Яма стала домом

— Больше никогда здесь не появляйся, — сходу произнес отец футболиста, едва они оказались на пороге французского особняка. — Я не хочу видеть рядом с сыном женщин, подобных тебе. В Буживале дул холодный ветер, и Кира, кутаясь в свое шерстяное пальто, почти пропустила мимо ушей эту фразу. В ее голове было пусто, словно кто-то за ночь специально покопался в ней, достал оттуда все содержимое, а затем старательно заполнил вакуумом. Впрочем, это было даже к лучшему, потому что сейчас у нее не было абсолютно никакого желания и сил отстаивать себя в разговоре с отцом бразильца. — Вообще-то у меня не было в планах просыпаться здесь, — прокомментировала девушка, бросив взгляд на да Сальва Сантоса старшего. — Я предпочла бы сделать это в своей квартире. Мужчина нервно передернул плечами. — Если бы я знал, что все так закончится, то не приглашал бы тебя на день рождения к своему сыну. Это не он тебя позвал, а я. Чтобы ты еще раз своими собственными глазами увидела, каким человеком он является. Настоящим, а не лживым и лицемерным. Геллани сухо улыбнулась, глядя перед собой и стараясь сохранять спокойствие. — Я рассчитываю расстаться на позитивной ноте, — произнесла девушка, поднимая взгляд на стоявшего в метре от нее отца Неймара. — Я восхищаюсь вашим сыном. Пусть Вы не воспринимаете мои слова всерьез. Я миллион раз пожалела о том, что сделала. И, кажется, жизнь справедливо наказала меня. Этого достаточно, я все понимаю и принимаю. Поэтому прошу Вас не держать на меня зла, хоть я знатно подпортила Вам все планы. Мужчина ничего не ответил, и Кира не разобрала, понял ли он вообще, что она хотела донести. В любом случае, это было теперь не важно, потому что Геллани прекрасно понимала, что она больше никогда не переступит порог этого дома. Жалела ли она об этом? Наверное нет, потому что Неймар даже не вышел попрощаться с ней, когда за высоким каменным забором показалась машина. Это не было вызванное такси: никто из окружения футболиста не мог допустить, чтобы пресса узнала о том, что в его доме ночевала никому не известная девушка. После расставания с Бруной Маркезини, подробности которого представителям масс-медиа так и не удалось раздобыть, газеты и онлайн-порталы кишели бесконечным потоком слухов о новых романах бразильца, каждый из которых обрастал невероятными подробностями, скрытыми от глаз обывателей. Геллани стала бы самой странной и неоднозначной претенденткой на центральную фигуру в шквале критики, которая могла бы в очередной раз обрушиться на футболиста. Она не могла себе позволить подставить Неймара под удар, потому что… Потому что он был ей дорог, и людям, которых она любила, Кира не имела никакого морального права делать больно. — Ваш водитель может подбросить меня до ближайшей станции метро. Сойдемся на его ценнике, — сказала Кира, спускаясь по ступенькам к широким темно-коричным воротам по извилистой каменной дорожке. Да Сильва Сантос старший что-то пробормотал в ответ на португальском, но Геллани даже не расслышала, что именно. На мгновение ей показалось, что на лице мужчины отразилась легкая растерянность, но тот быстро взял себя в руки и, не двигаясь с места, кивнул девушке на прощание. Взять отгул за свой счет на шестое февраля было лучшим решением Киры за последние несколько недель. Первое, что она сделала, оказавшись в своей холодной квартире, — это подошла к зеркалу в прихожей в полный рост и, внимательно глядя на свое отражение, медленно остригла выкрашенные в кроваво-алый цвет волосы. Смешно, но психологи почему-то решили, что избавление от душевной тяжести приходит с избавлением чего-то, что напоминало бы о ней. Красные локоны, которые держал в своих руках Неймар, заглядывая девушке в самое сердце, были лишь маленькой частичкой паразитически проросшей в Кире сущности бразильца. И если бы она хотела избавиться от него, ей пришлось бы избавиться от самой себя. Яркие локоны выскользнули из руки Геллани, и она безразлично проследила за тем, как остриженные волосы плавно опустились на паркет. Они больше не представляли никакой ценности, они больше не хранили никаких воспоминаний, они больше не были красивыми, и Кира, схватив лежавшую на буфете вчерашнюю газету, методично собрала волосы руками. — Сильвия? — хрипло произнесла Кира, нервно набрав подруге. С тех пор, как Сильвия призналась, что находится в ожидании ребенка, девушка старалась не беспокоить подругу по своим пустякам, потому что беременной было явно не до нее. Кира не осмелилась бы рассказать ей и половину того, что ее тревожило. — Ты чего в такую рань звонишь? Ты не на работе? — удивились на том конце провода. — Э… — Кира замялась, перебирая пальцами по оконной раме. — Я на пару минут отвлеку тебя. Помнишь, ты рассказывала, что у тебя есть хороший парикмахер? Мне нужны ее контакты. Прямо сейчас. *** — Охрененно выглядишь! Тебе очень идет! Кира буквально подпрыгнула на месте, едва удержав пустую чашку в руке. У Матиса была дурацкая привычка подкрадываться со спины незаметно и выдавать басом какие-нибудь необычные фразы — комплименты или саркастичные замечания. Девушка громко выругнулась, не стесняясь сквернословия, к которому она стала все чаще прибегать, и постаралась успокоить сбившееся дыхание. Сегодня она приехала в редакцию, едва за окном начало светать, и уже успела выпить несколько кружек оставленного кем-то ягодного чая, пока работала над запланированными на день задачами. Писать в пустом офисе, отстукивая пальцами по клавиатуре и не всегда попадая по нужным буквам, было вполне комфортно, не считая того, что несколько раз Кире приходилось отходить от моноблока, чтобы перевести дыхание и заставить тремор рук утихнуть. По крайней мере, она постаралась наловчиться печатать так, чтобы соскальзывающие с нужных клавиш пальцы продолжали выглядеть естественно. — Спасибо, — сквозь зубы бросила Геллани. — С чем связаны такие разительные перемены? — полюбопытствовал фотограф, насыпая себе несколько ложек растворимого кофе. — Разве нужны какие-то причины, чтобы обрезать волосы? — Кира покосилась на своего коллегу. Матис пожал плечами. — Полагаю, что для девушки — да. Кира лишь фыркнула в ответ: она терпеть не могла, когда ее внешность становилась объектом пристального внимания, и встреча с рано приехавшим в редакцию фотографом была лишь первым испытанием. Утренний ветер небрежно растрепал ее немного вьющиеся от природы волосы, и теперь они хаотичным каскадом распределились по голове, спадая журналистке на глаза. — Хммм, — Геллани сглотнула, а затем, подняв на Матиса взгляд, безо всякого сожаления произнесла: — В будущем так будет практичнее. Мне нужно привыкнуть. Коллега не стал больше ничего уточнять и, отставив свою кружку кофе в сторону, совсем по-отечески заключил девушку в свои объятия. Он все прекрасно понимал, наверное, даже больше, чем следовало. И он был единственным, кому Кире не было страшно признаться в своей болезни, которая, несмотря на разработанную схему лечения, все равно продолжала наступать, хоть и на порядок медленнее, чем могло быть. Геллани понятия не имела, что с ней было бы сейчас, если бы Матис все-таки сдержал свое слово и покинул Париж. Об этом даже думать страшно было, и Кира закрыла глаза, ощущая себя в полнейшей безопасности, когда рядом находился такой понимающий и заботливый друг. Шел уже третий месяц, как Кира жила с осознанием того, что у нее диагностировали ювенильную форму болезни Паркинсона, а ни ее семья, ни ее редкие близкие друзья даже не догадывались об этом. Геллани понимала, что рано или поздно ей придется раскрыть правду, когда скрывать свой недуг больше станет невозможно. Разум говорил ей, что чем раньше она сделает, тем быстрее сможет обрести гармонию со своим ощущением полнейшей беспомощности, но признаваться родным было сложно. Ей было страшно не за себя, ей было страшно за родителей и братьев и их семьи, которым, очевидно, придется перекроить наново свой образ жизни. Даже если Кира будет категорически против любой помощи. Пожирающая зависимость — от чего-то, от кого-то, — это было худшее, что могло произойти в жизни любого человека. — Почему бы тебе не рассказать обо всем в редакции? — спросил фотограф, отстранившись от Киры и внимательно заглядывая ей в глаза. — Я думаю, это пошло бы тебе на пользу. В конце концов, мы не здесь не враги, хоть немного и с потрепанной верой в человечество. — Я не хочу никого обременять и не хочу какого-то особенного отношения к себе, — возразила Кира, кидая взгляд на стеклянную перегородку: офис постепенно начал заполняться сотрудниками «Либерасьон». Матис всплеснул руками. — Так и скажи то, что думаешь! — Как?! — возмущенно прошипела Кира. — Я даже не знаю, с чего начать! Как вообще подойти к этому? Фотограф закатил глаза. — То есть, к Путину ты знаешь, как подойти, а к своим коллегам — нет? Ты, похоже, какой-то извращенный асоциал. — Ну знаешь ли! — возразила девушка. — Тогда я объявлю сам, что в десять утра ты хочешь провести собрание! Сказав это тоном, не терпящим возражений, Матис гордо удалился к своему рабочему месту, на ходу поприветствовав двух редакторов, которые все это время растерянно наблюдали за ними и, наверняка, уже успели выстроить какие-то безумные догадки. Кира не покидала кухню, пока редакция газеты не заполнилась всеми членами коллектива «Либерасьон». Она взволнованно поглядывала через стеклянную перегородку на нарастающую суету в офисе из-за информации о предстоявшем митинге «желтых жилетов» в субботу, и понятия не имела, с чего начать. Поразительно, но обладая таким ярким и дерзким слогом в профессиональной сфере, Геллани всегда терялась, когда разговор касался ее самой. В такие моменты ей было стыдно за свое невнятное блеяние и неуверенный тон, и она с ужасом представляла, как выглядели бы ее статьи, пиши она их в подобном трусливом стиле. Матис, занявший свое рабочее место, не отрывал взгляда от монитора, давая Кире понять, что ждет от нее самостоятельных шагов, и девушка нервно кусала губы. И лишь когда стрелка висевших на графитовой стене огромных белых часов минула отметку в тридцать минут десятого, Кира, сжав пальцы в кулаки, уверенным шагом показалась в редакции. — Коллеги! — девушка постаралась придать своему голосу уверенности, но он все равно прозвучал слишком надтреснуто, практически вынуждая Геллани пожалеть о принятом решении. Сотрудники «Либерасьон», которые до сих пор не обращали на отсутствие Киры за своим рабочим место никакого внимания, отвлеклись от своих дел и удивленно уставились на свою коллегу. Геллани чувствовала, как вместе с ее кистями рук у нее начали трястись коленки, и девушка со всей злости топнула ногой, замечая, как Матис подбадривающе кивнул ей. — Я хочу заранее извиниться, если из-за своей неуклюжести испорчу что-нибудь на кухне. Я, правда, постараюсь подальше держаться от ваших любимых кружек. И по возможности не буду смущать вас вот этим, — Кира подняла перед собой расслабленную левую руку, пальцы которой немного подрагивали, словно вся кровь была сосредоточена в них и теперь истерично пульсировала. В редакции воцарилась полнейшая тишина, и журналистка осторожно обвела собравшихся сотрудников виноватым взглядом. — Мне не всегда будет удаваться контролировать эти движения, но я буду стараться. Просто это не будет зависеть от моего желания, потому что это где-то здесь, — девушка указала пальцами на голову и нервно усмехнулась. — В общем, случилось, как случилось, и я хочу попросить вас всех дать мне шанс работать настолько долго, насколько это будет возможно. — Кира… — послышалось со всех сторон. — Зачем ты извиняешься? Дурная. И после сказанного Кира почувствовала, как ощутимая массивная часть осевшего на ее плечах груза, оторвалась и с грохотом скатилась вниз, исчезая где-то вдалеке. *** Начало марта выдалось дождливым, и первые выходные весеннего месяца девушка решила провести дома, не выбираясь на обед даже в любимую брассери на углу. Впрочем, погода была последней причиной, по которой Кире хотелось раствориться прямо здесь и сейчас, не оставляя за собой и следа. Настоящая причина была обжигающей, словно раскаленный металл, отравляющей, словно смертоносный токсин ботулизма, выворачивающей наизнанку, словно эпилептический припадок. Это было просто невыносимо. Кира откинула мобильный телефон на пол, и тот с возмущенным грохотом проскользил по паркету к приоткрытому окну, сквозь которое в квартиру врывались капельки мартовского дождя. Наверное, она смогла бы справиться, если бы подождала еще немного. Наверное, работа помогла бы забыть о том, почему Париж вдруг стал для нее по-особенному болезненно притягательным. Наверное, ничто больше на Валь-де-Грас не напоминало бы о том дне, когда он поцеловал ее — единственный раз поцеловал так, как не целовал никто. Сердце Киры не было разбито. Оно было уничтожено с особой экстравагантной любовью, на которую бразилец был только способен. И смотреть на эту чертову фотографию, где Неймар страстно целовал какую-то девушку, по-хозяйски запустив пальцы в ее светлые локоны, было не просто больно. Кире хотелось обколоться внутривенно морфином, чтобы хотя бы на мгновение глубинная душевная боль утихла, давая ей возможность вдохнуть полной грудью. Он просто взял и растоптал ее, подпустив к себе, приручив, позволив коснуться его, подарив надежду, вызвав в ее душе волнительный хаос, и почти заставил вновь поверить в любовь. А потом отвернулся, словно ее никогда не существовало в этом мире. Он был в гребаной Бразилии, а она просто сидела и ждала его в Париже на Валь-де-Грас, безрассудно погружаясь в мучительную агонию своего умирающего сердца. Неймар добился своего: теперь они были квиты. Его не волновало то, что чувствовала Кира сейчас, бездумно перебирая в своей памяти появлявшиеся в сети снимки с бразильского карнавала, на его веселое беззаботное и посвежевшее лицо, на его лучезарную улыбку и сильные руки, обнимавшие разгоряченных знойным латиноамериканским солнцем медийных красоток. Он мог вести себя так, как ему захочется, и он имел на это полное право: Неймар был свободен, как ветер, и помани он пальцем любую девушку из его окружения, она ни секунду не стала бы раздумывать или сопротивляться. Футболист был харизматичен, притягателен своей дерзостью и задором, он был хорошо сложен, прекрасно двигался и, наверняка, был умелым любовником. Кира отдавала себе отчет в том, что давно перестала смотреть на бразильца, как на талантливого игрока и просто человека с большим сердцем, и в этом была виновата она сама. Ее никто не заставлял влюбляться в самого дорогого футболиста в мире. Никто. И у нее не было больше никаких сил, потому что изнутри и снаружи ее окутала пустота — глухая, обволакивающая, удушающая пустота, белым шумом вкрадчиво проникая в подсознание и заставляя подчиниться, сдаться, опустить руки, позволить утопить себя. Господи, и зачем судьба столкнула ее лоб в лоб с Неймаром? *** Киру разбудила пронзительная трель дверного звонка, и она испуганно подскочила на кровати, спросонья не понимая, который был час. Сквозь не зашторенное окно в спальню лился ночной свет, и Геллани подумала, что, должно быть, было не так поздно. Девушка прислушалась к доносившимся с лестничной площадки звукам, и звонок в ее квартиру притворился. Кое-как выпутавшись из-под жаркого одеяла и схватив лежавший у изголовья мобильный телефон, Кира босиком бросилась в прихожую, чувствуя, как обеспокоенно заколотилось в груди сердце. Обычно такие полуночные тревожные звонки пугали Геллани, потому что сознание всегда выдавало ей какие-нибудь не самые приятные варианты развития событий. Живя одна, девушка давно свыклась с мыслью, что Париж кишел преступниками, большая часть которых была выходцами из стран Ближнего и Дальнего Востока, и дома в Латинском квартале нередко подвергались ограблениям. По крайней мере, однажды злоумышленники обчистили квартиру в доме Киры на третьем этаже, и с тех пор девушка раз в полгода старалась менять дверной замок на новый, не забывая предупреждать об этом хозяина квартиры. В детстве Кристоф и Леонард обучили сестру основным бойцовским приемам, которые, к счастью, девушке пока не доводилось демонстрировать. И хоть по работе Кире приходилось бывать в более небезопасных местах, почему-то бытовые неурядицы всегда ставили ее в тупик, биться в который она могла бесконечно. Затаив дыхание, Геллани взглянула в дверной замок, и сердце ее ушло в пятки. Она не станет ему открывать, ни за что не станет, даже если сердце кричало об обратном, даже если тело отчаянно хотело прильнуть к нему. Кира прислонилась спиной к двери и закрыла ладонью губы. Неймар просто издевался. Когда ему было плохо, он приходил к Кире, раня ее своей нежностью, искренностью, уязвимостью, своей человечностью. Когда ей было плохо, он приходил, чтобы забрать ее с собой. А потом оставлял ее одну, словно все это было кем-то придумано, словно это не ей он признавался в своих слабостях, словно это не он держал ее в своих объятиях под холодным душем, словно это не он неумело пел ей о любви, словно это не он целовал ее руки. Словно это был не он, а кто-то, придуманный Кирой. Экран мобильного экрана Киры засветился, и девушка опасливо взглянула на него. Он не прислал привычную sms, он прислал сообщение в инстаграм, и Геллани прекрасно понимала: если она сейчас откроет его, Неймар поймет, что она здесь, стоит за дверью, в нескольких сантиметрах от него. Бразилец вновь надавил на дверной звонок, и трель оглушительным визгом раздалась над головой Киры. Черт бы его побрал! Черт бы побрал этого Неймара! Сердце Геллани колебалось, и девушка встревоженно поглядывала на замок. Если она сейчас откроет, Неймар зайдет, не ожидая приглашения, потому что ее открытая дверь посреди ночи станет очевидным ответом. Она не могла позволить, чтобы он еще и посмеялся над результатом своих усилий, вынуждая Киру вновь принимать его сторону, его правила игры, быть судимой его арбитрами, быть придавленной к земле тогда, когда ей больше всего хотелось воспарить к небесам. Непродолжительный звонок раздался еще раз, а затем спустя несколько мгновений девушка услышала шаги по лестнице. Неймар ушел.