — И сама не подумаю, — не очень убедительно проговорила Геллани, с любопытством рассматривая набережную вдоль бульвара. Здесь не изменилось ровным счетом ничего с тех пор, как она последний раз приезжала в Гавр. Впрочем, именно так Кира и хотела: она любила возвращаться в Нормандию, туда, где прошло ее детство и вновь возвращаться в него, хотя бы в этих живых воспоминаниях, которые сохранили в себе портовые дома с отлупившейся штукатуркой, улочки, наполненные соленым ветром, и пришвартованные в гавани кораблики. — Ты какая-то… похудевшая? — покосился брат на Киру, когда они сворачивали с бульвара на Совтер. Девушка прикусила губу. Если это заметил Кристоф, то мама точно не отстанет от нее с расспросами и тогда она под этим материнским прессингом точно расколется и не сможет сдержать своих слез. Этого не должно было произойти, по крайней мере сейчас, в Гавре. Кира бодро взмахнула волосами, поднимая голову. — Я на тренировки хожу последний месяц, — соврала она, не моргнув и глазом. — После сидячей работы все мышцы сковывает, хочу привести себя в форму. Наверное, такое ответ вполне устроил Кристофа, потому что он улыбнулся и, приобняв сестру за плечи, негромко рассмеялся. — Значит, тебе придется несладко! Мама и девчонки вовсю стряпают к твоему приезду! С этими словами мужчина ловко открыл узкую входную дверь родительского дома и впихнул Киру в небольшой коридорчик. — Мы пришли! — весело прогорланил он, стягивая с себя синтепоновую куртку. В нос Кире ударил ароматный запах гриля, маринованных перцев и живой ели, и она, наконец, почувствовала себя дома. *** Кира любила Гавр на рассвете, когда море едва слышно шумело, убаюкивая давно обласканный мягкими волнами каменный мол. В порту еще горели желтые фонари, в свете которых в бездумном танце кружились последние капельки прошедшего за ночь дождя, а где-то вдали свои позывные отдавали проходившие мимо корабли. Люди, работавшие в гавани, только-только подъезжали сюда, чтобы приготовить порт к принятию новых судов и выгрузке утренних грузов, а местные рыбаки отвязывали свои лодки, чтобы отправиться на раннюю рыбалку. Девушка выбралась из-под одеяла в своей комнате, которую Беатрис Геллани переделала под импровизированное ателье, где проводила вечера за пошивом одежды. Женщине оставалось пару лет до выхода на пенсию, и старость она решил посвятить своему хобби, которое всецело поддерживала дочка. Споткнувшись о стоявшего у окна манекена для портных, Кира негромко ойкнула и, наспех натянув домашние штаны и свитер, осторожно вышла в коридор. Всякий раз, когда Кира возвращалась домой, она любила бродить по сонной сумеречной набережной Гавра, отпуская из своей головы все мысли и давая своему телу возможность привыкнуть к ощущению полнейшей гармонии. Иногда она выбиралась в гавань вместе с Кристофом и Леонардо, пока родители мирно спали в своем доме, совсем как в детские годы. Правда, сейчас, когда оба брата обзавелись семьями, Кира не решалась беспокоить их. Где-то вдали кричали белоснежные чайки, и девушка устремила свой взор к открытому морю. На пике мола гулял холодный ветер, и Кира втянула нос в толстый вязаный шарф, пожалев, что не додумалась взять с собой термокружку с имбирным чаем, приготовленным вчера женской половиной семьи Геллани. — Не возражаешь, если я тоже тут постою? Голос отца — смуглокожего Тео Геллани — застал девушку врасплох, потому что она была уверена, что никого не разбудила, когда покидала дом. — Пап, ты напугал меня, — призналась Кира, смущенно улыбаясь. — Шел за мной что ли? Мужчина коротко хохотнул и спрятал руки в карманы своей старой черной куртки, которую девушка помнила еще из детства. — Я тоже люблю бродить здесь по утрам, когда тихо, и только слышно, как плещут морские волны, — меланхолично проговорил Тео Геллани, и Кира засмотрелась на своего отца. Она впервые отметила, как быстро он постарел: его виски уже давно тронула седина, а глубокие морщины стали еще более заметными из-за обветренной кожи. Он много времени проводил на ветру, работая в гаврской марине. — Иногда я слышу, как они весело поют. Иногда — как плачут. Иногда — как задумчиво молчат. Кира смотрела на воду, на уходящий вдаль горизонт и думала, что нет ничего дороже семьи. И она была благодарна Богу за то, что она у нее была — дружная, крепкая, понимающая, поддерживающая. — Кира, — тихо позвал мужчина. — Мама не читает газеты, но я видел. Девушка замерла, мигая глазами и лихорадочно думая о том, что именно отец имел в виду. Кира вопросительно взглянула на него, чувствуя себя снова маленькой провинившейся девочкой. — Что именно? — насторожилась Кира. — О судебных тяжбах с журналисткой «Либерасьон», — не вдаваясь в подробности, ответил Тео Геллани. Девушка шумно вздохнула, закрывая глаза. Она не хотела сейчас об этом думать, потому что одно лишь воспоминание о виновнике всех обрушившихся на нее несчастий сердце начинало истерично грохотать внутри. — Пап, к счастью, все закончилось, — Кира постаралась придать своему голосу твердую уверенность в том, что все так и есть. — Мы пришли к согласию, газета взяла часть ответственности на себя. Тебе не стоит беспокоиться. Это просто работа, и это не первый и не последний случай, когда я подвергаюсь прессингу. — Вот именно, — горячо поддержал свою дочь мужчина. — Думаешь, я спокойно могу на это реагировать? Тео Геллани сказал это с некоторой укоризной, хотя он прекрасно понимал, что Кира никогда не позволит управлять собой, если это касалось ее профессиональной карьеры. — Паааа, — протянула Кира, прижимаясь к своему отцу. — Но я люблю то, что делаю. Это совершенно осознанный выбор, и я ни о чем не жалею. — Мы можем договориться, что если ты попадешь в беду, ты никогда не будешь молчать? — спросил мужчина, заключая Киру в объятия. — Хорошо, — пробубнила девушка, чувствуя, что больше не сможет выдавить из себя ни слова. Она разрывалась от желания рассказать отцу прямо сейчас все, что ей пришлось пережить за прошедшие полгода, но совесть не позволяла ей этого сделать. Только что она дала обещание, и сразу же негласно нарушила его, потому что она уже была в беде. — Хочешь, прогуляемся воооон туда? — спросил Тео Геллани, указывая на другой конец бульвара, где возвышалась парусная школа. Это утро предрождественское утром было самым теплым за весь декабрь, и Кира ощущала себя под защитой своего отца, готовая идти с ним хоть на край света. Девушка оставалась в Гавре почти до самого Нового года, и лишь в самом конце декабря вернулась в Париж. Ей повезло: все то время, когда она была дома с семьей, она была чем-то занята, и ни один из симптомов болезни никак не проявлял себя. Кира не стала покупать выписанные ей доктором Рашадом лекарства до отъезда, решив это сделать перед или сразу после Нового года. Тридцать первое декабря девушка решила провести в своей любимой брассери, выбрав самые диетические блюда, которые нашлись в меню. Кира горячо поблагодарила мадам Дюплуа за ужин, а затем отправилась в центр Парижа. По правде говоря, она не любила это веселье, потому что чувствовала себя одиноким странником, заблудшим на чужой праздник. Немного побродив вдоль Елисейских полей и Эйфелевой башни, Кира к десяти часам вечера вернулась на Валь-де-Грас. Разослав близким и нескольким знакомым сообщения с поздравлениями, девушка устроилась на мягком диване, укутавшись в плед и нарезав себе две миски овощей и фруктов. У нее не было желания куда-то отправляться, кого-то приглашать к себе, с кем-то созваниваться и испытывать эйфорию от происходящего. Эту ночь девушка решила провести за просмотром любимых старых мелодрам. Жаль, что арендодатель квартиры был против домашних животных, иначе Кира давно бы завела несколько котов или собак, потому что души не чаяла в них. Время от времени девушка посещали парижские приюты, чтобы поработать волонтером и поухаживать за травмированными животными. Однажды она даже писала материал для «Либерасьон» о жизни бездомных котов и собак и до сих пор считала его одним из лучших, созданных ею. Сейчас же рядом была лишь меховая подушка да шерстяной плед, которые хотя бы немного согревали ее в эту странно одинокую новогоднюю ночь. Она просто хотела, чтобы следующий год ее жизни начался так же — тихо, размеренно, почти в гармонии со своими мыслями и просто без той боли, которую она сегодня совсем не ощущала. *** Киру разбудила настойчивая трель дверного звонка, и она резко подсочила на диване. Казалось, она прилегла вздремнуть всего пару минут назад, но проспала уже с большего часа три. Было уже около четырех вечера, и девушка понятия не имела, кому вздумалось тревожить ее в этот час. Возможно, это были коммунальщики, и Геллани, с трудом выпутавшись из пледа, нетвердой походкой поплелась в прихожую. Прислонившись к двери и поглядев в дверной глазок, девушка в ужасе отпрянула назад. Ей пришлось протереть глаза и еще раз посмотреть на незваного гостя, чтобы убедиться в том, что она не лунатила, не находилась в параллельной вселенной и не попала в ловушку собственных грез. На лестничной площадке около кованых перил находился Неймар. Девушка понятия не имела, сколько времени он продолжал ожидать хоть какого-то ответа от хозяйки квартиры и, испугавшись, что он сейчас исчезнет, несмело распахнула дверь. Футболист не выглядел смущенным. Он поднял на Киру свои темные глаза и улыбнулся, а к горлу Геллани подкатил комок, потому что она не была к этому готова. Она стояла перед Неймаром в своей растянутой домашней футболке, сползших на самые пятки вязаных носках, с помятым ото сна лицом и немытыми волосами, заплетенными в неумелую косу. По голым ногам Киры пробежался сквозняк, который вернул ее к реальности: она просто стояла и молчала, не приглашая Неймара пройти внутрь. Она не знала, стоило ли ей вообще это делать, потому что последнее, что Кира помнила, это спину бразильца, покидавшего темный подъезд ее дома, оставляя ее глотать соленые слезы на лестничной клетке. — Эээ… — проблеяла Геллани, отходя в сторону. От бразильца пахло уличной прохладой, и девушка потянула носом: она до безумия любила этот запах. — Я проезжал мимо, — будто в свое оправдание проговорил Неймар, косясь на обалдевшую Киру. А Геллани сходила с ума, совершенно не понимая, зачем все это происходило. Парень ворвался в ее квартиру без приглашения, он распахнул дверь в ее сердце без стука и забрал ключи с собой. И теперь он мог появляться здесь в любое время, когда ему вздумается. И Кира, конечно же, разрешит. Разрешит в любом случае. Неймар выглядел еще более загоревшим, чем обычно, и девушка подумала, что, должно быть, зимние каникулы он провел где-то на островах в окружении семьи и друзей. И, возможно, красивых девушек. Он мог себе это позволить, мог выбрать любую, мог осчастливить любую. Мог сделать счастливой ее. Смог бы наверняка. Эта мысль взорвалась в голове Киры, едва дверь за бразильцем захлопнулась, и его запах мгновенно заполнил ее тридцатиметровую квартиру. Футболист стянул шапку с головы: у него снова была новая прическа — выбритые почти под ноль виски и мелкие кудряшки на макушке. У него было два новых прокола в ушах, и Геллани молча отметила, что в Бразилии он, наверняка, хорошо отдохнул. — Какой чай будешь? — спросила девушка, отходя к шкафчикам со своими запасами и стараясь незаметно оттянуть свою футболку пониже. Стоило все же носить хотя бы шорты. Бразилец, топтавшийся в центре ее гостиной-столовой, неопределенно пожал плечами. — Любой, какой есть. — Тогда заварю с ромашкой и мелиссой, — приняла девушка решение вслух. — Я думаю, он тебе понравится. Кира нажала на кнопку электрического чайника, и тот почти сразу же запыхтел: воды там оставалось ровно на две кружки. — Можешь повесить свою куртку в прихожей, — предложила девушка, кивая в сторону видневшейся отсюда вешалки для верхней одежды. Она чувствовала легкое волнение, и сердцебиение, кажется, сбилось с привычного темпа. Кира знала, что футболист не сводил с нее глаз, и из-за этого скользящего по ней взгляда у нее ничего не получалось сделать. Едва не пролив кипяток на свои пальцы, Кира тихо цокнула языком и, сжав зубы, сильнее сжала чайник в руке. В неловком молчании раздавался лишь вкрадчивый звон носика чайника о керамические кружки, и девушка схватилась второй рукой за ту, что наливала воду. Ладонь противно потрясывалась, ручка чайника выскользнула из пальцев Киры, и чайник, сбив обе кружки, завалился на бок, позволяя кипятку тонкой струйкой медленно вытекать на кухонную поверхность. — Черт возьми! — прошипела Кира. В сумасшедшем порыве Геллани быстро навела порядок, громко шумя посудой, и обернулась. Девушка испуганно взглянула на свои подрагивающие пальцы: мелкий тремор собеседницы смутил Неймара, потому что он сглотнул, устремляя на нее озадаченный взгляд. Объяснять было труднее всего, и Кира нервно моргнула, быстро спрятав руку за спину, надеясь, что футболист тактично промолчит. Он молчал, а его болотные глаза были в недоумении распахнуты. Очевидно, бразилец хотел что-то спросить, потому что его рот приоткрылся, но девушка не дала ему такой возможности: — Я не алкоголичка! — истерично завопила Кира, стукнув кулаком левой руки по столу. От удара стоявшая на нем вазочка с шоколадными конфетами подпрыгнула с писклявым звоном, и Неймар на мгновение переключил свой взгляд на нее. Ладонь саднило, а из-за боли на глазах девушки выступили слезы. Она ненавидела эту руку, это проклятую ладонь, сведенную тремором. Она ненавидела вопросительные взгляды с мучительной толикой сочувствия, она ненавидела эти бесполезные слова утешения, ненавидела дурацкие тренинги и встречи с психологом, которые она пропускала раз за разом. Она хотела лишь одного — чтобы на нее никто не смотрел так, будто она — пропащая, так, будто она заслуживает всемирной жалости, так, будто она — какая-то особенная. Кира не была никакой особенной, она была обычной, и она отчаянно желала, чтобы люди понимали это и не пытались навешать ярлыки, даже из самых добрых побуждений. Пальцы Геллани расслабились, и ее рука плетью повисла вдоль туловища. Неймар все еще удивленно смотрел на нее, не произнося ни слова, а Кира боялась поднять на него взгляд. Она понятия не имела, о чем он думал. Быть может, желал провалиться сквозь землю из-за такой катастрофически неловкой ситуации. Быть может, он не поверил ей, потому что за ее спиной стояла недопитая бутылка Вувре. Быть может, он вообще не обратил внимания, а произнесенное ею оправдание прозвучало так некстати. Пальцы судорожно сомкнулись, и ногти больно впились в ладонь. — Я не алкоголичка, — растерянно повторила Кира, потому что ей нечего было больше добавить. Футболист шагнул вперед, осторожно огибая обеденный стол, будто боясь, что Геллани сейчас ускользнет. — Я знаю, — прошептал Неймар, хватая Киру за сжатую в кулак ладонь и притягивая к себе. — Знаю, родная. Он сказал «родная», и сердце Киры ушло в пятки. В каком смысле он хотел употребить это слово, она не знала, но из его уст оно звучало болезненно хорошо. Согревающе, уютно, душевно, нежно. Футболист не двигался, заключив Геллани в объятия и позволяя ей зарыться холодным носом в его нагретую теплом его тела толстовку. Он впервые обнимал ее так порывисто, так крепко, что Кира с трудом дышала, не смея шевелиться, и это было волшебно. Ей до безумия не хватало чьего-то присутствия рядом, ей не хватало объятий и прикосновений, ей не хватало второго дыхания около ее уха, ей не хватало этого запаха — второго — такого гармоничного и родного. Они стояли в полнейшей тишине, окутанные вечерними парижскими сумерками, забравшимися в квартиру Киры сквозь высокие окна. Где-то в спальне на туалетном столике приглушенными тенями играла настольная винтажная лампа, а на черном буфете равномерно тикали немецкие механические часы из пятидесятых, найденные девушкой на блошином рынке. — Дай сюда, — пробормотал бразилец, немного отстраняясь от девушки и беря в свои руки ее ладони. Кира все еще сжимала их в кулаки, потому что так тремор меньше ощущался. Неймар внимательно посмотрел на них, медленно проводя пальцами по запястьям, и девушка завороженно следила за его действиями, затаив дыхание. А бразилец неожиданно склонился, прикоснулся губами к костяшкам пальцев Киры и медленно поцеловал каждый из них, вынуждая пальцы девушки расслабляться. И Кира подумала, что не сумеет. Не сумеет освободить себя от него. Потому что это было невозможно, это было бессмысленно, это было больно. Потому что она не хотела этого. Она хотела этого человека рядом, всегда, каждый день. Хотела быть окутанной его теплом и нежностью. Хотела видеть его блестящие светло-карие глаза с пушистыми ресницами. Хотела видеть эту очаровательную улыбку. Хотела чувствовать его дыхание, хотела слышать его мягкий голос. Хотела рисовать глазами татуировки на его теле, хотела засматриваться на поблескивающие сережки в его ушах. Хотела кричать его имя на стадионе и поздравлять с каждой новой победой. Хотела разделять с ним огорчения, хотела оберегать его, хотела защищать его и забирать его слезы, когда ему было больно. Хотела обнимать его и слышать, как бьется его сердце. Просто потому что она давно потеряла себя в нем.