Яма стала домом

Кира бесцельно бродила вокруг Парк де Пренс, пока на пальцах ее ног не появились ноющие мозоли, пока ладони, сжимавшие наполовину выпитую бутылку рома Clarke's Court Spicy, который она с трудом глотала, вконец не окоченели на прохладном августовском ветру. Гренадский напиток обжигал горло, вынуждая девушку пить медленно, маленькими глотками, крепко зажмуривая глаза и глубоко вдыхая воздух. Воздуха все равно не хватало. Геллани задыхалась от Парижа, от самой себя, от этой бесконечной ночи. Ром точно не пойдет ей на пользу, но это был единственный алкогольный напиток в бутылке с длинным горлышком, который она отыскала в ближайшем магазинчике. Она взяла только его, и продавец — уставшая женщина с потухшими глазами — почему-то сочувственно улыбнулась ее, не предпринимая попыток уговорить отказаться от покупки. От рома еще ни у кого не решались проблемы, но Кире сейчас было не до этого. Ей хотелось забыться, и чтобы забыли ее. Девушка неуверенно шагнула на улицу Командана Гийбо и застыла в нерешительности. С фронтальной стороны стадиона на нее смотрел Неймар с огромного баннера на будущий сезон. Он был в новой парижской форме, темноволосый, загоревший, подтянутый. Он был именно таким, каким Геллани хотела его видеть. В глазах Киры потемнело, и она прикрыла их ладонями, едва держась на ногах. В голове было все так же ясно, все так же отчетливо звучали выброшенные ей прямо в лицо слова бразильца. Алкоголь не помогал, он лишь усугублял ситуацию, делая воспоминания настолько яркими, что от них резало в глазах. Они проносились мимо Киры, задевали ее, вынуждая оборачиваться на каждый ночной звук, но она была совершенно одна около Парк де Пренс. Прожекторы освещались площадку вокруг стадиона, и Геллани ступила ближе, не глядя на пустынную дорогу. Она не знала, что именно должна была сказать, когда это было еще возможно. О том, что она сожалеет? О том, что она любит Неймара? О том, что ей было тяжело, как никогда ранее? Кира поднесла бутылку к губам и с отвращением проглотила терпкую горящую жидкость, пламенем ворвавшуюся в ее легкие. Она больше ничего не знала. Она полностью потеряла себя и не представляла, удастся ли ей вообще когда-нибудь найти себя — ту уверенную в себе, сильную, решительную, смелую девушку, которой были открыты все двери мира. Она превратилась в ничто, в маленькую точку в этом огромном мире, до которой никому не было дела. Ей отчаянно захотелось пожалеть себя, обнять себя своими же дрожащими руками, свернуться колачиком и согреться, потому что другого тепла не было рядом. Она дико замерзла и устала, и если бы сейчас можно было бы уснуть настолько крепко, чтобы не проснуться завтра, она рискнула бы, рискнула наверняка… Геллани зло встряхнула головой, поднимая свой взгляд на баннер, освещенный желтыми фонарями. — Видишь, что ты натворил? Доволен теперь, доволен?! — завопила Кира в глухую холодную ночь. Она не представляла, что ей делать дальше, куда идти, кому рассказать, как ей было тяжело, как ей не хватает воздуха, как заглушить в себе эту душевную боль, которая физически разрывала на куски. Девушка сделала несколько затяжных глотков из горлышка и, с горечью посмотрев на выпитый алкоголь, со всей силы швырнула бутылку в сторону стадиона туда, где было изображение Неймара. Она с уничтожающим звоном столкнулась со стеной и разлетелась на мелкие осколки, и омерзительный, насмехающийся звук разбитого стекла заполнил собой давящую тишину давно спящего района Сен-Жермен. Где-то сработала сигнализация, донеслись какие-то невнятные крики, а затем все стихло: Кира слышала лишь собственное дыхание и свистевший в волосах ветер. — Ты уничтожил меня! — захрипела девушка, указывая трясущимся пальцем на бразильца. — Недостаточно было того, что я влюбилась?! Голос Киры сорвался, и она раздраженно вытерла катившиеся из глаз крупные капли рукавом своей куртки, пропахнувшей сигаретами. — Влюбилась в тебя сразу же, как поставила финальную точку в этом интервью! Влюбилась и душила в себе это чувство часами, днями, неделями, месяцами! И знаешь, что?! Оно задушило меня! Меня, черт его дери! Откровенная исповедь Киры разносилась по городу, но ей было плевать. Ей было плевать, что по периметру стадиона были установлены камеры видеонаблюдения, и когда-нибудь кто-нибудь станет свидетелем ее исповеди. Ей не помог бы даже священник. Ей хотелось прокричаться в эту ночную пустоту, сорвать голос, вывернуть свою душу наизнанку, освободиться от сковывавшего ее тело страха, что все потеряно и назад дороги нет, что ей придется жить с тем, что у нее осталось — с зияющей дырой в ее груди, с рухнувшей крышей ее дома. Девушка опустилась на коленки, пряча лицо в обветренных холодных ладонях. Если б он увидел ее в этот момент — совершенно одинокую, беспомощную, отчаявшуюся, разбитую, быть может, он что-то сделал бы. Но Неймара рядом не было, как в ту осеннюю ночь, когда он, получив невнятное сообщение от Киры, все-таки приехал, чтобы спасти ее. Нашел ее сам, забрал в свой огромный теплый дом, согрел и успокоил. Геллани физически не хватало его рядом, она бы все отдала, чтобы увидеть сейчас перед собой его смуглое лицо и внимательные добрые глаза. — Если бы я только знала, — всхлипнула девушка, поднимая взгляд на постер бразильца и ничего не видя перед собой, — если бы я только знала, чем это все закончится… Разве мы не стали квитами? Тебе обязательно надо было придавить меня еще больнее?.. Геллани впервые задавала эти вопросы вслух — вопросы, на которые не требовалось никаких ответов, потому что она и так прекрасно их знала. Они вырывались из ее груди вместо слез, которых уже не осталось, она выплевывала их из легких, избавлялась от них, словно от разъедающих ее тело паразитов. Ответом ей была тишина, тягучая, мрачная тишина парижской ночи. — Прости, — глухо произнесла Кира, ощущая, как помутнел ее рассудок после пролитых слез. — Прости, что так и не смогла достучаться до тебя. Последнюю фразу она практически прошептала, все еще глядя на изображение Неймара на Парк де Пренс. В ней таилась какая-то глупая надежда, что сейчас он окажется здесь, поднимет ее с земли и больше никогда не отпустит. Это было настолько по-детски, настолько наивно, что Киру замутило. — И если бы ты позвал, я последовала бы за тобой куда угодно, — выкрикнула Геллани и тяжело закашлялась, хватаясь ладонями за сырой холодной асфальт. — Я переступила бы через свою гордость… Если бы ты сказал что-нибудь… Девушка больше не могла плакать. Она была опустошена до самой глубины ее души, а паника никуда не пропадала: она держала ее тисками, сдавливала, заставляя скукоживаться, превращаться в убогое трясущееся существо, скованное липким диким страхом. *** Кира встретила рассвет на площади Трокадеро, сидя на парапете, свесив ноги вниз и неотрывно глядя на Эйфелеву башню, скрывавшуюся в золотистой дымке. Она пережила эту ночь в одиночку. Август подходил к концу, и утренние сумерки не согревали. Девушка прятала сведенные тремором руки под пропитанной потом, табаком и ужасом бесконечной ночи курткой. Последние несколько часов она не думала вообще не о чем, рассматривая спящий город, укутанный блеклым синим туманом. Этот был все тот же Париж, который она знала, но это был город, представший перед ней обнаженным, искренним, беззащитным. Он стонал от нанесенных ран, от обиды, горечи и бессилия. Он молчал, и Геллани не смела нарушать эту гармоничную тишину, неожиданно охватившую ее и закрывающую собой от всего того, от чего ныла ее душа. Крепкий ром осел в ее теле, заполнив собой ее легкие, желудок, растекся по венам и пробрался в мозг. В голове гудело — беспрерывно, словно это был белый шум, не ощутимый и не поддающийся никакому описанию. Это была пелена, которая закрывала Киру от других звуков просыпавшегося города, которая делала ее невидимой для первых прохожих утреннего Парижа. Кира моргнула опухшими глазами, не понимая, была ли она все еще в этом мире. Девушка покинула площадь лишь тогда, когда Эйфелева башня засверкала медным блеском в лучах августовского солнца. В Kustom Tattoo в такое раннее время не было не только посетителей, но еще и всей команды. Единственным, кто находился в салоне, был давний знакомый Киры — Джон, которому уже однажды довелось набивать на ее теле неоднозначный рисунок. Мужчина в задумчивости листал ленту своего мобильного телефона и потягивал густой кофе, когда Геллани с неуклюжим грохотом появилась на пороге. — Привет, мне срочно нужно сделать татуировку, — сходу пробормотала девушка, не обращая внимания на немного удивленный взгляд. Геллани постаралась привести себя в порядок в одном из отвратительных общественных туалетов, насколько вообще это было возможно. Она избавилась от растекшего по всему лицу вчерашнего макияжа, и теперь вокруг ее глаз образовались потемневшие круги из-за небрежно отмытой туши. От нее разило алкоголем и дешевыми сигаретами, и Джон, очевидно, догадался, что ей пришлось провести тяжелую ночь. — Можно я заплачу позже? — хрипло попросила Кира, не особенно веря в успех своей просьбы, и исподлобья покосилась на Джона. — У меня с собой около десяти евро. Тату-мастер сидел за барной стойкой, скрестив руки и подперев ими подбородок. Он не отвечал, внимательно глядя на свою клиентку, пока из массивных колонок доносилась фортепианная музыка с женским вокалом. Кира сквозь грохочущий звон в висках отчетливо слышала каждое слово в песне. Это было так непривычно, словно голос рождался и звучал у нее в голове, не выбираясь наружу. — Что ты хочешь набить? — не отвечая на вопрос, спросил мужчина, не сводя своих глаз с Геллани. — Что угодно, — безразлично произнесла Кира, вслушиваясь в пианино и слова, которые она хотела произнести сама. Я хочу, чтобы ты остался. Эта фраза появилась сама безо всяких подсказок. Кира не была уверена, произнесла ли она ее вслух, или тату-мастер, прислушивавшийся к доносившейся из колонок песни, тактично уловил ее. — Прямо здесь, на запястье, — девушка протянула левую руку, пальцы на которой скрючились в мучительном треморе. Кира не смотрела на свою руку, потому что чувствовать эту вернувшуюся дрожь было привычно почти так же, как и дышать. Но смотреть на эти суховатые пальцы с немного оттопыренным в сторону мизинцем было отвратительно. — Если это не станет проблемой, — заметив замешательство тату-мастера, добавила Геллани. Наверное, ей стоило бы добавить, что она не алкоголичка, несмотря на то, что от нее за километр разило запахом перегара. Но она устала повторять это. В конце концов, она уже не была уверена ни в чем, и быть алкоголичкой с разбитым сердцем и стареющим телом было вполне сносной идеей. — У тебя есть кто-нибудь, кто сможет позаботиться о тебе? — зачем-то поинтересовался Джон, тем не менее, отходя к своему столу, чтобы взять бумагу и несколько образцов шрифта. Геллани задумалась. Она должна была позаботиться о себе сама — это была ее обязанность. После холодной длинной ночи, проведенной на улицах уснувшего Парижа, она это видела слишком ясно, чтобы сопротивляться. — Можно закурить? — решив не отвечать на вопрос, спросила девушка. В кармане ее куртки осталась последняя сигарета из полной пачки. Она выкурила все, блуждая в прострации и не находя ни единого места, в котором почувствовала бы себя хотя бы немного легче. До тех пор, пока ее взору не открылась скрытый за покровом ночи символ Парижа. От терпкого дыма легче становилось лишь физически, но скручивающая все изнутри паника не покидала Киру ни на минуту, став невидимым спутником последних часов. — Валяй, — Джон поднес к губам Геллани зажигалку, и девушка жадно сделала затяжку. Некоторое время они оба молча курили, глядя, как дымок от сигарет медленно поднимался вверх. — Значит, твою птицу все-таки пристрелили? — снова зачем-то поинтересовался тату-мастер, бросая на Киру осторожный взгляд. Кира опустила глаза, проигнорировав вопрос. Это же было очевидно. — Что это с тобой? — продолжил Джон свой допрос, приступая к работе над эскизом. Девушке не стоило больших усилий понять, что он спрашивал о треморе ее рук, потому что это было необычно. Ему предстояло работать с телом, которое не слушалось ее хозяйку, и Геллани, сделав глубокую затяжку, ответила: — Паркинсонизм. Тату-мастер удивленно оторвался от эскиза и недоверчиво уставился на клиентку салона. — Сколько тебе? — Скоро тридцать, — просто ответила Кира. — Хреново, — Джон нахмурился. — У моего деда была эта болезнь. — Что с ним стало? — задала вопрос Геллани, потушив сигарету о пепельницу из черного стекла. — Умер, — решил сказать напрямую мужчина. — Мы все когда-нибудь умрем, — заметила девушка, глядя перед собой и вновь ничего не видя. — Кто-то раньше, кто-то позже. И если кому-то суждено уйти раньше, то почему ему бы не жить сейчас так, будто сегодня — его последний день на Земле? В салоне вновь повисла тишина. — Подруга, у тебя точно есть кто-то, кто сможет позаботиться о тебе? Кира улыбнулась. Почему-то улыбнулась, мучительно, но искренне. — Да. Я сама. — Тогда тебе стоит защитить свою птицу. Кроме тебя этого никто не сделает. Геллани покинула тату-салон с новым шрамом на своем теле, но сейчас он не болел. Он легонько щекотал ее кожу, напоминая о том, что она все еще здесь, в Париже, в городе, который стал для нее домом — большим, суровым, одиноким домом. Девушка появилась в своей новой съемной квартире ближе к полудню и первым делом отправила матери скомканное сообщение о том, что у нее появилось задание по работе, и она весь день будет занята. Кира поморщилась от мысли, что вновь соврала своей семье, но единственное, чего она сейчас хотела, — это постоять под теплым душем и отправиться в мягкую постель, чтобы забыться беспокойным тяжелым сном. *** Кира проснулась лишь на следующее утро. У нее во рту не было ничего уже полтора дня, и желудок мучительно стонал. Голова кружилась от похмелья, а ноги казались опухшими и ватными. Девушка нахмурилась и потерла виски: доктор Рашад прибьет ее, когда на очередном плановом осмотре увидит результаты ее лечения. Подумать только, в Гавре она практически почувствовала себя здоровой, а, вернувшись в Париж, отбежала на километры лечения назад. Прохладный душ и стакан апельсинового сока помог девушке немного взбодриться. Кира распахнула оба французских окна, впуская в свою квартиру-студию августовский воздух, наполненный утренним солнцем. Ее взгляд задержался на декоративном миниатюрном шкафчике со стеклянной дверцей, за которой были любовно разложено пробки от бутылок вина. «Успокойся и выпей вина» гласила надпись на шкафчике, и Кире подумалось, что когда-то в этой квартире жил кто-то, кто спасался в алкоголе. Это было не плохо и не хорошо, Геллани никак не могла оценить это, и лишь грустно улыбнулась. Геллани ценила в новом жилье отсутствие зеркала в жилом помещении, потому что видеть себя в изнеможденном состоянии вряд ли было бы приятно. Девушка сглотнула, почувствовал, как запершило у нее в горле, и только сейчас она поняла, что ее нос был заложен. Сегодня Кира решила попрощаться с работой в «Либерасьон» навсегда. Оттягивать этот момент, которого ожидали все до единого в коллективе, было бессмысленно, потому что девушка давно потеряла связь с газетой. И в этом не была ее вина. Это была болезнь, которая вынудила ее отдалиться от дела, которому она хотела посвятить всю свою жизнь. Геллани с трудом запихала в себя безвкусную овсяную кашу с тостами с вишневым джемом и, накинув на себя черные джинсы и большеразмерную футболку серого цвета, выскочила на площадку. Она четырежды пропустила прием выписанных ей лекарств, и сейчас руки девушки отказывались слушаться ее. Девушка несколько раз чертыхнулась, пытаясь попасть ключом в старую замочную скважину. Пожалуй, проще было бы плюнуть на это занятие и уйти, не запирая дверь. Предприняв еще одну попытку вставить включ, придерживая свою руку пальцами, Геллани подпрыгнула, услышав за собой шаги и знакомый низковатый баритон: — Мадемуазель, Вам помочь? Кира зажмурилась и подумала, что попала в какую-то изощренную трагикомедию с собой в главной роли. Она не была к этому готова, совершенно. — Кира? Что ты здесь делаешь? Перед ней возвышался Венсан Гаррет, который оставил ее в своей парижской квартире молча погребать одну на двоих любовь. Он был все так же красив со своими небрежно торчащими во все стороны кудрявыми волосами, щетиной и пробежавшими вдоль лба первыми морщинками. Геллани с трудом заставила себя выдать некое подобие улыбки: увидеть мужчину, с которым она хотела связать свою жизнь, было очередным ударом. Девушка почувствовала, как футболка противно прилипла к ее спине, а ладошки вмиг сделались потными. Сердце заныло, глухо заныло, и Кира с ужасом отметила, что все еще что-то чувствует к этому человеку. — Живу, — коротко ответила Кира. — А ты? Тоже живешь здесь? Гаррет был ошарашен не менее самой девушки, и он долго не мог отвести своих зеленоватых глаз от ее похудевшего лица и потускневших глаз. — Д-да, — смущенно пробасил он, переступая с ноги на ногу. — Мы с женой купили здесь квартиру на пятом этаже. Кира сделала вид, что эта новость нисколько не задела ее. — Значит, у тебя есть семья? Поздравляю! Надеюсь, у вас все хорошо. Венсан кашлянул, но ничего ответить не успел, потому что на пролете появился высокая девушка в клетчатой блузке и винной юбке с запахом до колен. Ее каштановые волосы струились по плечам, и Кира засмотрелась на нее: бывшая любовь всей ее жизни выбрал себе настоящую красавицу. Девушка остановилась рядом с Венсаном и любопытно взглянула на Геллани. — Дорогая, познакомься, это Кира Геллани. Мы были… были… — Любовниками, — подсказала Кира, не сводя глаз со спутницы Венсана Гаррета. Девушка секунду помолчала, а затем ослепительно улыбнулась, источая аромат садовых роз, и звонко рассмеялась, обнажая идеально ровный ряд верхних зубов, похожих на жемчужины. — Очень приятно познакомиться с тобой, Кира. Меня зовут Жульетта. Ее голос звенел и кружил вокруг, и Геллани нервно сглотнула, пытаясь избавиться от окутавшего ее теплого свежего аромата. Жульетта протянула ладонь для пожатия, но Кира стояла у двери своей квартиры, не шелохнувшись. Она просто не могла протянуть свою руку в ответ, потому что она была безобразна.