Яма стала домом

Целовать Неймара было подобно исцелению. Подобно обретению гармонии. Подобно очищению. Подобно долгожданному облегчению. Подобно душевному спокойствию. Потому что Неймар не напирал: он целовал в ответ, мягко, осторожно повторяя движения Киры, а его руки крепко прижимали девушку к своей груди. От него пахло бергамотом и хвойными, и этот запах одурманивал, окутывал, прятал Киру в кокон, он согревал, убаюкивал, умиротворял. С ним не было страшно. Он заставлял думать так, словно это правильно и иначе быть просто не могло. Кире большего и не нужно было, потому что Неймар держал в руках трепещущую дикую птицу, которая безоговорочно доверяла ему и не собиралась никуда улетать. Потому что свой собственный душевный дом она построила в его сердце. Протяжно выдохнув бразильцу в губы, девушка осторожно отстранилась, испуганно глядя в его глаза. Они стали совсем изумрудными, и в них все еще стояли слезы, но что-то в его взгляде поменялось. Геллани впервые так откровенно рассматривала футболиста, изучая каждую черточку его лица, запоминая прикосновения своих пальцев на его оливковой коже, бесконечно благодаря его за то, что он позволил, за то, что оказался рядом, за его человечность, за его доброту, за его огромное сердце. Неймар продолжал прижимать Киру к себе, держа свои ладони на ее спине и медленно скользя вдоль позвоночника по тонкой футболке, вынуждая девушку трепетать от его до боли нежных прикосновений. — Ты испугалась? — голос Неймара стал еще ниже, и Кира почувствовала, как по ее голым рукам сорвалась на бег целая армия предательских мурашек. — Этот страх стоил того, — тихо призналась она, оседая на холодный паркет рядом со своим гостем. Ей так хотелось, чтобы Неймар проник в ее мысли и сам все прочитал, потому что правильных слов не находилось. Возможно, они и не нужны были. Возможно, достаточно было взгляда Геллани, чтобы парень понял, насколько сильно она была в нем, она была за него, она была для него. Кира растерянно поджала ноги под себя, потому что бразилец замолчал, а ее сердце тревожно ухало в груди. Порыв ветра врезался в оконную раму, и та с недовольным скрипом отозвалась на непрошенное беспокойство. В городе совсем стемнело, и теперь через стекло был видно лишь иссиня-черное парижское небо с редкими белыми прожилками плывших где-то далеко вверху облаков. — Когда я только приехал в Париж, мне казалось, что я оказался в какой-то яме, и я понятия не имел, как из нее выбраться, — неожиданно признался бразилец, бросая взгляд на высокое окно. — У меня были трудности с жизнью здесь, и я не был до конца уверен, что у меня получится. — А что изменилось? — Кира с любопытством покосилась на сидевшего рядом футболиста. Его лицо было задумчивым, а сам он выглядел расслабленным и каким-то умиротворенным. По крайней мере, это было первое впечатление, которое пришло девушке на ум, и она наивно поверила в него. — Яма стала домом, — коротко ответил бразилец, сощурившись и проводя языком по губам. Кира почти зарделась, как майская роза, почему-то приняв это на свой счет, и приложила ладони к щекам, которые начали покрываться пунцовыми пятнами, хоть Неймар вовсе и не смотрел на нее. Это было необычно, потому что яма, в которую попал футболист, оказалась высотным трамплином для его новой взрослой жизни как личности. Ямой стала дыра, в которую целенаправленно затащила себя Кира, приказала себе свыкнуться с тем, что она таковой и останется, и приспособилась жить внутри нее. — Пожалуй, по чашечке чая, и я поеду, — зачем-то уточнил Неймар, откладывая гитару обратно на подоконник и поднимаясь на ноги. — Мы в воскресенье вылетаем в Доху. Геллани с трудом заставила себя заглушить в себе единственный вопрос, который она хотела задать. Если сейчас она спросит, зачем, бразилец не сможет ответить и снова закроется. Его желания оказаться на полчаса на Валь-де-Грас было достаточно, чтобы Кира поблагодарила небеса за эти бесценные для нее мгновения. Даже если у них не было никакого логического объяснения. — Спасибо, что так неожиданно приехал. Безопасного полета, — неловко пробормотала Кира, когда Неймар оказался на пороге, наспех надевая куртку. Его приятель уже подъехал к османскому дому и ожидал футболиста внизу. Бразилец немного покрутился перед зеркалом, доставая из кармана солнцезащитные очки, и на секунду Кира представила, будто это — их повседневная жизнь, а она стоит в прихожей с босыми ногами и провожает Неймара на сборы. Интересно, каково это — быть дамой сердца этого харизматичного бразильца, готового утянуть с собой в пучину ярких красок, солнца и тепла? — Чай действительно вкусный, — улыбнулся он, глядя на девушку сверху вниз. Геллани зажмурила глаза, потому что одному Богу было известно, что она готова была сотворить прямо здесь и сейчас. Ее губы медленно растянулись в широкой улыбке, и девушка неловко опустила голову, позволяя растрепавшейся косе скрыть ее жуткое смущение, но ее язык был уже развязан: — Приезжай в любое время, когда захочешь, — нагло выдала она, прислонясь спиной к стене и поднимая на Неймара взгляд своих светящихся искрами и огоньками глаз. — Слишком смелое заявление, не находишь? — почти проворковал футболист, пожирая Киру одним лишь своим присутствием. Он открыто улыбался во все тридцать два белоснежных зуба, сощурив свои глаза-хамелеоны, и даже не думал прекратить это бразильское безобразие. — Ни разу, — храбро заявила Геллани. Теперь он точно знал, что она пропала. *** В понедельник Кира заехала в редакцию «Либерасьон», чтоб подписать все необходимые бумаги об увольнении и собрать свои вещи. О том, что никто из коллег, вероятно, еще не был в курсе того, что она больше не значилась в штате, девушка старалась не думать, потому что малейшее волнение вызывало неконтролируемый тремор в ее левой руке. И ей совершенно не хотелось, чтобы кто-либо из редакции заметил эту дрожь. Выйдя из станции Балар, Геллани по привычке схватила в заполненном людьми бизнес-центра несколько выпусков «Либерасьон». На обложке была размещена фотография улицы Тревизе в девятом округе, на которой в субботу произошел взрыв в местной пекарне. Кира наспех пролистала номер, неосознанно отмечая про себя, что редакция отлично справилась и без нее. Очевидно, она не была такой незаменимой, какой до сих пор считала себя, и эта мысль больно кольнула в сознании, задевая профессиональную гордость. Если бы все было, как раньше, Этьен Ламбер, наверняка, поставил бы ее ответственной за репортаж с места происшествия, а Матис, очевидно, работал бы с ней в паре. Кира нахмурилась. Она старалась не думать о Матисе и его скором отъезде, но с некоторых пор ей стало все равно. Быть может, она специально выставляла психологические барьеры, но признаваться в этом самой себе было слишком стыдно. Девушка свернула газеты в трубочку и, запихнув их в свою набитую каким-то хламом большую сумку, уверенно толкнула дверь в офис. Еще не все сотрудники были на своих места, и девушка, сняв с плеч пальто, громко поздоровалась: — Доброе утро! Кто-то лениво отозвался, кто-то помахал со своего места, кто-то пробежал мимо с чашкой заваренного крепкого кофе, кинув короткое приветствие. Кира украдкой огляделась, но никто больше не обращал на нее никакого внимания, словно она и не пропадала из «Либерасьон» на целый месяц. — Какие люди! — услышала Геллани за своей спиной, собрав волосы в хвост и направляясь к своему столу. Матис стоял с огромной чашкой в руках — загоревший, подтянутый, свежий и совершенно очаровательный. Пожалуй, Геллани едва узнала бы в этом цветущем молодом человеке постоянно озабоченного и сосредоточенного на своей технике фотографа, и эта перемена была ему к лицу. — Привет, — выдавила Кира, понимая, что она не может злиться на своего коллегу. — Как прошли праздники? Матис как-то неопределенно пожал плечами, закатывая глаза и вынуждая девушку расхохотаться. — Я отказался от работы в США, — сходу выпалил он, отходя поглубже в офис редакции. — Что? Зачем? — Кира не поверила своим ушам, глупо раскрыв рот и пытаясь понять хоть какую-то мотивацию на подобный поступок. Фотограф лукаво усмехнулся, плюхаясь на свое черное рабочее кресло и откидывая голову назад. — Подумал, что надо дать своему любимому человеку увидеть Париж, — выдал еще более непонятную для Киры фразу фотограф и, наслаждаясь замешательством своей коллеги, добавил: — И кто еще, как не я, будет протирать твой стол от слоя пыли? Я даже салфетки влажные прикупил. Господи, зачем? Она же была уволена, и вся абсурдность этой ситуации ударила девушке в голову. Она пошатнулась, запуская руку в волосы, совершенно позабыв, что пару минут назад собрала их в высокий небрежный хвост. Какой теперь был смысл в ее уходе из «Либерасьон», если Матис оставался? — Черт, Матис, — проскрипела Кира, бросая на фотографа растерянный взгляд. — Я, конечно, предполагал, что ты захочешь врезать мне, но на такую реакцию не рассчитывал, — с фальшивой обидой в голосе проговорил мужчина, окидывая девушку внимательным взглядом. — Дерьмо, — простонала Кира, нисколько не смущаясь своего сквернословия. — Я ведь… Договорить она не успела, потому что перед ними выросла фигура Этьена Ламбера в своем традиционном черном классическом костюме. — Кира, быстрей раскладывайся, пей свой чай и марш за работу, — бросил главный редактор, вынуждая Геллани недоуменно хлопать ресницами. — Желтые жилеты заждались вас с Матисом, я больше ни на кого не могу рассчитывать в этом деле. Геллани удивленно сглотнула, впиваясь в Ламбера многозначительным взглядом и пытаясь напомнить ему о решении, которое было принято в декабре. Но главред газеты, пробормотав себе под нос что-то нечленообразное, торопливо бросился к своему кабинету, где его уже поджидали утренние гости. — Скажи, я сильно тебя ошарашил тем, что предпочитаю мужчин? — заговорщицким тоном спросил Матис, склоняясь к Кире и заглядывая ей в лицо, а затем, удостоверившись, что Геллани все еще сидела так, словно ее ударили по голове, расхохотался басом на весь офис. *** Сегодня Кира впервые ужинала в брассери не одна, а с Матисом, и мадам Дюплуа, крайне удивленная подобным поворотом событий, постаралась самостоятельно обслужить их столик у самого окна. Идея пригласить фотографа перекусить после работы принадлежала Кире, и она почти силой притянула несколько озадаченного фотографа в свое самое любимое в Париже заведение. Вечером значительно похолодало, а в брассери было тепло и уютно, и Матис, поначалу не представлявший, какой разговор его ожидает, быстро расслабился. — Вообще-то я догадывалась, что ты равнодушен к женщинам, — проговорила Кира, влюбленными глазами косясь на открытую бутылку Вувре. — Ты теперь перестанешь общаться со мной? — совсем по-детски спросил Матис, налегая на свою порцию куриного филе со шпинатом и овощи на гриле. — Нет, — улыбнулась Кира. — Я уважаю твой выбор. И, к счастью, я избежала участи быть разочарованной твоей сексуальной ориентацией. Отправив в рот новый кусочек филе, Геллани внимательно смотрела на мужчину. — Ты познакомишь меня с ним? — поинтересовалась девушка. — Да, — оживился Матис. — Его зовут Джаред и, к слову, это он настоял на том, чтобы я не уходил из «Либерасьон». Кира цокнула языком, пододвигая к себе бокал вина. — Значит, вот, кому я обязана… — медленно сказала она. — На самом деле, я действительно хотела тебе врезать утром. Потому что вообще я шла увольняться. Девушка не стала дальше развивать тему, наблюдая за тем, как удивленно вытянулось лицо Матиса. Некоторое время он молча пережевывал пищу, покачивая головой, а затем, запив напитком, сходу выдал: — Ты решила послать свою жизнь к чертям? Лицо коллеги было серьезным, и Кира не рассчитывала отшучиваться. — Я сейчас очень не стабильна, Матис. И это касается не просто моих профессиональных способностей или душевного равновесия. — Что у тебя случилось? — тихо спросил фотограф, подвигаясь ближе к своей собеседнице. Кира пока не знала, стоило ли ей вдаваться в подробности, она замешкалась, накалывая на вилку тушеный перец и не с первого раза попадая по овощу. Геллани почувствовала, что Матис следил за ее действия, но вряд ли заподозрил что-то. По крайней мере, ее руки сегодня практически не дрожали, и это успокаивало ее. — У меня здоровье, — проблеяла девушка, не представляя, как лучше объяснить. — В общем, у меня некоторые проблемы с ним, и я не уверена, захочет ли руководство продлевать со мной контракт. Матиса, казалось, это скомканное объяснение, вовсе не устроило. — Чем ты больна, Кира? Это что-то серьезное? Ты можешь сказать прямо? — фотограф напирал со своими вопросами, но затем, взглянув на Киру, осекся: — Конечно, ты можешь не рассказывать. Я не вправе заставлять тебя. Геллани отрицательно качнула головой, возражая. — Паркинсона, — очень тихо ответила она, не сразу понимая, удалось ли собеседнику вообще расслышать ее. Матис молчал, сложив руки в замок и опустив на них подбородок. Сложно было сказать, о чем он думал, но аппетит у него, наверняка пропал, и Кира почувствовала себя виноватой. Она ведь вовсе не хотела огорчать его и заставила пересечь половину города, чтобы отужинать в брассери не для того, чтобы жаловаться. — Спасибо за честность, — наконец, произнес фотограф, хватая Киру за лежащую на столе ладонь и накрывая ее своей рукой. — Вроде ведь в мире существуют лекарства, которые значительно облегчают состояние? Прости, я почти ничего не знаю об этой болезни. Она ведь… Это ведь не может случиться с молодыми людьми… Мужчина разволновался сильнее самой Геллани, и она взглядом указала ему на наполовину осушенный бокал Вувре. — Не переживай, я получаю все, что мне нужно на данный момент, — попыталась девушка успокоить своего коллегу, не ожидав от него такого искреннего сочувствия. — И, к сожалению, если это заболевание заложено генетически, оно может проявить себя и в более раннем возрасте. Кира подумала, что впервые с кем-то кроме доктора Рашада говорит о своей болезни, и это ее действительно беспокоило. Она до сих пор не сообщила своим близким, безрассудно оттягивая момент до тех пор, пока симптомы не стану слишком очевидными, и это было сознательное решение. Она не хотела навешивать на родителей и братьев, у которых были свои заботы, этот новый груз, предпочитая трезво оценивать свои силы и возможности. Сейчас, пока она выглядела почти здоровым человеком и уже получала необходимое лечение, ей не хотелось, чтобы родные сорвались и метнулись к ней на помощь. И дело было вовсе не в том, что Кира не ценила настоящую заботу своей семьи, а в том, что она боялась, что, получив ее сполна, потом не справится в одиночку. Ничто в этом мире не было вечным, и она была просто обязана рассчитывать только на саму себя. Геллани боялась стать зависимой и предпочла сражаться с заболеванием самостоятельно, чтобы приучить организм быть сильным, во что бы то ни стало. Это было сложно, эгоистично, противоречиво, но это было в стиле Киры, и вряд ли существовал кто-то, способный переубедить ее. *** Неймар исчез, словно никогда и не появлялся на Валь-де-Грас, и Кира, первые несколько дней после отъезда «ПСЖ» в Катар проверявшая свои социальные сети, бросила это занятие. У нее даже не было сил расстраиваться, потому что это повторялось по одному и тому же чертову кругу. Она натыкалась на одни и те же грабли, получала по лбу, терла шишку и затем снова отправлялась на поиски приключений. Бразилец вернулся во Францию в конце недели, но даже тогда не стал выходить на связь с Геллани, которая наивно продолжала верить, что он обязательно напишет или позвонит. С чего она это вообще взяла, она не могла объяснить самой себе. Может быть, для футболиста этот поцелуй не значил ровным счетом ничего, но Кира дорожила этим драгоценным моментом, спрятав его глубоко в своем сердце, там, где до него не сможет никто добраться и лишь она сама сможет возвращаться, когда ей будет совсем плохо. В субботу парижане одержали ошеломляющую победу над «Генгамом», которому уступили в Кубке Лиги чуть более недели назад, и эта новость не обошла девушку стороной, потому что ею пестрили все воскресные утренние газеты и телепередачи. Кира старательно игнорировала этот поток восхищения слаженной игрой «ПСЖ», потому что это было лицемерно, и она чувствовала себя наполовину в грязи, испытывая жгучий стыд за корреспондентов, которые еще полгода назад высмеивали Неймара, а теперь называли его тем, кто напишет новую историю французского клуба. Девушка с отвращением отбросила в сторону очередную газету, прочитав ее от корки до корки и внимательно изучив новостные материалы от своих коллег по цеху. Едва она появилась в редакции «Либерасьон», Этьен Ламбер назначил ее ответственной за любой обзор, касавшийся «желтых жилетов», и Кире хотелось что-то изменить в своем стиле освещения событий. Сарказм был здесь неуместен, в политике утопали другие издания, и теориями заговора Геллани не особенно увлекалась. Ей нужно было придумать что-то другое, что-то такое, из-за чего на продолжавшиеся несколько месяцев манифестации общественность смогла бы взглянуть под иным углом, не прописанным в инструкциях по пропаганде. Кира удивилась подобным мыслям и с тяжелой головой погрузилась в сон, позабыв отключить сверкавшую в уголке на туалетном столике ночную лампу. Девушку разбудила пронзительная телефонная трель мобильного звонка. Спросонья испугавшись, что что-то случилось, Кира рассеянно принялась хлопать по нише в изголовье своей кровати, чтобы отыскать надрывавшийся мобильный телефон. Схватив, наконец, трубку, она быстро нажала на принятие звонка, не обращая внимания на телефонный номер. — Посмотри в окно, — сиплым ото сна голосом произнес Неймар. Кира затаила дыхание, прижимая мобильный телефон к уху, словно он мог передать тепло его голоса. Какого черта он звонил? Она злилась на него, на его молчание после того, что произошло в тот вечер перед отъездом в Катар, на его беззаботные фотографии в инстаграме, на объятия с Лор Булло, на «Meu Amor» для Летиции Буфони, на его звонок в столь ранний час. Она злилась, и больше всего ей хотелось выругаться всеми известными ей скверными словами. Так, чтобы он понял. Сразу, не задавая никаких вопросов, не требуя никаких ответов. Девушка босыми ногами бросилась к окну и, распахнув его, ахнула. Вдалеке виднелся белоснежный купол Валь-де-Грас, в нос ударил морозный воздух, а на взлохмаченные волосы в мягком танце приземлились две снежинки и, пропев свою последнюю меланхоличную песню, растаяли на коже Киры. В Париже выпал снег.