Яма стала домом

Неймар покинул поле, прихрамывая, опустив голову и глядя себе под ноги, и смотреть на его поникшую осанку было просто невыносимо. Футболист скрылся в подтрибунном помещении в сопровождении мужчины, должности в клубе которого Кира не знала. Парк де Пренс разочарованно загудел, а на смену травмированному бразильцу на поле вышел Диаби: игра продолжалась, и парижане были нацелены на уверенную победу. Но смотреть матч дальше Кира была не в состоянии. Смяв в руках бумажный стаканчик из-под кофе, девушка сгребла в охапку свою большую мешковатую сумку и, несколько раз извинившись перед своими соседями по ряду, быстро покинула свой сектор. На домашнем стадионе «ПСЖ» Геллани была всего несколько раз, но именно сейчас ее мозг решительно выстроил траекторию, по которой следовало двигаться, чтобы через административное крыло попасть в подтрибунное помещение, куда только что увели Неймара. Девушка понятия не имела, позволят ли ей вообще в зону, закрытую для посторонних, даже несмотря на то, что у нее был пропуск. К ее удивлению, на входе к раздевалкам футболистов никого не оказалось. Очевидно, все сотрудники были сосредоточены у выхода на поле, а бродивший по коридору охранник лишь бросил в сторону Киру ленивый взгляд и, заметив висевший на ее шее бейджик, потерял к ней всякий интерес. Бразилец оказался в раздевалке «ПСЖ», дверь в которую была не заперта. Он стоял у своего шкафчика, подняв травмированную ногу на скамейку и осторожно растирая ее от колена до пятки. Кира заколебалась у входа, не представляя, как подать футболисту знак о том, что она здесь. Девушка растерянно оглянулась, чтобы удостовериться, что ею никто не интересовался, и, убедившись в своей безопасности, шагнула в раздевалку парижан. — Можно? — осторожно спросила она, останавливаясь у стены. Неймар, казалось, почти не удивился появлению Киры в столь необычном для нее месте. — Что ты здесь делаешь? — бросил футболист, нервно передергивая плечами и почти не глядя на застывшую перед ним девушку. — Кто тебе разрешил пройти сюда? Геллани очень хотелось поднести этот проклятый бейджик, выданный ей Лор Булло, к глазам Неймара, чтобы он самостоятельно определил, каким образом Кира оказалась в подтрибунном помещении. Она приехала на Парк де Пренс буквально за пятнадцать минут до начала матча, пропустила тренировку команды и постаралась как можно более незаметно пробраться на свое место. Идея купить билет на игру против «Страсбура» появилась у Киры не спонтанно, все было просто: ей очень хотелось увидеть Неймара. Пусть даже находясь далеко от него среди толпы футбольных болельщиков, неважно. Она могла видеть его, наблюдать за ним и, возможно, думать о том, что он смог бы почувствовать ее присутствие на стадионе. Она могла бы тешить себя этой наивной мыслью, просто потому что так было легче, даже если по-настоящему все было совсем иначе. Лор Булло перехватила Киру, когда та покупала в автомате горьковатый пресный кофе, чтобы согреться, и, улыбнувшись по все тридцать два зуба, вручила той бейджик с доступом во все зоны Парк де Пренс, написав черным маркером ее имя. Кира действительно ничего не просила и даже не думала просить, потому что не хотела появляться в поле чьего-то зрения из команды «ПСЖ». Лор Булло решила все за нее, разом заткнув все ее вежливые отмазки и нервные хихиканья. Отказываться от подобного официального шанса было бы опрометчиво. — Можно мне поддержать тебя? — проигнорировав вопрос, спросила Кира, делая шаг вперед. — Мне больно видеть тебя таким… Футболист не сдержал угрюмой ухмылки, и Геллани поняла, как чудовищно прозвучал ее вопрос. Значит, для него это не было в прошлом, это грязь продолжала преследовать его, и Кира ассоциировалась у него именно с дерьмом, которого в его жизни стало слишком много. — Неймар, — настойчиво позвала девушка, протягивая бразильцу руку. Она рассчитывала, что футболист смягчится. Кира прекрасно понимала, как невыносимо трудно ему сейчас было, потому что полученная травма в том же самом месте, что и в прошлом году, ставила под вопрос участие форварда «ПСЖ» в матчах Лиги Чемпионов. Но он не смягчился, он резко дернулся, разом срывая с себя игровую футболку. — Уходи, Кира, уходи, уходи! — почти закричал Неймар, указывая рукой на дверь. Геллани хотела бы исчезнуть, но ее ноги будто приросли к полу. Ее словно обдали ледяной водой и выставили на мороз: она стояла, полностью окоченев и не находя в себе силы уйти сейчас же. Если бы она смогла сейчас, потом было бы не так уничтожающе больно, не так отчаянно плохо. Было бы все не так, наверняка, было бы. Но девушка продолжала стоять напротив футболиста, сжимавшего в руках свою игровую футболку. Его темные блестящие глаза искрили тихой яростью, которая пронзала все его существо насквозь вместе с обидой и разочарованием, и Кира так по-настоящему ощущала его боль. Он снова был сломлен. И установленный в его правой ноге винт слишком громко напоминал ему об этом. — От тебя одни неприятности, — с нескрываемой досадой процедил бразилец сквозь зубы и, метнув в сторону Киры полный ненависти взгляд, молча перевел его в сторону распахнутой двери. — Пожалуйста, уходи. Нужно было обладать невероятной храбростью, чтобы не сдвинуться с места. Кира и не подумала, продолжая стоять напротив футболиста и молча съедать свою обиду, глушить ее в потоке закручивающегося в настоящий смерч злости внутри нее. Она злилась на этого бессовестного мужчину, на слабую себя, на проклятый футбол, на всю Вселенную. — Зачем ты говоришь не то, что думаешь на самом деле? — бесцветным голосом произнесла девушка, пряча руки в широкие рукава своего серого пальто. — Потому что то, что я чувствую на самом деле, будут знать только близкие мне люди, — ответил Неймар, хмурясь из-за боли в стопе. Кира стойко вынесла и эти слова, которые отозвались в ее сердце лишь протяжным тихим всхлипыванием. То, что он приехал за ней, когда она была на грани, то, что он появился у нее в квартире, когда ему было плохо, не значило ровным счетом ничего. С какого перепугу она решила, что эти два события, ставшие для нее надеждой, могли хоть как-то остаться в памяти Неймара чем-то особенным? Девушка сглотнула, пытаясь унять мелкую дрожь в своих руках: они всегда начинали дрожать сильнее, когда она волновалась, и это бросалось в глаза. — Мне жаль, что мне не все равно, — тихо сказала Геллани и, натянув шапку на самые глаза, развернулась к двери. — В любом случае, береги себя. И я надеюсь, я найду в себе силы сделать так, чтобы мне было плевать. Сказав это, девушка торопливо покинула помещение, ни разу не оглядываясь и не позволяя себе замедлить шаг, даже тогда, когда услышала за своей спиной какой-то хлопок. Неймар так ничего и не ответил. На улице вновь сыпал снег — мелкий, таявший, колючий, тоскливый, и Кира обняла себя за плечи, стараясь унять охватившую ее до боли неприятную дрожь. Если так суждено было случиться, значит, все должно было закончиться здесь и сейчас, и Геллани усиленно пыталась выгнать из своих мыслей футболиста, прочно уцепившегося пальцами ей в сердце. Если ему не стоило никакого труда выкинуть Киру из своей жизни, то она без него своей сегодняшней жизни не представляла. Это было неправильно, отравляюще, угнетающе, это убивало, душило, разъедало, и Геллани ничего не могла с этим поделать, потому что ее чувства лежали как на ладони, и она больше не пыталась убежать от них. Потому что чем больше она бежала, тем сильнее ее прижимало к земле. Как ее угораздило собственными руками закопать себя в эту яму? Утянуть себя в эту пучину? Не оставить никому намеков о том, как можно было бы спасти ее. Кира не была наивной школьницей, готовой сломя голову броситься за своей любовью в огонь и воду. Она пережила неудачные токсичные отношения, которые едва не выели ей сердце и веру в то, что эта проклятая любовь вообще существовала. Но она самозабвенно уничтожала себя этой любовью к солнечному бразильцу, в жизни которого ей была отведена лишь эпизодическая роль отрицательного персонажа. Кира шмыгнула носом и взглянула на заметенную снегом дорогу. У обочины, где совсем недавно стоял автобус «ПСЖ», доставивший игроков на мачт, кто-то копошился, и девушка бросилась вперед, не предчувствуя ничего хорошего. У бордюра шевелилась птица небольших размеров, и Геллани с ужасом прикрыла рот рукой. Она была серьезно травмирована: нижняя часть ее тела была полностью раздавлена, а крылья, запутавшиеся в ледяном снеге, истерично бились о землю. Очевидно, смоляной галчонок с блестящими круглыми глазками попал под колеса автомобиля. — Господи, — вырвалось у Киры. Девушка скинула сумку с плеча на заснеженный тротуар и, присев на корточки, постаралась осторожно приподнять несчастную птицу с земли. Она понятия не имела, что делать в подобных ситуациях, и торопливо огляделась по сторонам. — Помогите! Помогите! На помощь! — Кира заприметила недалеко от второстепенного входа на стадион рабочих в салатовых жилетах, которые сдвигали металлические ограждения в сторону. Мужчины отреагировали на громкий крик сразу и, бросив свои дела, подошли к девушке. — Что-то случилось? Вам нужна помощь, мадемуазель? Кира молча указала взглядом на едва шевелившуюся у нее в руках птицу, и рабочие Парк де Пренс удивленно переглянулись. — Черт возьми, Вы нас напугали. Нашли, на что время свое тратить. Бросьте ее, мусоровоз уберет, — сказал один из них и, махнув рукой своему напарнику, под глумливое хихиканье удалился обратно. Бросьте ее, мусоровоз уберет. Эта фраза тупым лезвием прошлась по сознанию Киры, и она закрыла глаза, подставляя свое лицо снегу. Галчонок последний раз вздрогнул, а затем, уткнувшись маленьким клювом в ладошку Киры, навсегда сложил свои крылья. Геллани прижала птицу к своей груди, роняя на бездыханное тельце горячие слезы: никто никогда не должен был оставаться со своим горем наедине, даже тот, кто об этом молчит и не просит. *** Той же ночью Кира похоронила галчонка в небольшом сквере недалеко от Парк де Пренс, выкопав небольшую могилу в промерзшей земле лопатой, найденной в багажнике приехавшего по вызову такси. Водитель, никак не прокомментировавший явно не самое адекватное поведение своей клиентки, выкурил несколько сигарет подряд и помог Геллани похоронить птицу, завернутую в охапку прелых кленовых листьев. — Вам на Отвиль*? — поинтересовался мужчина, поворачивая ключ зажигания и бросая взгляд в зеркало заднего вида. Кира хмыкнула. Она была настолько опустошенной, что внутри нее не осталось ровным счетом ничего, что хоть как-то отреагировало бы на эту дерзость. Впрочем, таксиста можно было понять: очевидно, не каждый день клиенты, к которым он приезжал на вызов, просили помощи в захоронении городских птиц. — Когда-нибудь потом, — отозвалась Геллани, закрывая глаза. — А пока на Валь-де-Грас. Невыполненным оставалось последнее, и девушка руками нащупала в кармане своей сумки мобильный телефон. У нее не хватило бы смелости позвонить да Сильва Сантосу старшему, чтобы поблагодарить за решение. Какую бы неприязнь он не питал к Кире, наверняка, ему стоило неимоверных усилий пойти на этот шаг и отменить все предъявленные к ней претензии. Быть может, он и вовсе не делал своей целью получение финансового возмещения. Быть может, на примере Киры Геллани он хотел проучить всю журналистскую братию, вцепившуюся когтями и клыками в горло его сыну. Сейчас это было уже не так важно. Девушка вздохнула и смахнула блокировку экрана. Ей никто не звонил и не писал и, наверное, это было даже к лучшему. Потому что она знала, что едва сможет сдержаться. И дело было вовсе не в слезах. Она боялась, что наговорит чего-нибудь лишнего, срываясь на первого попавшегося из-за собственной боли и отчаяния. Она корила Неймара за то, что тот так легко отмахнулся от ее искренней помощи, а сама и думать не хотела о том, чтобы запихнуть свою гордость куда подальше и признаться, что ей самой нужна была чья-то поддержка. «Спасибо Вам за решение. Берегите себя и семью». Кира покусала губы, прежде чем отправить это достаточно лаконичное сообщение. Она хотела бы написать гораздо больше, но отец футболиста вряд ли оценил бы ее исповедь. Оставшись совершенно недовольной своей sms-кой, девушка спрятала телефон обратно в сумку и, насупившись, уставилась в окно. Париж был холодным, мрачным и неприветливым. Он был пугающим, одиноким и тоскливым. Он пах Амбре Топкани и Черным Опиумом, которые никогда не сольются в едином танце. *** Четверг начался для Киры с новости о «желтых жилетах», которые решили принять участие в выборах в Европарламент, и журналистка прошлась по протестующим здоровенным катком. Проведенный накануне опрос показал, что недовольные текущим правительством запросто могут набрать около 13% голосов и оттянуть часть у правой партии Марин Ле Пен. Только в действительности Геллани было все равно, какое место они могут занять в парламенте, потому что «желтые жилеты» неудачно подвернулись ей под перо. Статья вышла огромная, в духе привычных саркастичных и отрезвляющих как громкая оплеуха обзоров Геллани, и Этьен Ламбер, лично перечитавший номер перед выпуском в печать, остался крайне довольным материалом. «Либерасьон» вновь собиралась удивить общественность, на минутку заняв определенно нейтральную позицию между Макроном и манифестантами, которым сопереживала вся Европа. Кира осмелилась спрогнозировать круговорот манифестов во Франции на ближайший десяток лет, который, кажется, не заканчивался с начала миграционного кризиса. И дело было вовсе не в правительстве, потому что людям нужно было просто всегда против чего-то протестовать, защищая этими действиями свои нереализованные мечты и завышенные ожидания от жизни в XXI веке в условиях ограниченности ресурсов. — Это было лучшее с… Гхм… С тех пор, как вышло то интервью, — признался Ламбер, решив, однако, не произносить вслух то, что вынудило Киру сойти со своей привычной орбиты. Девушка кивнула, усердно щелкая мышкой, чтобы закрыть вкладки. — Господин Ламбер, можно Вас на минуту? — спросила Геллани, поднимая на главреда взгляд. Подобные вопросы всегда заставляли того напрягаться, и мужчина опасливо указал головой в сторону своего кабинета. — Я, правда, благодарна Вам за то, что Вы дали мне миллионный шанс, — сходу сказала Кира, едва дверь за ней закрылась. — И я хочу быть с Вами честной, поэтому говорю, как есть. У меня диагностировали не очень хорошую болезнь, из-за которой через некоторое время я потеряю работоспособность. Когда это случится, никто не может спрогнозировать, потому что непонятно, какой мой организм будет реагировать на терапию. Журналистка старалась не смотреть на застывшего у окна Этьена Ламбера, но чувствовала, как его взгляд уцепился за ее лицо. Главный редактор ничего не говорил, и девушка, переведя дыхание, продолжила: — Я хочу попросить Вас загружать меня на 120%, потому что я хочу успеть сделать для газеты как можно больше. — Чем ты больна, Кира? — прямо спросил мужчина, и в его голосе проскользнула не поддельная тревога. Геллани было сложно произносить это вслух, и вместо ответа она подняла свою левую руку. — Смотрите, — коротко сказала она и замолчала. Тонкие пальцы ее левой ладони немного подрагивали, достаточно ритмично, словно Кира делала это специально. — У тебя болезнь Паркинсона? — испуганно произнес господин Ламбер, широко открытыми глазами глядя на свою подчиненную. — Но это же невозможно! Ты же так молода! — При определенных обстоятельствах все возможно, — возразила Геллани, опуская руку. Главред громко выругался, ничуть не стесняясь присутствия девушки. Он был ошарашен и, наверное, расстроен, потому что не сразу нашелся, что сказать. Подойдя к своему столу, мужчина резкими движениями прикурил свою кубинскую сигару и, выпустив несколько колец дыма в потолок, повернулся к Кире. — Жизнь — достаточно дерьмовая штука, — заметил он. — Жаль, что дерьмо выливается на тех, кто заслужил кристально чистой воды. Кира неопределенно что-то прокряхтела в ответ. Этьен Ламбер был прав, это была правда жизни, изменить которую не было по силам никому. — Я тебя понял, Кира, — наконец, сделав несколько затяжек, более уверенно произнес мужчина. — Мы сделаем все, чтобы обеспечить тебе максимально комфортные условия работы. И я никому не собираюсь отдавать тебя. Ты нужна «Либерасьон». Сегодняшний вечер Геллани решила провести в брассери мадам Дюплуа. У нее не было аппетита, зато хотелось пить, и девушка с порога заказала бутылку Вувре, попросив женщину не спрашивать, что случилось. Потому что даже если бы она и хотела, она не смогла бы рассказать. Тяжело было где-то глубоко внутри, куда не добиралась ни одна мысль, ни одно ощущение, ни одна эмоция. Что-то сидело внутри нее, сжирало ее по кусочкам, отрывая медленно, чтобы причинить еще больше тупой необъяснимой боли. — Это будет единственная бутылка, которую я тебе сегодня подам, — нахмурилась мадам Дюплуа. — И вино лучше распивать не в одиночку, а c кем-то. Кира расценила эту фразу, видимо, немного иначе и рассеянно предложила: — Присоединитесь? Хозяйка брассери удивленно повела бровями, но, развязав свой рабочий фартук и скинув его на спинку напротив стоявшего стула, опустилась за стол. В ее красивых карих глазах отражалась тревога, застывшая на лице Киры, и девушка поморщилась. Снова это выражение безысходности, от которого тошно было. — Обычно я курю, когда мне паршиво, — призналась мадам Дюплуа. — Обещаю себе бросить курить, потому что меня это раздражает. Но потом все равно возвращаюсь к сигарете, потому что вот тут живет ощущение, что у меня есть какой-то способ на случай, когда хочу послать все к чертям. Кира невольно улыбнулась, соглашаясь. — Но это — сигареты, — строже сказала женщина. — Вувре не создано, чтобы его бездумно хлебали, запивая свое горе. С вином нельзя так. Оно запоминает наши эмоции, и со временем чем больше ты будешь пить его, тем сильнее тебя будет сковывать ощущением, что ты застряла там, где тебе причиняют боль.