Никто не лезет к нашей стае, Дерек

Только через несколько часов Стайлзу удается ускользнуть от Скотта и остальных и вернуться к дому Хейлов. По пути он забирает пилу. Его голова убивает его, плечо тоже, и ему приходится ехать на первой скорости всю дорогу, потому что он не может переключать коробку передач. Помимо этого, он несколько раз чуть не съезжает с дороги, потому что ему тяжело оставаться сосредоточенным, но он убеждает себя, что в этом нет большой опасности, раз он все равно не может выжать больше десяти миль в час*. Когда Стайлз приезжает к дому Хейлов, Дерека там нет – зато тело Питера все еще есть. Вокруг пахнет, как на барбекю, и Стайлз не может смириться с этим фактом. Его сотрясение и так вызывает тошноту, дополнительная помощь не нужна, спасибо. Господи. Это отвратительно. Лунный свет сегодня очень ярок. Неудивительно, полнолуние. Стайлз хотел бы, чтобы было темнее и ему не пришлось видеть то, что он делает. Но нет, он с тем же успехом мог бы делать это под светом прожекторов. Это тошнотворно. Он приседает позади Питера и подносит пилу к его обугленному горлу. Держит ее левой рукой, потому что правая болит так сильно, что он не может ей пользоваться. Не может даже толком ее поднять. Зубчики пилы вгрызаются в сгоревшую плоть. Стайлз пытается представить, что Питер – мертвое дерево, а сам он – лесоруб. Типа крутой, хипстерский лесоруб, с сексуальной бородой, шерстяной шапкой и плейлистом с Конни Конверс на Spotify**. Он проводит пилой по горлу Питера и испытывает рвотный позыв. Это самая отвратительная вещь, какую Стайлзу приходилось делать в жизни, но это необходимо. Ради его будущего. Ради его детей. И ради Дерека. Ему все равно приходится остановиться и проблеваться после того, как он делает следующий надрез. – О, нахуй мою жизнь, – бормочет он, вытирая рот тыльной стороной ладони и возвращая пилу на место. Что хуже? Запах сожженной плоти или скребущий звук зубцов пилы, проходящихся по трахее? Это неразрешимый спор, который – у Стайлза есть такое чувство – будет мучить его всю жизнь, если только он не пройдет какую-нибудь первоклассную терапию или, провалив ее, не научится пить, чтобы забыть. Он расчленяет труп. Он никогда бы не подумал, что это тот жизненный скилл, который ему понадобится прокачивать. Нахуй Бейкон Хиллс, серьезно. – Стайлз? Стайлз взвизгивает, отшатывается и падает задницей на опавшие листья. – Стайлз? – низко рыкает Дерек. Его глаза мерцают красным. Он тяжело дышит, плечи поднимаются и опускаются, как будто он только сейчас сумел обуздать перемещающуюся внутри него теперь силу. – Что ты, блядь, делаешь? – Эм, – Стайлз пожимает одним плечом, – ничего. – Ничего. Потому что выглядит это так, будто ты пытаешься отрезать Питеру голову. – Да, – говорит Стайлз, сглатывая, – да, именно это я и делаю. Дерек поднимает верхнюю губу и рычит. – Зачем? Стайлз открывает рот, но не может найти подходящие слова. Любые слова. – Эм. Чтобы убедиться? – Убедиться в чем? – требует ответа Дерек. – Что он не вампир? Серьезно, почему люди считают, что у Дерека нет чувства юмора? – Типа того? – пытается Стайлз. – Убирайся нахуй с моей земли, Стайлз, – рычит Дерек. А, вот почему люди так считают. – Нет, мне нужно... – Убирайся к чертям собачьим! – Нет! – кричит Стайлз в ответ. – Нет, блядь! Я никуда не уйду, пока не отрежу твоему дяде голову и не сожгу его ебаное тело! Дерек ревет. – О! О! Страшный альфа! – Стайлз сильнее сжимает пальцы на пиле. – Реально страшно, Дер! Считай, что запугал меня! Он слишком поздно вспоминает, что Дерек еще не знает его. По крайне мере, он его еще не любит. Прежде чем он это осознает, Дерек уже поднял его, собрав в кулаке ткань футболки, и ноги Стайлза бесцельно болтаются в воздухе, пытаясь найти землю. Резкое движение тревожит его плечо, и он шипит от жуткой боли. – О, иди нахуй! – кричит он Дереку прямо в его преобразившееся лицо. – Иди нахуй! Меня достаточно пошвыряли сегодня. Сначала Питер, потом Крис и теперь... – его гнев растворяется, и на его место приходят всхлипы. – Иди нахуй! Это важно! Дерек выглядит пораженным. Его лицо снова становится человеческим, и он отпускает Стайлза. – Почему? – Потому что, – говорит ему Стайлз; ноги дрожат и не держат его, будто он новорожденный жеребенок. – Потому что это – всё. – Эти слова не имеют никакого смысла, – говорит Дерек, пристально глядя на него. – О, я знаю, – фыркает Стайлз, стараясь не обращать внимания на боль в спине. – И как бы я ни хотел свалить это на ебаное сотрясение, я не могу, окей? И я знаю, ты не доверяешь мне, ты меня фактически не знаешь, но... – Я знаю тебя, – говорит Дерек и неожиданно выглядит совершенно не в своей тарелке. Он отступает на шаг. Что? – Но ты мне не доверяешь, – возражает Стайлз. – Я знаю, что ты не врешь. Этого Стайлзу вполне достаточно. – Тогда не надо пытаться выбить из меня дерьмо, окей? Потому что я собираюсь это сделать, – он опускается на колени перед телом Питера и пристраивает пилу к его горлу, изо всех сил стараясь при этом на него не смотреть. – И не только потому, что он домогался меня сегодня, ебаный извращенец. – Он что? Стайлз удивлен тому, каким резким тоном Дерек это говорит. Он качает головой. – Неважно, – он старается вернуть пилу на место, но его рука слишком сильно дрожит. – Иди нахуй, Питер. Иди ты нахуй. А потом он снова плачет, и его голова реально болит, и плечо тоже, и это не должно быть самым сложным из всего, что он сегодня делал. Он должен свистеть, пока работает пилой, окей? Он мог бы быть Обезглавливателем – восьмым гномом, о котором Дисней предпочитает не говорить***. – Стайлз? – Дерек неуверенно прикасается к его левому плечу, как будто боится, что Стайлз отпрянет. Стайлз не делает этого. Не смог бы, даже если бы от этого зависела его жизнь. Вместо этого он тянется навстречу прикосновению и плачет сильнее. А потом Дерек опускается на колени позади него и кладет руку ему на плечи, и Стайлзу плевать, что это ужасно больно и что этот Дерек – не его Дерек, пока нет. Дерек все равно единственный, кто сейчас ему нужен. – Тебе надо в больницу? – тихо спрашивает Дерек. – Нет, – бормочет Стайлз, утыкаясь головой Дереку в плечо, – это не было... Это не было так плохо, как могло бы быть. Он, эм, сунул руку мне между ног и сказал, что собирается трахнуть меня. Вот и все. Но теперь испытанный ужас поднялся внутри него, и оставленное им пустое место заполнилось миллионом сценариев, начинающихся с "а если бы", и Стайлз видит, как близко он был. К тому, чтобы быть изнасилованным, или укушенным, или убитым. Или, возможно, все вместе. Все было не так плохо, как могло бы быть, но все равно очень плохо. И так просто почувствовать себя лучше от присутствия Дерека, даже если этот Дерек – не его Дерек, даже если он не должен. Это кажется правильным. В первый раз за весь день что-то кажется правильным. – Дай мне пилу, Стайлз. – Что? – он хлюпает носом, размазывая сопли по чужой футболке. – Дай мне пилу, – повторяет Дерек. Его тон не терпит возражений. – И закрой глаза. *** – Он не всегда был таким, – говорит Дерек низким голосом, который будто вот-вот дрогнет. – Я знаю, – Дерек бросает на него взгляд, и Стайлз пожимает плечами. – Твоя семья, чувак. Они были хорошими людьми. И он, видимо, тоже. В этом есть смысл. При свете луны Дерек выглядит бледным. У него мешки под глазами. Стайлзу хочется обнять его, хочется пообещать ему, что все будет хорошо. Сказать, что он не будет одиноким всегда. Что будут ночи, когда они будут ложиться поздно, потому что укачивали детей. Утра, когда они будут пытаться поспать подольше, но внезапно кровать будет заполняться детьми, состоящими из одних острых локтей, извивающимися и хихикающими. Будут дни, когда всякое дерьмо будет так непрерывно и лихорадочно, что им некогда будет вздохнуть, – но будут и тихие ночи. Ночи, когда дети будут спать в своих кроватях, а Дерек и Стайлз – проводить часы, сводя друг друга с ума языками и пальцами и шепча друг другу слова любви. – Думаю, пожар сломал что-то в нем, – говорит Дерек надломленным голосом. Пожар сломал что-то и в Дереке. И это никогда не починить окончательно. Но Стайлз думает, что зазубренные края со временем сотрутся. Дерек всегда будет носить с собой свою потерю, но в будущем он вспомнит, как быть счастливым. Стайлз в этом убедился. Стайлз ставит канистру с бензином на землю. Выуживает из кармана коробок спичек. Он с трудом держит его в правой ладони – он не может просить Дерека об этом, он знает. Не огонь. Только не огонь. Он чиркает спичкой и роняет ее на то, что осталось от Питера. Резкая вспышка жáра и пламени. Он делает шаг назад, зажимая нос. От вони горящего тела Питера у него кружится голова. Он отступает еще на шаг и спотыкается. Окей, возможно, его сотрясение не проходит само собой. – Стайлз? – Дерек обеспокоенно поднимает бровь. Он хватает Стайлза за локоть. – Ты будешь хорошим альфой, Дерек, – шепчет Стайлз. – Лучшим. – Стайлз... – Дерек вдруг впивается в него взглядом. Хмурится. – Стайлз, тебе нужно в больницу. Стайлз бы покачал головой, но это, скорее всего, будет слишком больно. – Я в порядке. Я... И внезапно – нет. Он не в порядке. Мир вокруг становится нечетким, а потом быстро темнеет, как будто облако неожиданно закрыло луну. У него отнимаются ноги. Он кренится вперед, и Дерек ловит его до того, как он падает на землю. *** Все такое странное и мутное, но Камаро урчит, как кот. – Можно, я поведу? – с надеждой спрашивает Стайлз. Оба Дерека, сидящих на водительском месте, смотрят на него. Они немного не синхронятся. – Нет. Сварливый волк. Сварливый раздваивающийся волк. Стайлз тянется вперед и гладит приборную панель. – Ой, ну прости, пожалуйста, ты, чертов горячий зверь. ОБожемой, я ужасно, ужасно извиняюсь, – он ласково похлопывает по панели. – Дерек, как эта машина может быть такой чистой? *** Стайлз снова вырубается, но сейчас ему все равно. Когда он очень медленно возвращается во что-то, похожее на сознание, кто-то стоит рядом с ним, перечисляя все его травмы ровным, четким голосом. Трещина в черепе. Сотрясение. Возможно внутреннее кровотечение. Вывих плеча. Все это – какая-то ужасная медицинская мелодрама с ярким светом прожекторов, синей пастельной формой медбратьев и людьми, выкрикивающими слова, которых Стайлз не понимает – типа АД' столько-то на столько-то, и мне нужно пять мил'' наркотика-о-котором-Стайлз-раньше-никогда-не-слышал и срочно!. Все очень немногословно и нарочито преуменьшено, вот только мозг Стайлза застрял между каналами и ловит только белый шум. Он помнит, как навещал свою бабушку, когда был маленьким, перед тем, как она умерла, и у нее был старый телевизор с заячьими ушками, которые надо было согнуть под нужным углом и покачать, чтобы получить изображение. И все равно в девяноста процентах случаев на экране был только снег. Сейчас по телевизору крутят медицинскую драму, но, стараясь сконцентрироваться на ней, Стайлз только зарабатывает головную боль. Он пытается сесть, но его укладывают обратно. Ну, что ж. Они не оставили ему выбора. Он поворачивает голову, и его тошнит на больничную койку. Кто-то светит фонариком ему в глаза, и он вскрикивает и поднимает руку, пытаясь отмахнуться. – Где... – он щурится, но не может ни на чем сфокусироваться. Он видит только размытые фигуры и причиняющий боль глазам свет. – Где... – Твой отец уже едет, – говорит какая-то женщина, и – хэй, это мама Скотта. Это Мелисса. – Он уже едет, хорошо? – Дер, – невнятно пытается он. – Он уже едет, Стайлз, – повторяет Мелисса. – Ты понимаешь меня, Стайлз? Да, но, видимо, она не понимает его. Он пробует еще раз, но на третью попытку у него нет сил. В глаза опять бьет свет и – серьезно? Какого хуя они продолжают это делать? Он отшатывается. Неожиданное резкое движение дергает его плечо, и боль горячей белой вспышкой проходит по всему телу. – Стайлз, – говорит Мелисса, и ее голос неожиданно становится очень далеким. – Стайлз? Ты должен лежать спокойно, ради меня, хорошо? Тогда выключите ебаный свет! Слова выходят из его рта искаженными, будто он пьян. Свет такой пиздецки яркий. Когда он наконец начинает меркнуть, Стайлз чувствует нереальное облегчение. Острые белые края медленно расползаются на мягкое и зеленое, и Стайлз глубоко вдыхает воздух, пахнущий только что прошедшим дождем и петрикором'''. Он поднимает руку и снова роняет ее. Его пальцы сминают опавшие листья. Здесь он не чувствует никакой боли. Он моргает, глядя на мягкий свет. Перед ним, на большом пне, стоит маленький мальчик. Из трещины посредине мертвого дерева прорастает свежий росток. Мальчик наблюдает за ним, повернувшись к Стайлзу спиной. – Конор? – зовет Стайлз; дыхание замирает у него в горле. Конор поворачивается и улыбается ему. – Конор? Конор слезает с Неметона. Он открывает рот, и звук, который он издает, – это звук ветра, нежно шуршащего под куполами деревьев. Потом звук оформляется в слова. – Ты в безопасности, тата, – говорит Конор; его янтарные глаза ярко блестят. – Теперь ты можешь вернуться домой. Стайлз плачет от облегчения. *** — Стайлз? Окей, так что сейчас происходит? Он на больничной койке. Что вообще..? – Стайлз? – Дерек? – бормочет он. О черт. Камаро. Дерек будет в бешенстве. Лидия... лежит на поле, ее красивое серебристое платье – в темных пятнах... ...крови. Еще огонь. Там был огонь. Питер, охваченный им, кричащий от боли. Там был... Там был олень? Машина... машина перевернулась. О черт. Дети. Паника охватывает его сразу же, как он приходит во что-то близкое к сознанию; Дерек держит его за руку, вытягивая боль чернильно-черными линиями, ползущими по его предплечью. Его лицо бледно, рот плотно сжат. — Что... — требуется слишком много сил, чтобы закончить этот вопрос. — Стайлз, — говорит Дерек, и Стайлз почти может чувствовать исходящие от него волны страха. — Стайлз, где Люк? – Я не... – все так странно и путано, и Стайлз ничего не может понять. А потом он вспоминает, как висел вверх ногами на ремне безопасности и слышал вой Люка, когда кто-то уносил его прочь. Кто-то... Его голова пульсирует, и он отчаянно сопротивляется тошноте. Он должен знать это. Он должен сосредоточиться на этом, но почему где-то в задней части черепа он слышит песню, под которую они с Лидией танцевали на балу много лет назад? – Что... что происходит, Дер? – шепчет он. Надежда исчезает из глаз Дерека. Дверь палаты распахивается, и в комнату заходит Дитон. – Я приехал сразу же, как Скотт позвонил мне, – говорит он. Его взгляд падает на Стайлза, и он одаривает его крошечной сочувствующей улыбкой. Потом он возвращается к Дереку, и улыбка улетучивается. Он становится мрачен. – Дерек, Люка похитила Стая Альф.