Is This the World We Created?

Неси безумие, ты рождён, чтобы разрушать, За всадниками Тартара идёт Армия Стригоев.

— Всё готово? — Да. Жди, когда появится конвой, и стреляй прямо в заряд, рванёт как надо.       Домагой устраивается рядом с ним на лесистом пригорке, с которого как на ладони просматривается лежащая внизу заброшенная дорога около старого завода, на котором окопалась не так давно новая банда, с первого дня утвердившая в их окрестностях свои порядки, угоняя в рабство мирных переселенцев и расстреливая без исключения всех, кто только окажется рядом с их заводом.       Облысевшие от радиации и постоянных бурь кривые стволы деревьев, расчертившие ночное глубокое смоляно-синее небо угольными рваными линиями, навевают не слишком оптимистичные мысли, и Домагой переворачивается на спину, закинув руки за голову, предоставив Ивану разбираться со своей частью работы самостоятельно.       Лука поручает им избавиться от опасности любым способом ещё неделю назад, и они, не сговариваясь толком, единогласно решают провернуть на этой банде давно задуманный, но всё ещё ни разу не реализованный план. Вычислить, когда бандиты уходят в рейды, оказывается легче, чем они предполагали изначально, и уже через несколько дней у них на руках оказывается точная схема их передвижений. Остаётся только организовать всё так, чтобы никто из работорговцев не заметил и не поднял тревогу раньше времени, а там — дело за малым.       Иван подаёт Домагою сигнал по временно включённым рациям и следит сквозь прицел снайперской винтовки, трепетно хранимой в единственном разбитом чехле, за бледной тенью, мечущейся между поросшей колючим кустарником обочиной и развалинами заводской каменной ограды на другой стороне с зарядами взрывчатки.       Домагой ворчит, что с взрывателем и дистанционным управлением было бы проще и куда надёжнее, но закладывает динамит покладисто, оставляя в цепи одно звено нарочито на виду, чтобы Иван смог подорвать весь заряд одним метким выстрелом. — Домо, дорога, — беззлобно подначивает, притворно выдыхая, Иван, не отрываясь от прицела и подпихивая растянувшегося слишком вольготно Виду ногой, изогнувшись каким-то немыслимым образом. — Да ладно, ну ты как будто их не услышишь, — Домагой недовольно фырчит, закатывая глаза, но всё же переворачивается на живот, подползая ближе к краю пригорка, вглядываясь в пустующий заминированный просёлок, чтобы предупредить вовремя Ивана.       Узкую земляную колею, окружённую со всех сторон нависшими низко некогда красивыми деревьями и уродливыми руинами хозяйственных строений, ярко освещает стремящаяся к полной фазе серая круглобокая луна и многочисленные мелкие звёзды — брызги жидкой ртути на гладком исчерна-синем полотне, — которые не скрывают теперь загрязняющие небо ржаво-стальные рыжие и белёсые облака электрического света. Иван возится на холодной неудобной земле, стараясь не выпускать из виду нужный заряд на обочине дороги, чуть переставляет винтовку, пристраиваясь к ней, поправляет затёкшие руки, разминает замёрзшие пальцы, лежащие на курке, и, замерев статичной ломаной фигурой, ловко укрытой ночной полутьмой, выдыхает спокойно: — Знаешь, я вспомнил сейчас из детства. Во время войны, когда нам с семьёй пришлось бежать из дома, мы прятались с другими семьями в старом детском лагере, оставшимся ещё от Советов. И пока взрослые обустраивали нам домики на ночлег, мы с другими детьми сидели у костра и травили истории, — Домагой заинтересованно вскидывает бровь, бросая секундный взгляд на него, спрашивая безмолвно, с чего вдруг Ракитич решил пуститься в ностальгию. — Один из старших парней рассказал страшилку. Глупую, конечно, но ночью, у костра, среди напуганных и впечатлительных детей, когда вокруг был только лес… Кто помладше — пугался, а, кто постарше, хотя бы развлекался. — И что тебе вдруг о ней напомнило? — Домо хмыкает, отрываясь от наблюдения за дорогой, чтобы изучить пристально спокойное лицо Ивана, едва ли исказившееся эмоциями не самых приятных воспоминаний. — Темнота, — Иван едва заметно дёргает рукой, будто хочет пожать плечами, склоняет голову чуть сильнее набок, не отнимая прицел от глаза. — Сречко рассказывал легенду об армии стригоев — бессмертных упырях, проклятых оживших мертвецах, которые приходят невидимыми в ночи. Стригои избегают света, потому что он делает заметными на земле их уродливые нечеловеческие тени, и когда огонь в костре затухает, а на улице выключаются фонари, они приходят в свете луны, и нет от них спасения.       Низкий голос Ивана не дрожит, не меняется, и что-то в этом холодом монотонном шёпоте заставляет Домагоя вздрогнуть, проникнувшись невольно рассказываемой им легендой. — От стригоев смердит могильной плесневелой землёй и кровью, у них высокие тощие тела и длинные конечности, иссохшие от того времени, что они провели голодными в своих могилах, и когда они разевают свою огромную клыкастую пасть, чтобы сожрать тебя, из неё воняет гнилым человеческим мясом тысяч убитых ими людей. И сколько бы они ни ели, они вечно голодны, не ведают жалости и милосердия, они уничтожат тебя, растерзают и сожрут, и не останется ничего, что можно было бы похоронить, только эхо твоего крика, пока они будут медленно разрывать тебя на части. Они связаны бурей и вечной скорбью, и кем бы ты ни был, сколько бы ни прожил и ни значил, если ты останешься без защиты света перед уродливыми лицами армии стригоев — ты умрёшь.       Под холмом слышится шум голосов и ругань, и Домо переводит взгляд с лица Ивана на дорогу, ожидая появления из-за поворота банды с очередной добычей. Свистящий шёпот вызывает непроизвольную дрожь, хоть после всего, что видели и пережили они оба, пугать она уже не будет никогда. Домагой передёргивает плечами, возвращая полное самообладание, и коротко отмахивается Ракитичу, подавая знак к полной готовности. — С нами сидели двое подростков, Ива и её брат Яков, совсем нелюдимые и молчаливые после того, как их родителей расстреляли у них на глазах. И Яков сказал тогда, глядя в костёр, что армия стригоев — это солдаты. Но я думаю…       Иван замирает, вытянувшись. Вдох. — …что…       Палец едва давит на курок, в полной темноте грохочет выстрел снайперской винтовки, и всю дорогу от поворота до заводских ворот освещает зарево детонировавшего заряда, а окрестности сотрясает взрывная волна, пока они пригибаются к земле, пряча головы под руками. — Мы сами стали этими стригоями.