Яма стала домом

Неймар не понимал, не осознавал и не мог принять то, что Кира Геллани исчезла из этого мира. Находясь на разминке на Стад Осеан перед товарищеским матчем против нормандской команды, он вновь и вновь возвращался в мыслях к той непродолжительной встрече несколькими часами ранее. В его рюкзаке в гостевой раздевалке хранилась папка, которую передал ему отец Геллани, и у него не хватило смелости открыть ее. Он сделает это позже, когда будет наедине и когда готов будет дать волю своим эмоциям. На голубом стадионе в Гавре было жарко, и солнце слепило глаза, но бразилец старался ненакором взглянуть на нижние ярусы трибун, которые были достаточно плотно заполнены зрителями. Зрители казались сплошным цветастым пятном на секторах, и Неймар негромко чертыхнулся, совершенно четко понимая, что ему не удастся разглядеть среди пришедших на первый матч спустя столько длительный перерыв людей человека, о котором думал последние несколько часов. — Все в порядке? — бросил находу Леонадро Паредес, разминаясь на газоне галопами. — Да, — быстро ответил Неймар и на всякий случай улыбнулся краем губ. Он не собирался ни с кем делиться новостью, ударившей его наотмашь. Пожалуй, даже с Томасом Тухелем не стоило об этом говорить, потому что футболист не был уверен, насколько крепко в его памяти могла сидеть Кира Геллани. Килиан Мбаппе тоже не подходил на роль слушателя, потому что Неймар не представлял, как вообще поделиться своими переживаниями с товарищем по команде, который стал ему близким другом за последние девять месяцев. Они не стеснялись обсуждать какие-то личные вопросы, но этот был слишком… личным? Спроси Мбаппе, кем ему приходится журналистка, некогда посещавшая матчи и тренировки ПСЖ с командой, футболист не смог бы ответить. Он и себе не смог бы признаться. — Ну что, готов, братец? — француз набросился на Неймара сзади, обвивая его шею грудь руками. — Меня уже мандраж берет! Бразилец добродушно толкнул Килиана локтем в бок и, утвердительно кивнув головой, последовал за ним в подтрибунное помещение, чтобы подготовиться к старту. Свой первый гол после мартовского матча Неймар забил на двадцать второй минуте, пробив слева в штрафной. Мяч плавно залетел в ворота позади голкипера с правый угол, и бразилец облегченно выдохнул — начало было положено, и он собирался работать на своих максимальных возможностях. Немногочисленные болельщики на стадионе радостно зашумели, приветствуя Неймара, и футболист улыбнулся во все тридцать два зуба. — Молодец, — прокомментировал Мбаппе, хлопая товарища по команде по ладоням. — Отлично сыграно! Бразилец на мгновение притормозил, чтобы поправить сползшие черные гетры, а затем выпрямился, почувствовав на себе взгляд. Неймар повернулся в сторону к трибунам, не совсем понимая, откуда именно он почувствовал его на себе, и, сжав ладонь в кулаке, немного потряс ею. До конца своего игрового времени в Гавре ничто не отвлекало футболиста от хода матча. *** — Я хочу купить эту квартиру, — тихо, но уверенно произнес бразилец на французском, глядя владельцу студии на Валь-де-Грас прямо в глаза. Мужчина обескураженно рассматривал своего потенциального покупателя, очевидно, совершенно не представляя, как реагировать на заявление самого дорого в мире футболиста. Что такого особенного было в его жилье, которое по большей части своего существования служило кому-то временным пристанищем? Он так до сих пор и не взялся за переделку квартиры в старом османском доме после съезда последней квартирантки. Возможно, не стоило ее так торопить с переездом… — Вы точно уверены, мсье? Вас здесь все устраивает? Неймар моргнул, обвел взглядом гостиную, в которой давно никто не жил и, коротко ответил: — Да. Ничего менять не надо. В Париже сегодня было пасмурно, и в квартире, в которой стоял немного затхлый запах, было темно, несмотря на то, что сквозь мансардные окна лился дневной свет. Мужчина едва ли помнил обстановку в доме, когда появился здесь впервые. Тогда была ночь, свет в студии не горел, и ему некогда было рассматривать типичный парижский интерьер: нужно было срочно вытягивать избитую девушку из дерьма, из которого она отчаянно пыталась выбраться. — Может быть, стоит вывезти мебель? — сделал владелец студии последнюю попытку удостовериться, что Неймара все устраивало. — Она довольно старая и, наверное, дряхлая. — Нет-нет, — бразилец ступил поближе к окну и выглянул на улицу. — Все в порядке. Почему-то Неймар подумал, что у Киры Геллани всегда должно быть место, в которое она сможет вернуться. Свой укромный уголок, в котором она сможет спрятаться, если захочет. Свой дом, в котором она будет чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя собой. Дом, в который она сможет вернуться. Он и мысли не допускал, что она больше не вернется. Идея отыскать квартиру, в которую он поднимался лишь однажды, бразильцу пришла в голову поздно ночью, когда он смотрел на комод в свой спальне и колебался. Прошло уже несколько дней, а он так и не смог открыть папки, которые передал ему Тео Геллани, чтобы хотя бы взглянуть на бумаги, оставленные для него. Неймар спрятал их подальше от своих глаз, потому что он был не готов. Если он прочитает их сейчас — значит, навсегда попрощается с Кирой. Бразилец оттягивал этот момент до последнего. Ему хотелось раскрыть папку здесь, на Валь-де-Грас, в полном одиночестве. К шести часам вечера сделка купли-продажи была успешно оформлена: Неймар позволил своим людям полностью заняться этим делом, пока он находился с близким другом в квартире. Никто не задавал вопросов, и мужчина был благодарен за это. Когда вечером парижане вернулись из Гавра, бразилец написал своему отцу только три слова: «Ее больше нет», и Неймар-старший все понял. Наверное, именно поэтому он безоговорочно согласился на покупку, не проронив ни слова, хоть вложение было весьма неоднозначным. — Позвонишь, когда за тобой заехать, — бросил на прощание Жиль, внимательным взглядом цепляясь за друга. — Окей, — отозвался Неймар, поправляя кепку на голове. Ему почему-то не хотелось ее снимать, словно она могла защитить его глаза от молчаливого взгляда пустых стен. Он выждал минут двадцать, напряженно глядя вдаль, где в конце улицы возвышался купол католической церкви, прежде чем его внимание привлек его черный городской рюкзак. Он стоял у стены в гостиной напротив бирюзового дивана, накрытого темно-коричневым мебельным чехлом. Коротко вздохнув, бразилец направился к нему и, порывисто подхватив на руки, достал оттуда бумаги из Гавра. В квартире темнело, но Неймар не хотел включать свет. Опустившись на пол у окна у деревянного стола, на котором он однажды увидел иск к Кире Геллани, мужчина решительно открыл папку. Здесь были сложены аккуратной стопкой распечатанные листы формата А4, старательно пронумерованные и с небольшими заметками на полях, сделанных синим стержнем. Вероятно, Кира перечитала текст уже после и делала какие-то пометки своей рукой — буквы плясали в разные стороны, и разобрать почерк было достаточно сложно. Неймар пролистнул стопку, и в конце папки обнаружил несколько листов, текст на которых обрывался, зато прямо к листу скотчем был приклеен маленький полиэтиленовый пакетик, в котором находилась карта памяти. — Черт возьми, — выдохнул футболист, мысленно поблагодарив себя за сообразительность захватить с собой миниатюрный ноутбук, который он время от времени брал с собой в самолет на время выездных матчей. На карте памяти было всего два аудио-файла, один из которых был озаглавлен «Тебе». Сглотнув вязкую слюну, мужчина открыл его в проигрывателе на своем ноутбуке и крепко зажмурился. Дорогой Неймар! Я совершила ошибку. Роковую, самую дорогую и самую ценную ошибку в моей жизни. Я оступилась и больше не смогла подняться. Сейчас, возвращаясь мысленно в тот день, когда мне предложили взять у тебя интервью, я понимаю, что согласилась бы снова. Безумие, правда? Оно легло бременем на мои плечи, и хоть ты много раз твердил, а я верила, — что все в прошлом, для меня оно никогда таким не становилось. Я не верующая, но я совершила грех. И от этого греха невозможно искупиться. Он съедает тебя изнутри, он превращает тебя в ничтожество, от которого хочется избавиться. Сначала ты не видишь этого паразита, а потом он вылазит наружу, и ты учишься жить вместе с ним, до самого последнего дня жизни. Я не прошу жалости к себе и понимания тоже не прошу. Я не могу залезть в твою голову и рассказать, что двигало мной тогда и как сильно я сожалею сейчас, потому что я сама не могу подобрать нужных слов. Я видела много горя, чужого, непонятного. Я захлебнулась бы в своем собственном, но ты вытащил меня. Просто взял за руку, невзирая на собственные раны, и потащил. Ты несовершенен, порой ты эгоистичен, слишком самоуверен, но ты настоящий. Ты самый настоящий из всех людей, которых я знаю. Ты честный, ты умеешь сострадать и ты умеешь прощать. Ты заслуживаешь гораздо больше любви и тепла, потому что умеешь возвращать ее встократ. Ты талантлив, и этот талант стал твоей путеводной звездой, никогда не потеряй его, потому что эта звезда светит тысячам ребят по всему миру. Пусть она разгорается еще ярче! Я немного потеряла мысль, потому что волнуюсь. Сегодня ночью я закончила свою книгу, над которой работала почти год, и мне очень хочется, чтобы когда-нибудь ты прочитал ее. Она о тебе в том числе. Последнюю главу, как и это письмо, я записала голосом, потому что пальцы… Они немного отказываются служить мне. Я никогда не пыталась этого сказать, даже если слова рвались из моей груди. Даже если ты, быть может, ждал. Мне так и не хватило смелости. Я не хочу быть нигде без тебя. Береги Париж. Теперь он твой. Неймар сидел, оглушенный, прислонившись спиной к бетонной стене, и прислушивался к тому, как беззвучно стекали по его щекам слезы. Он вспотел, его кожу покрывали бесчисленные мурашки, но у него было сил подняться на ноги и прикрыть окно, сквозь которое в комнату залетал вечерний парижский ветер. На улице моросило, где-то вдалеке сигналили машины, слышны были голоса и топот на лестничной площадке. Он ощущал тягостное одиночество, ему хотелось оказаться сейчас в чьих-нибудь теплых объятиях в своем доме, выпить горячего чая и уснуть крепким сном в своей постели. Отодвинув от себя ноутбук, футболист закрыл лицо руками, прячась от всего мира в своей маленькой закрытой Вселенной. Он едва ли узнавал голос Киры Геллани на записи, но улавливал знакомую, слегка вкрадчивую интонацию. Хотела ли она, чтобы это были ее последние слова, сказанные ему? Неймар всхлипнул, размазывая соленую жидкость по небритым щекам, и шумно выдохнул весь воздух из легких. Чертова Кира Геллани. Какое она имела право исчезнуть после всего, что они прошли вместе?! Мужчина не знал, сколько времени просидел в полнейшей прострации, глядя на черный буфет в углу. Ему казалось, что дверцы мебели поскрипывали, словно укоризненно отчитывали его. Футболист огромным усилием воли подавил в себе желание подойти к буфету и с размаху выбить эти две дверцы. Зыбкое отчаяние и одиночество, охватившее его с первых произнесенных Кирой слов, сменилось разочарованием и злостью. И он не понимал, на кого злился больше — на девушку, на себя или на Париж. Жиль приехал около десяти часов вечера, захватив с собой теплый свитшот для друга. — Держи, — мужчина бросил Неймару в руки одежду. — Все хреново, да? Бразилец запер квартиру, а затем, нацепив на голову поверх бейсболки капюшон, двинулся за другом вниз по лестнице, тускло освещенной свисавшими лампочками. — Так что все-таки случилось? — фотограф завел мотор, едва двери за Неймаром закрылись. — Семья полагает, что она утонула. Специально или нет — я не спрашивал, не сумел. Хотя подтекст читается, — мрачно отозвался бразилец, подпирая согнутой в локте рукой щеку. — Но тело так и не нашли, — добавил Жиль, сворачивая с Валь-де-Грас на улицу Сен-Жак и плавно вливаясь в вечерний поток автомобилей. — Пролив граничит с Северным морем, — заметил Неймар, поражался, как легко он почему-то говорил об этом. Наверное, у него просто сил не осталось. — Ну, а ты что думаешь? Футболист на мгновение задумался. — Я не верю. Она где-то есть, просто надо подумать и понять, где ее искать. Больше бразилец не проронил ни слова до самого Буживаля. Ненавидел ли он сейчас город, которому осмелился открыть свое сердце? Нет, определенно нет. Он чувствовал себя тем, кто обязан был теперь позаботиться о нем.