Яма стала домом

Кира проснулась с противным чувством тошноты и ощущением того, как пустой желудок скручивало в невообразимые тугие узлы. Девушка с трудом перевернулась на спину, обтянутую мокрой футболкой, и поморщилась: она сильно вспотела за ночь, и теперь придется снова менять постельное белье. Всего за год болезнь прогрессировала с нулевой до второй стадии, и Геллани больше не питала никаких надежд. Однажды эта надежда подхватила ее измученное тело и наполнила своим мягким теплом. Сегодня утром она вернулась в Париж. — Как спалось? — мадам Геллани хлопотала у небольшой газовой плиты, заставленной посудой, когда Кира на ватных ногах спустилась вниз. Вид у девушки был неважный, и ей даже подумалось, что она, быть может, отравилась съеденным накануне авокадо. Казалось, что все прошедшие в кругу семьи на морском воздухе недели канули в лету. Поначалу Кире удалось выкинуть из головы все, что хоть как-то напоминало о бразильце: каждый день она с отцом совершала прогулку к маяку на моле, по утрам помогала матери с готовкой, а днем садилась за рандомные статьи и обзоры в качестве журналиста-фрилансера. Пожалуй, в некоторой степени Геллани почувствовала себя значительно лучше, потому что ее постоянно кто-то окружал — родители или семьи братьев, и первое время Кира даже перестала загонять себя мыслью, что нарушает привычный лад жизни своей семьи. Этьен Ламбер не торопил Геллани возвращаться, и Кира прекрасно понимала, почему: ей снова начали искать замену, и это было логично. В начале июля она получила несколько задач от своего руководителя, а потом главный редактор посоветовал своей сотруднице, стоявшей в шаге от увольнения из «Либерасьон», больше времени уделять своему здоровью. За полтора месяца Кире удалось достичь какой-то относительно приемлемой гармонии в своей душе, и теперь все ее силы были брошены на спасение своего физического состояния. Геллани просыпалась около половины седьмого утра и уходила на долгую прогулку вдоль побережья, запасясь записной книжкой, карандашом, бутылкой воды и несколькими свежими яблоками. — Сносно, — промямлила Кира, налив себе стакан воды и запивая ею утренний набор прописанных ей медикаментов. Беатрис Геллани с подозрением покосилась на дочь, бегло цепляясь взглядом за лицо девушки, и немного огорченно заметила: — Тебя ведь что-то волнует? Как твое самочувствие? Кира сделала несколько ненасытных глотков прохладной воды и опустилась на небольшую плетеную табуреточку напротив окна. — Нормально, — ответила девушка. — Физически гораздо лучше, правда. Геллани чувствовала огромное облегчение от осознания того факта, что она, конец, не врет самой себе. Четкое следование схеме лечения, дополнительные ежедневные физические нагрузки, правильное питание и душевная атмосфера в доме делали свое дело: болезнь стала словно засыпать в теле Кире, и она очень боялась оступиться на пути к хотя бы мнимой ремиссии. — Это у меня просто ПМС, немного подташнивает. Мадам Геллани кивнула, однако, очевидно, осталась не до конца удовлетворенной ответом. — Много работала вчера ночью? Я слышала, как ты потушила свет около трех ночи. Кира виновато улыбнулась, опуская глаза в пол. Она действительно засиделась до глубокой ночи. — Мааам, — тихо позвала девушка. — Я влюбилась. Женщина, до сих пор ловко хлопотавшая у плиты, замерла на месте со стеклянной баночкой тмина в руках и осторожно развернулась к дочери. — Ты… Вы… Эм… — мадам Геллани не знала, с чего начать, слишком хорошо помня, как тяжело Кира переживала разрыв со своим молодым человеком. — Мама, это Неймар. Я влюбилась в Неймара, — заметив колебания матери, подсказала девушка. На какое-то время на кухне-столовой повисла тишина, лишь настенные часы в массивной деревянной раме отстукивали ход секундной стрелки. — И как у вас дела? Кира грустно улыбнулась. — Мам, я влюбилась в человека, которого облила грязью в своей собственной статье. Беатрис Геллани шумно вздохнула, покачав головой. Они так редко разговаривали о личной жизни Киры… — Этот мужчина… Он не кажется семейным человеком. У него… — У него своя жизнь, да, — перебила девушка, уставившись в окно. Ей нестерпимо захотелось закурить. — И все же, — с сомнением пробормотала женщина. — Он… Что он? — Ничего, — Кира пожала плечами. — Мы совсем немного общались. Чаще всего не в лучшем тоне… Мы спали. Один раз. Просто так случилось. В общем, я его люблю. Односторонне. Просто я. — Он разобьет тебе сердце, — констатировала мадам Геллани, а затем, внимательно взглянув на лицо дочери, поправилась: — Он разбил тебе сердце. Девушка не отвечала, потому что ей нечего было ответить: все так и было на самом деле. — Кира, это ничем хорошим не кончится, — огорченно пробормотала Беатрис Геллани. — Ты должна больше любить себя. Нельзя так, Кира, он — не тот человек, на которого можно положиться. Девушка знала, что разговор будет таким, и не расстраивалась из-за слов матери. В конце концов, в чем-то она все-таки была права. — Я хочу, чтобы в твоей жизни не было людей, которые огорчают тебя, — женщина подошла к дочери и сжала в своих ладонях ее руки. — Иногда людей нужно отпускать, пока они заживо не похоронили тебя. Неймар — именно тот, кто так и сделает. *** Кира вернулась в Париж в середине августа, когда подыскала небольшую квартиру по бульвару Пуассоньер во втором округе. Это была двадцатиметровая студия с белыми стенами и простой деревянной мебелью на втором этаже дома XVII века постройки. Она была значительно меньше квартиры, в которой на протяжении длительного времени девушка проживала до своего отъезда в Гавр, но достаточно милой. Больше всего Кире понравилась широкая низкая кровать напротив окна. Довольно скромный, но гармоничный интерьер дополняли деревянные аксессуары, развешенные по стенам, небольшой гостиная зона в виде двух стульчиков и высокий, почти барный обеденный стол. Здесь было тихо, очень светло, немного прохладно и непривычно, и первое, что сделала девушка, переступив порог временного жилища, — это достала свои любимые пузатые кружки для чая и любовно расставила их на кухонной столешнице. Кира распаковывала свой небольшой коричневый чемодан, когда ее телефон пронзительно затрезвонил. За время, проведенное с семьей у моря, Геллани практически забыла, что такое телефонные разговоры, потому что с Матисом она переписывалась несколько раз в неделю по мессенджеру. Девушка дотянулась рукой до телефона, лежавшего на белоснежных простяных, и взглянула на экран. Звонила Сильвия. — Да? Слушаю, — быстро проговорила Кира. — Привет! Кира, Кира! Как ты там? Мы так давно не общались? Тебе удобно сейчас? Сильвия так громко затараторила в трубку, что девушку пришлось отвести телефон от уха, чтобы не оглохнуть. С подругой они практически перестали общаться с последней январской встречи, когда Сильвия призналась, что беременна. Кира корила себя за то, что лишь раз или два поинтересовалась в инстаграме у подруги, как у той дела, а затем и вовсе забила. Ей было не до этого, совсем не до этого. Поэтому первое, что пришло Геллани в голову, это самый иррациональный вопрос: — Мальчик? Или девочка? Подруга громко расхохоталась в трубку, и по ее смеху Кира поняла: Сильвия совершенно не чувствовала себя обделенной вниманием Геллани все это время, и это немного успокоило девушку. — Девчонка, в субботу утром родила. Сама! — похвасталась Сильвия. — Поздравляю! — голос Киры звучал совсем искренне. — Уже выбрали имя? Как прошли роды? — Лила, — сразу же ответила подруга. — Немного помучилась со схватками, но в целом все было очень неплохо. Мы с Оливером выбрали партнерские роды, поэтому ему, наверное, было еще тяжелее. — Ну, еще бы! — подхватила Кира. — А имя красивое выбрали, мелодичное… — Ты-то как? — практически перебила Сильвия. — По голосу кажется, будто совсем умоталась со своей работой. Геллани усмехнулась в трубку. — Очень много всего произошло, думаю, лучше будет встретиться, потому что это надо видеть. Подруга была более, чем заинтригована. Немного поболтав о простых бытовых мелочах, девушки договорились прогулять в брассери в конце следующей недели, если у Сильвии получится решить, с кем оставить малышку на несколько часов. *** Внезапное редакторское задание от Этьена Ламбера выбило у Киры почву из-под ног, потому что оно касалось интервью с Леонардо Араужо — новым спортивным директором парижского футбольного клуба. Геллани хотела возмутиться, получив от своего босса сообщение о необходимости провести емкую беседу с вернувшимся во Францию мужчиной для субботнего выпуска «Либерасьон». Кира зареклась больше не участвовать ни в каких материалах о «ПСЖ», но профессиональная гордость не позволила ей отказаться. Леонардо был тем, кто меньше всего желал, чтобы Неймар оставался в Париже. И Кира была уверена — у футболиста и директора была взаимная неприязнь друг к другу. То, что бразилец собирался покинуть столичный клуб, больше ни для кого не было секретом: СМИ постарались растиражировать новость с невообразимым количеством деталей, и к концу трансферного окна во Франции все внимание вновь было приковано к Неймару. Как к этому относилась Кира? Никак. Просто никак. Словно это ее вообще ни разу не волновало. Вопреки ожиданиям Геллани, спортивный директор предпочел провести беседу непосредственно во время тренировочного процесса команды, и Кира с ужасом подумала, что ей придется вновь предстать перед парижанами после своей откровенной речи на гала-ужине. С тех она ни с кем не общалась. Даже Лор Булло не звонила, хотя Геллани почему-то сдуру верила, что футболистка обязательно захочет с ней поговорить. Возможно, ее неожиданная болезнь испугала, оттолкнула… Впрочем, об этом Кира тоже предпочитала не думать. В просторном тренировочном зале было много игроков, прибывших в Париж в текущее трансферное окно. Неймара не было, хотя девушка знала: он был где-то на Камп де Лож. — Признайтесь же, Вам льстит то, как Вас встретили болельщики клуба? — напирала журналистка, подавшись вперед и едва не опрокинув предложенный ей спортивным директором стакан воды. Мужчина продолжал спокойно смотреть на свою собеседницу, нисколько не ощущая дискомфорта. — Это обычный прием. Я вернулся домой, я рад быть здесь, и мне предстоит много работы, — уклончиво ответил он. Геллани сощурила глаза. — Но разве Вы не воспользовались информационным шумом, чтобы грамотно разложить свои карты? Париж переживает не самые приятные времена, болельщики в бешенстве, половина команды в лазарете, упущены кубки. И вот приходите Вы — эдакий реформатор, символ перемен. Говорите именно то, что хочет слышать аудитория… Кира опасалась, что бразилец сейчас влепит ей пощечину за такие откровенно смелые заявления, но Леонардо продолжал внешне сохранять спокойствие, разве пальцы его левой руки неожиданно отбили какой-то ритм. Девушка подумала, что это, быть может, было что-то на азбуке Морзе. Она не удивилась бы, если б мужчина молча прокомментировал ее вопрос в стиле «не нарывайся». — Нет. Это чистый менеджмент. Если Вы немного разбираетесь в нем, — Леонардо сделал на этой фразе особый акцент, — то Вам не составит труда сопоставить все мои слова и последовавшие за ними действия. — Свалить вину на одного человека, выставить его крайним, искусственно найдя причину всех проблем клуба второй половины сезона, — это тоже было запланировано? — в лоб задала вопрос Кира, больше не заботясь о последствиях. На мгновение между собеседниками воцарилась тишина, и все присутствовавшие затаили дыхание, прекрасно слыша весь разговор. Казалось, игроки и персонал даже позабыли, как дышать, и Кира краем глаза отметила, как неловко они себя чувствовали. Леонардо поправил ворот своей белоснежной рубашки и, спрятав руки в карманы старательно отутюженных брюк, произнес на чистом французском: — Мадемуазель Геллани, Вы просто влюблены в него. Девушка метнула в сторону спортивного директора парижан яростный взгляд, изо всех сил пытаясь заставить его замолчать, потому что игроки, находившиеся в тренажерном зале, мгновенно отреагировали на его замечание. Футболисты тихонько перешептывались между собой, кто-то посмеивался, но Геллани было уже плевать. Леонардо специально сказал это — ударил в самое больное место, и Кира не собиралась сдаваться. Да, черт побери, Кира любила его. Она болела им. Прошел уже год, как она неизлечимо заболела им. — Но Вы не ответили на мой вопрос, — с нажимом произнесла журналистка. — Вы — не профессионал, если позволяете себе задавать вопросы, касающиеся Ваших личных интересов. Из какого Вы издания? «Либерасьон»? Я распоряжусь, чтобы журналисты этой газеты не допускались к освещению событий клуба, пока не научатся работать. — Держитесь покрепче, месье. Одна оплошность — и Ваши же домашние зароют Вас в землю, — улыбнулась Геллани, не обращая внимания на то, что ее мозг давно подавал сигналы остановиться немедленно. — Держимся, — вежливо улыбнулся в ответ спортивный директор. Геллани покидала Камп де Лож с тяжелой головой и трясущимися руками, и ей нестерпимо хотелось размозжить ими что-нибудь на своем пути. Дело было даже не в высокомерном Леонардо, которого Кира прочитала по одному лишь холодному взгляду. Дело было в том, что у него было единственное оружие против всех весомых аргументов Киры — ткнуть ее носом в ее же любовь. Едва девушка завернула за поворот небольшого коридора, вдоль которого располагались закрытые двери, она почувствовала, как кто-то с силой схватил ее за локоть цепкими пальцами и втянул в помещение. Здесь стоял запах пота вперемешку с дорогим парфюмом, который Кира угадала бы из тысячи ароматов. — Зачем ты всунулась в перепалку с Леонардо? — прошипел Неймар, буквально впиваясь разъяренным взглядом в побледневшее лицо Геллани. — Может, уже прекратишь эту самодеятельность? Тебя кто-нибудь просил это делать? Бразилец нависал над Кирой, а та даже пошелохнуться не могла, мрачно наблюдая за тем, как багровеет его лицо, а вздувшаяся на лбу жилка нервно пульсирует. — Не нужно меня защищать! — почти взвизгнул Неймар. — Это только мое дело. Девушка почему-то не удержалась и усмехнулась, не отводя от фуболиста взгляда: — Твой отец так не думает. — Со своим отцом я разберусь сам! — отрезал Неймар, передергивая плечами. Кире почему-то захотелось уколоть его, так больно, чтоб у него слезы на глазах выступили, и слова сорвались с ее языка быстрее, чем она осознала возможные последствия сказанного: — Да неужели?! Ты и шага ступить без него не можешь! Повисло молчание, которое по ощущениям Киры длилось целую вечность. Неймар не двигался, глядя куда-то поверх головы своей собеседницы, но его слезящиеся на ветру карие глаза красноречиво говорили за него: он был уязвлен до глубины души и не смог скрыть этого. Кира ударила по самому дорогому — его семье, и девушка приготовилась к линчеванию. Ей было уже все равно. Все, так старательно собираемое руками воедино, давно рухнуло. — Знаешь, иногда я думаю, с каких пор началась эта гребаная черная полоса в моей жизни, — в задумчивости проговорил бразилец, и от его вкрадчивого голоса повеяло холодом. Кира неопределенно пожала плечами, отчаянно сопя носом. — С тех пор, как ты появилась в моей жизни со своим интервью. Ты прокляла меня, мою карьеру, мою личную жизнь. Все, что случилось после, — катастрофа. Все идет под откос, и я больше не могу контролировать свою жизнь и все, что происходит в ней. Я держусь на плаву, потому что рядом со мной все еще есть люди, которые подставят свое плечо. Геллани сглотнула. Она хотела бы что-то сказать, но молчала. — Мы переспали, и я знаю, что это случилось по моей вине. Я позволил себе быть слабым и поддаться искушению. А потом я наступал на те же грабли. Снова и снова. Я — не машина. У меня есть чувства, я хочу любить. В конце концов, я всего лишь человек. Я сорвался. Я… Я не знаю, жаль ли мне. Наверное, сейчас это не имеет значения. Я просто не знаю, почему именно меня ты выбрала мишенью. Если ты готова сейчас сказать честно, то я готов выслушать. Но, пожалуйста, пусть это будет последний разговор между нами. Я хочу, чтобы наши дороги больше никогда не пересекались. Никогда. Пожалуйста. Наверное, если бы подобные слова из уст бразильца Кира услышала несколько месяцев назад, она бы не сумела сдержать слезы обиды. Сейчас же она до тошноты не ощущала ровным счетом ничего. В ее глазах не было и намека на прозрачную соленую жидкость, а в груди ничего не шевельнулось, словно это не к ней обращался человек, которого она любила. — Не я выбирала тебя, и будь на то моя воля, если бы кто-то там на небе хотя бы немного прислушался к тому, чего я хочу, мы бы никогда не встретились, — многозначительно произнесла Кира бесцветным голосом и замолчала. Немного покрасневшие глаза футболиста хаотично бегали по лицу Геллани. Он был озадачен, Кира это видела в совершенстве, но она больше ничего не собиралась говорить. Ради самой себя. — Прощай, Неймар. Черт бы побрал тебя, гребаный бразилец, — в сердцах проговорила Кира. Фраза далась девушке с трудом, потому что она означала безоговорочный конец. Конец ее всеобъятной, разрывающей, убивающей любви. О которой она так и не осмелилась рассказать. Черт возьми, она ни разу не сказала ему, как сильно его любит, до боли, до сумасшествия, до отчаяния… Журналистка развернулась и стремительно покинула приватную раздевалку бразильца, не взглянув на него, и не чувствуя земли под ногами. Потому что ее не было — под ее ногами была даже не яма, это была огромная пропасть без границ.