«Океан»

Обсессия.

Это утро безэмоциональное. По крайней мере, именно таким его ощущает Ким Тэхен, несмотря на происходящее. Небо за окном светло-серое — неприглядное, но не мрачное, а, значит, не такое уж и плохое. Только вот парень был бы не против беспробудной темени на небе вместо громогласной тишины людского мира. На часах нет и шести утра, потому холодно. Вряд ли погода вызывает стук зубов — скорее все дело в обстановке. Тэхен напряжен. Парень не хочет, но ему приходится возвращать себе тревогу, которую он постоянно таит где-то внутри, а сейчас остается терпеть, пока это все не закончится. Ким сидит на матрасе, упираясь спиной в стену; понимает, что если выберется из-под пледа, то будет атакован холодом в комнате, потому что Юнги никогда не закрывает окно. Взгляд Тэхена направлен вперед, следя за вздымающимися серыми занавесками, которые надувает ветер будто воздушный шар. Вчера после работы он приехал к Мину, но его пришлось прождать еще полчаса, так как он задерживался, да и вернулся он все равно в ужасном настроении, поэтому Ким не стал его трогать. Как также и не стал задавать вопросов, даже не разговаривал с ним, но спать они легли все равно вместе. Матрас у Юнги маленький, да и на нем ночью достаточно прохладно, поэтому Мин отправляет друга всегда спать у стены. Они накрываются одеялом и пледом сверху. Два слоя толстой ткани августом. Юнги дышит немного хрипловато, Тэхен всегда слушает его дыхание, хоть тот постоянно и повернут к нему спиной. Его волосы пахнут уличной прохладой, и Ким засыпает только под нее, уткнувшись замерзшим носом в чужую горячую шею, чтобы согреться. Юнги к этому моменту уже спит или хорошо делает вид — Тэхен никогда не интересовался. Главное, что он позволяет продолжать так делать. — …Заткнись, Чонгук… Ким продолжает смотреть перед собой. Глаза все еще слипаются, но сонливости в них нет уже как двадцать минут. Это тревожное утро. Оно отвратительно. — Прекрати постоянно пытаться закрыть мне рот! Голос Чонгука громче, злее, агрессивнее, и лишь от него Тэхен вздрагивает вместе со стеной, за которой бьются голоса. Ким его боится. Искренний страх сидит под кожей и пробуждается каждый раз при таких ситуациях, но если сам Тэхен никогда на рожон не лезет, то есть человек, которому с большой вероятностью может достаться. Почему Юнги постоянно продолжает ссоры? Он ведь всегда старается сдерживаться, но Чонгук пробуждает в нем шквал эмоций, и каждый раз с этим шквалом страшно до тремора в конечностях Тэхену. — Я это делаю, потому что ты сам его заткнуть не можешь! Мин никогда не кричит. Никогда не кричит на Кима, но слышать, как он это делает, страшно. Юнги не пытается свести чувства к нулю — он их преумножает. Такое происходит тогда, когда Мин наполнен черной водой негатива, и нет ничего лучше, чем выплеснуть это на того, кто его поглощает, кто им питается. Больные. Они оба больные… — Я, нахуй, пытаюсь, слышишь?! — В каком сраном месте ты пытаешься?! Боже, Юнги, хватит, пожалуйста. Это все лишь усугубляет ситуацию. Прекрати. Тэхен не хочет все это слышать, потому что не знает, как им помочь. Он бессилен. Он — ничто. Бесполезен. И это сводит с ума. Его присутствие сейчас здесь, в квартире этих двух людей, неправильно и ошибочно. Ни Чонгук, ни Юнги явно не хотят, чтобы Ким все это слышал, но, наверняка, именно наличие Кима сдерживает от куда более серьезных действий в сторону друг друга. Тэхен не знает, из-за чего рано утром начался такой масштабный срач, ведь проснулся как раз из-за него. — Блять! — громкий удар по какой-то поверхности — видимо, стене, ведь Тэхен спиной чувствует, как по ней проходится дрожь. — Блять! Блять! Блять! Блять! — за каждым словом быстрый молниеносный удар. Ким поднимает глаза вверх, глядя в угол потолка, с которого осыпается немного старой десятилетней штукатурки. — Заверни себе свой язык к черту в рот, ты понял меня?! Мне стоит долбаных титанических трудов не въебать тебе! Прекрати это дерьмо! Чонгук на грани срыва. И на грани мольбы. Он злостно просит Юнги остановиться, потому что не может остановиться сам. Они оба это знают. Кто-то должен пойти на уступки, но Чон не может ни на физическом, ни на духовном уровне контролировать коэффициент своей ярости, и она разрывает его изнутри лопающимися сосудами. Течет гной. Чонгук избивает дом, чтобы вместо него в его крепких руках, тянущихся за чужой кровью, не оказалась шея друга. Это его труды. Его попытки контроля. — Я, сука, вижу твои «старания»! Предел давления. Побег. — Пошел ты нахуй! На кухне на осколки сейчас разбивается что-то, что, возможно, разбить было наиболее трудно. Грохот стоит слышный в домах рядом — не то что на этаже ниже. Тэхен вздрагивает от резкого громкого звука, на этот раз почувствовав всем телом дрожь, потому что на пол что-то с разъяренной мощью упало. Неважно, какая это вещь, — от нее явно ничего не осталось. Шаги. Тяжелые. Хлопок двери. Тэхен каждый звук запоминает, к великому сожалению. Казалось бы, не впервой застает их ссору, но каждый раз как в первый — до усрачки страшно за них двоих и за себя в том числе. Они негативные люди. И крайне нездоровые. Тэхен понял это очень давно, но это было его решением — находиться рядом с ними. Находиться рядом с Юнги. Все люди разные, нужно учиться принимать их такими, какие они есть, с их недостатками. Не это ли любовь? Не то ли называют любовью, что заставляет принимать в человеке все? Но что если эти недостатки приносят тебе страдания? Нужно ли пытаться их исправить? Может ли сам человек попытаться их исправить? Наверняка, да, если теплые чувства у него взаимны. Люди подстраиваются друг под друга, чтобы можно было любить без преград, но что делать, когда любовь твоя бьется в решетку, о стену, о скалы волнами, не догоняя цель? Оставаясь с самим собой наедине, в тишине, когда мыслям дается право голоса, а чувствам — свобода, задумываешься о том, как долго ты еще сможешь продержаться и сколько еще сил отдать. Но ведь есть люди, которые ждут свою любовь годами. Которые отдают, ничего не ожидая взамен, ведь их любовь — их сокровище, которое они хранят в себе как нечто прекрасное. Их любовь — это другой человек, которому они желают только хорошего. Нельзя назвать любовью присваивание себе, принуждение, давление — и еще много чего, на самом-то деле. Нельзя назвать любовью и наличие ненависти к человеку, если тот тебя предал, желание ему навредить и уничтожить. Это не любовь. Твоя любовь, о которой ты так кричал, превращается в твое «Я». Тебе причинили боль и ты хочешь отыграться на том, кого ты якобы любил, но это лишь месть за твое униженное эго, да оскорбленные чувства, ведь как человек посмел сделать тебе такое? Как посмел растоптать все то, что ты ему давал? Как посмел выплюнуть твою любовь? Это ли люди называют любовью? Это любовь к себе и своим ощущениям — никак не к другому. Истинная любовь к другому не бывает равноправной — она всегда жертвенна. Если же случается так, что она равноправная, то жертвенность облачается взаимопомощью. Что есть твоя любовь, Тэхен? И можешь ли ты назвать ее таковой? Чем больше Ким думает, тем меньше понимает. Любовь, любовь, любовь, любовьлюбовьлюбовьлюбовьлюбовь… Бесконечные минуты прерываются попыткой встать с матраса. Тихо, аккуратно, чтобы не издать ни скрипа, потому что парень боится напомнить о своем существовании, ведь и без того чувствует себя виноватым. Его присутствие — ошибка. Он стал свидетелем того, чего не должен был слышать, и он уверен, что ни Чонгук, ни Юнги не забыли о его пребывании в замкнутом квартирном пространстве, а это помешало поднять им в ссоре более весомые темы. Тэхен не идиот. Слепым тоже его не назовешь. Он видит происходящее, видит чужую скрытность, видит склизкую темноту, да руки в нее протянуть боится. Юнги и Чонгук тесно связаны с беззаконьем. Все это понимают. Они оба в курсе, что Тэхен тоже знает, но ни разу эта тема не поднялась на поверхность, не затронулась Кимом во избежание страшного. Ким боится знать правду. Он и не хочет. Ему легче пребывать в неизвестности, чем быть погруженным в происходящее, потому что он чертовски сильно боится. Порой легче ничего не знать. Догадки — всего лишь догадки. Мысли — всего лишь мысли. Пусть оно таким и останется, ведь Тэхен дорожит Юнги. Сильнее, чем должен. Но Мин ломает дороги, кровью выстраиваемые Кимом, потому что шагает напролом против устоев парня, его жизни, его моральных принципов. Тэхену уже пришлось сломать их часть, когда он на свой риск решил пообщаться с таким человеком, и кто знает, может, ему придется сломать себе ноги, чтобы не сбежать, если он узнает всю подноготную жизни Мин Юнги. Мин Юнги и Чон Чонгук — угнетение. Беспроглядное, титановое, плавленое, жгучее. Тэхен не боится в этом плыть, но боится в этом утонуть. Он боится своих чувств. Скрип двери с превеликой радостью принимает титул нарушителя утренней тишины. В коридоре по рукам бежит сквозняк. Тэхен медленно, с надеждой слиться с обоями, делает пару шагов в сторону кухни, но за порог не переступает, уцепив взглядом перевернутый стул в другом конце помещения. Юнги не стремится его поднять. Утренний бело-голубой свет от окна с примесью грязного серого. Не темно, но и не светло. Пребывание в тесном депрессивном пространстве, которое есть комфорт для Юнги, что, не повернувшись в сторону вышедшего друга, стоит у столешниц, кипятя чайник. Движения на странность медленно-резкие. Открывает полки, достает сахар, парочку конфет, кружку, ложку. Делает все грубо, но передвигается медленно. Ошибка. Тэхен здесь ошибка. — Юнги, — тихий голос словно бас. Громкий пугающий самого Кима звук. — Наверное, тебе не стоило так давить на него, он ведь правда пытается… — без упрека говорит Ким, надеясь, что не вызовет негатива, ведь пытается помочь. Тэхен старается быть рациональным, объективным и не хочет всецело перенимать сторону только одного человека, поэтому хочет натолкнуть своими словами друга на правильную мысль. Они оба виноваты. Чонгук не контролирует себя, отчего Юнги страдает, но Чон пытается это делать, а Мин все равно говорит, что этого недостаточно. Тяжело жить, справляясь с негативными эмоциями другого человека. Тэхен назовет это неадекватным. Их понятие дружбы неадекватное. Оно нездоровое и не построено на схожих интересах и мнении. Мир этих двух людей в корне разнится от того, что мы привыкли считать нормальным. Обычно мы либо стремимся избавиться от вещей и людей, приносящих нам лишь отрицательные эмоции, либо остаемся под их давлением долгое время. Здесь же давление обоюдное. Чонгук и Юнги не смотрят вместе фильмы, не говорят глубоко по душам, не гуляют, не ходят по кафе и паркам, не выезжают на природу, не знакомятся с общими друзьями, не рассказывают о всех своих переживаниях. Они вместе выживают. Цель их дружбы не в комфорте, а в принятии. Они изучили все самые отвратительные качества друг в друге настолько, что готовы их принимать и терпеть, ведь ни один адекватный человек не сможет обхватить все дерьмо, зарытое глубоко внутри. Они помогают друг другу, вытягивая из передряг, из проблем, зализывают раны, копаются в проблемах физического и материального характера. Сплоченный живой организм, безоговорочное доверие, привязанность, зависимость. Вот их дружба. И калечит она крайне серьезно. — Тэхен, — Юнги не оборачивается на друга. — Помолчи, — без эмоций. Не грубо и не резко, но веки Кима все равно непроизвольно дергаются. Губы сжимаются, облизываются, кусаются изнутри в надежде побороть подступающие колики в глазах. Обида. Обида, обида, обидаобидаобидаобидаобида. — Ты можешь высказаться, — дрожание пробирается в интонацию только на первом слове. — Тебя же это тревожит. Ты знаешь, я всегда готов… — Тэхен, — настойчивее. Тэхен замолкает. Юнги замыкается вновь. Он крайне редко делится тем, что происходит у него внутри. Зарывается всем телом в песок, как скат, и сидит там черт знает сколько, пока этот песок не похоронит его вместе с тысячью костей. Тэхен хочет помочь, сделать хоть что-то, не быть настолько бесполезным, не стоять с эмблемой на груди «вечеринка на выезде», не быть лишь пятном, которое скрашивает чужие мрачные дни. Не быть вечной улыбкой, не быть поверхностью. Он тоже может выслушать и поддержать, может размышлять, давать советы — клянется, дай ему Юнги шанс, Тэхен бы стал лучшей подушкой для излияния терзаний, лучшим бесплатным психологом, но Мин бывает откровенен лишь когда пьян. Ким пытается довольствоваться хотя бы этим. — Я могу уйти, — Тэхен не хочет быть жалким манипулятором, и все же эти слова непроизвольно вырываются из него на повторе. Который раз он это спрашивает? Всегда, когда происходит нечто подобное. Ситуация повторяется. Тэхен хочет услышать «останься». Даже жалкое «как тебе будет комфортно», «уходи», а в ответ неизменное: — Как тебе угодно. Пару секунд загробного молчания, которое прерывается лишь тогда, когда Ким находит в себе силы развернуться. Возвращается в комнату Юнги, прикрыв за собой дверь, но оставив специально щелку. Тэхен всегда остается. Раннее утро, поэтому он, давимый чувством вины и своими, по-видимому, эгоистичными желаниями, укладывается обратно на успевший чуть ли не покрыться корочкой льда матрас, заворачиваясь в кокон одеяла и утыкаясь носом в стенку. Глаз не смыкает. Усталость клонит его в сон, но тревожность, вынуждающая считать биение сердца, не успокаивается, поэтому Тэхен просто лежит. Тело покрывается испариной от долгого пребывания под толстым одеялом, но ноги остаются холодными, из-за чего парень упирается стопой в икры, чтобы ощутить жар. Долгие раздумья длиной в десятки минут оборачиваются тем, что дверь комнаты в итоге открывается с тихим скрипом. Дышать Тэхен перестает по инерции. Чувство, словно сам декабрь укладывается рядом с ним, а не Юнги, — почему-то именно так парень его ощущает. Промозглый снежный ночной декабрь. Матрас прогибается под чужим телом, и больше ничего, разумеется, не происходит. Мин просто лежит рядом. Ким чувствует его присутствие так, будто они находятся друг к другу спина к плечу, но на деле они даже не соприкасаются. Тэхен не подает признаков бодрствования даже тогда, как губы начинают неконтролируемо дрожать, из-за чего парень прикусывает одну из них до крови. Покрасневшие глаза молча роняют соленую каплю на старую потертую ткань без единого звука или всхлипа, хоть и дышать становится труднее. Потому что Тэхену так невыносимо сильно хочется его обнять. Прижаться крепко-крепко, забрать его к себе под одеяло, укусить за плечо до синяка, сдавить руками до хруста костей, сжать сильно волосы, потом пригладить их аккуратно и уснуть без отдающего быстрый ритм сердца. Вот Юнги уйдет и как будто что-то будет не так. Ощущение привычки его нахождения рядом. Но Тэхену не хочется быть кипишем в его жизни или претендовать на особенность — просто быть местом, куда хочется возвращаться. Человеком, к которому хочется возвращаться. Иметь ценность в глазах смотрящего. Так что да, Тэхен остается. Всегда оставался.

***

Пак Чимин вновь заснул за столом, закрыв глаза на нарисованной другом картине, и открыл их, уперевшись зрачками в журнальный столик и второй диван напротив. Будильник под маленькой подушкой продолжает названивать, и парень цепляется за него пальцами, слепо откладывая его или же выключая вовсе — понятия не имеет. Лежит. Сонливость бьет по организму с новой силой, потому что уснул он очень поздно. Самое первое чувство, с которым он просыпается, — голодная тошнота. Неудивительно, ведь он так и не прикоснулся вчера к еде. Состояние тихой тревоги с самого пробуждения. Чимин смотрит из-под полуоткрытых век вперед, перед собой, и… Это все. Все. Больше ничего. Ему даже не снились сны. Вероятно, его должно было успокоить то, что ночью Юль все равно, несмотря на молчаливую ссору, встал и перенес его на диван, должна быть приятна его забота из последних сил, но почему Пак не ощущает практически ничего? Маленький укол раздражения и в то же время маленький укол нежности, первоисточники которых парень не собирается искать совершенно. Ему не стоит много размышлять, не стоит много думать о своих чувствах и о своих проблемах. Не надо, Чимин, ты это уже проходил. Позитивные мысли. Более оптимистичный настрой. Во всем можно отыскать свои плюсы, верно? Верно. Не надо расклеиваться, у тебя даже причины толком на это нет. Все живы, все здоровы, у тебя прибыльная работа, прекрасный любящий человек, замечательный дом, идеальный лучший друг. Будь благодарен за то, что у тебя есть, ведь у других нет и этого. Пак допускает только такие размышления. Старается, по крайней мере, хоть и выходит откровенно хреново. Вчерашний всплеск стресса забрал у него все силы, так что, возможно, по этой причине он чувствует себя хуже обычного. Ничего страшного, у всех людей случается момент, когда панцирь, закрывающий их от невзгод, трескается. Чимин двигается к краю дивана, вытягивает руку из-под пледа, касаясь мягкого ковра на полу. Полоска утреннего света трогает его, через приоткрытое окно вливается прохлада. Паку хочется сбежать на природу, подальше от города. Хочется в лес, хочется в поле, в море, в облака — куда угодно, где заканчивается людская среда обитания и начинается Вселенная. Легкий ветерок приносит с собой аромат свежести, в которую Чимину необходимо погрузиться. Парень сползает с дивана окончательно. Можно сказать, даже льется лужей на ковер, позволяя себе лечь на него, но на свой же страх. Оказывается на полу. Почти под журнальным прозрачным столом. Голову укладывает на горизонтальную поверхность, с легкой тревогой лежа так около минуты, потому что Пак ждет. Он не любит находиться ниже предметов мебели чуть ли не до трясучки, поэтому никогда не позволяет себе развалиться на ковре или на тонком матрасе, или еще где-то, что приближено к полу, из-за страха. Есть множество вещей в повседневной жизни, которых Чимин старательно избегает, но случаются моменты, когда он решает проверить свое психологическое состояние, и делает специально то, что вызывает в нем страх. Проверку он проходит редко. Поэтому стоит ему заметить под вторым диваном, в сторону которого голова повернута, движение, как Пак резко поднимается, забив на головокружение и потемнение в глазах. Ритм дыхания сбивается в два счета. Но как только зрение приходит в норму, а зрачки устремляются вниз, исследуя пол, Чимин понимает, что ничего нет. Ему показалось. Значит, его сознание с ним просто играет. Парню явно нужен отдых — вот, какой вывод предпочитает Пак, когда шагает в сторону ванной комнаты. Щелчок замка. Он остается в закрытом помещении один без шанса быть потревоженным. Останавливается у раковины, включает теплую воду, принимаясь умываться, чтобы согнать с себя эту вялость и наваждение, но мысли согнать не получается. Ты приносишь слишком много проблем Юлю. Он наверняка от тебя устал, поэтому соберись и будь нормальным. Чимин потирает плечо, но омерзительное предчувствие беды его не покидает. Или это и называют тревожностью? Тихий вздох, за которым следует поворот крана вбок, до самого конца, пока журчащая вода не станет ледяной. Пак вновь умывается, давит сильно на глазные яблоки, трет их до жжения вместе с губами, что краснеют от холода и трения. Взглянув на себя в зеркало, перед глазами сначала проходит легкая рябь, после которой следует непонимание. Зеркало. Обычное зеркало, обычный свет, обычная ванная. Обычное отражение. Чимин не видит в нем себя. Не понимает, не анализирует, не осознает, что это он. Кран резко выкручивается до конца в другую сторону, руки опускаются под горячую воду, обжигаясь от столь сильного контраста, и Пак вновь умывается, трет кожу лица, рук, пока температура не доходит до кипятка. Тогда Чимин выкручивает кран обратно, в лед, руки начинает колоть, пальцы с ладонями краснеют, кричат, а потом Пак возвращает горячую воду обратно. И так несколько раз, пока не происходит мацерация кожи. Только тогда Чимин закрывает кран, вытирает лицо полотенцем, почувствовав себя более живым и даже вполне стабильным, так что принимается замазывать самого себя, чтобы выглядеть нормально. Открывает выдвижной ящик под раковиной, достает оттуда свою повседневную косметику, первым делом тональным кремом перекрывая мешки под глазами в два слоя. Слегка проходится по почти спавшему синяку, а после наносит бальзам на покрасневшие от воды губы. Взгляд опускается на помаду. Красную. Почти кровавую помаду. Долго смотрит на нее, открывает, едва мажет ей, чтобы потом прихлопывающими движениями растушевать, придать себе хороший прилежный вид. Тщательно расчесывается, хлопает пару раз себя по щекам и улавливает звуки воды, словно маленькая струя где-то течет. Чимин смотрит на кран. Закрыт полностью, ни капли не течет. Несколько секунд для принятия того, что все в порядке. Стоит начать пить успокоительные. Взгляд на зеркало. Пак растягивает губы, глядя на свое отражение без капли субъективной оценки внешности. Теперь ты выглядишь нормальным.

***

Если бы ты перенял жизнь социально активного и загруженного человека, у тебя бы появилось больше сил, или ты, наоборот, выгорел бы? Этим вопросом Чимин задавался еще в молодости, когда ему было лет двадцать. Смотря на своих ровесников, он не понимал, как у других людей хватает столько времени и сил на то, чтобы заниматься таким огромным количеством вещей одновременно, а, что самое поразительное, им не было знакомо такое слово как «выгорание». Они просто такие, какие есть. Шустрые, быстрые, активные. Однажды в студенческие годы Пака готовила к одному конкурсу девушка старше него на год — она каждый день приезжала утром, возилась с ним и еще с несколькими ребятами, потом ехала на вечернее в свой университет, параллельно с этим еще бегала по врачам, оформляя медицинскую книжку. Как-то после выходных она бурно рассказывала ему о том, как съездила со своим молодым человеком покататься на лошадях, потом успела к вечеру на свадьбу, на следующий день погуляла с подругами, навестила родителей, сходила выпить, поработала, посмотрела вечернее шоу и вот теперь стоит здесь, рядом с Чимином, повествуя о своих веселых выходных. Она не была опустошена. Ее переполняла жизнь. Людей, настолько в этой жизни преуспевающих и любящих ее, Пак боится. Мы привыкли постоянно сравнивать себя с окружающими нас людьми, жить иллюзорными ожиданиями и требованиями к себе, которые выстроили на прочном фундаменте даже не мы сами. Кто-то в свои молодые годы уже на успешной работе, у кого-то новая машина, кто-то приобрел себе дорогую квартиру, кто-то делает большие успехи в своей области, кто-то завел семью, кто-то переполнен жизнью и готов познавать новое, кто-то сильнее тянется к знаниям, а кто-то путешествует чуть ли не каждый месяц. Прямая трансляция успеха, детоксикация нашего «Я». Люди, может, и замечают, но уже не могут ничего поделать с тем, что пропитываются всем этим, уже через пару лет оказываясь в заточении их черепа и мыслей, в которых они «недостаточны». Недостаточно счастливы, недостаточно красивы, худы, успешны, умны, здоровы. Кому, как не Чимину знать, что значит жить этим на протяжении многих лет. Он пытался делать все. Все для того, чтобы хоть чего-то достигнуть в этой жизни, но даже желание пытаться не могло задержаться у него надолго. Для того, чтобы цель, к которой ты хочешь идти, укрепилась в твоей жизни, нужна мотивация, которая и рождает желание. Что делать, когда мотивации нет? Как заставить себя желать и стоит ли это делать вообще? А можно ли заставить в принципе? Чимин правда пытался быть «достаточным», но всегда возвращался в самое начало, к истокам, словно все дороги приводили его к одному и тому же старому заброшенному дому. Желание. Где он его потерял? — Солнце опять ушло. Действительно. Чимину приятно и без него. — Это портит мне настроение, — продолжает Тэхен, занимаясь приготовлением молочного коктейля. Он говорит это, просто чтобы говорить, и ничего более. Трактует свои мысли на Чимине, что отводит взгляд на окна, за которыми за пять минут разбушевалась погода, и оглядывается на друга. — Почему? — какой-то глупый вопрос. Ты же прекрасно знаешь ответ. Еще спроси, почему люди любят солнце, а как же. — Солнце сегодня единственное, что спасает меня от суицида, — саркастично отвечает Тэхен, но он из тех людей, кто крайне редко шутят на подобную тему, поэтому брови Чимина слегка хмурятся в вопросе: — Что-то случилось? — Люди, — кратко отвечает парень, переливая приготовленный молочный коктейль в стаканчик. — Я их боюсь, — философски-спокойно изрекает, двинувшись к кассе, чтобы с улыбкой протянуть молодому человеку его напиток. — Всего Вам доброго, — бросает напоследок. — Какая именно группа людей тебя пугает? — Чимин слабо растягивает губы, догадавшись, что мысли Тэхена скорее вызваны кем-то определенным. — Близкая. Улыбка скрывается с лица, как солнце за грозовыми облаками. Пак глядит на друга уже серьезней, пока Ким, затронув эту тему, решает пойти до конца, продолжая говорить без капли негативной окраски: — У меня есть какое-то максимальное доверие к людям. Не знаю, камон, — жмет плечами, — чуваки, я вас не трогаю, вы меня не трогаете, так с какой стати вы должны причинить мне зло? То есть я реально не вижу никакой объективной причины, почему бы мне причинили зло. У меня есть кредит доверия к близким людям, я всех считаю адекватными, нормальными, которые никакой хуйни не выкинут. Почему-то в мыслях Чимина сразу всплывает Юнги. Да и в принципе работа мозга Тэхена порой удивляет, ведь он и правда не чувствует никакого страха. У него ни малейших сомнений не возникает. Внимание, вопрос: даже касаемо Юнги? Даже понимая, что этот человек, возможно, связан с чем-то незаконным? — Возможно, это бахвальство, но я верю, что все можно решить любовью. Иногда Паку больно за Тэхена даже без видимых на то причин. Чимину приносит боль его вера. — Это противоречит твоим словам, — помечает Пак, не понимая, как доверие относится к страху. Друг только что озвучил два в корне противоположных мнения. — У меня вызывает страх больше то, что я не могу понять людей полностью. Я-то отвечаю за себя, свои чувства там, действия. За свою искренность. Но не за чужую, — парень пытается разъяснить, встретившись взглядом с Чимином: — Иногда я хочу погрузиться в человека на все сто, чтобы объять его и понять. Потому что люди это что-то… Огромное, понимаешь? Банально ты передо мной, — тычет пальцем Паку в район ключиц с задорной улыбкой. — Ты гораздо больше, чем мне дано знать и видеть, да и вообще кому-либо другому. Мне жаль, что нет возможности каким-то магическим образом понять кого-то на максимум, поэтому остается только слепая вера и ничего, кроме нее. Вера в людей — последнее, на чем держится все человечество. На таких, как я, короче. — Тяжеловато так жить, не находишь? — пускает смешок Чимин, не зная, как еще на это отреагировать. Одна его часть непривычно раздражается от этой светлости, а другая рада, что она еще существует. Существует хотя бы в его жизни. Последнее приятное, что от нее осталось на данный момент. — Да, но я выбираю этот путь. Мне дана возможность любить жизнь, поэтому грех этим не пользоваться, — ведет плечами, обойдя друга стороной. — Так что мой тебе совет… — Совет? — усмехается Пак, немного удивившись формулировке. — Порази. — Не ерничай, здесь я мыслитель, — с напущенной строгостью поднимает указательный палец вверх. — Очень важно помнить, что человек гораздо больше, чем обстоятельства, в которых он себя проявляет. — Это не совет, а мысль, — не упускает возможность подушнить Чимин, закатив с мягкой улыбкой глаза. — К которой стоит прислушаться. Пак сначала пропускает это мимо себя, думая, что фраза выйдет из головы достаточно быстро, но вдруг всплывшая в ней ассоциация услышанные только что слова тормозит. Чимин возвращается к вчерашним мыслям — тем, что настойчиво не хотят бросать его, несмотря на конфликты с их хозяином. Человек больше, чем обстоятельства, в которых он себя проявляет. Это именно то, что Пака не отпускает уже который день, возвращая к одному неприятному типу. Возвращая на вокзал. Возвращая к крутящимся на повторе вопросам: «Зачем? Почему? Как?». Стоит забить на это, не мучая лишний раз себя, ведь и без того тревог в жизни предостаточно, но Чимин не перестает думать об этом. Но почему? Что его так сильно колышет? Для чего ему ответ? Для каких моральных целей? Дело в тревоге? Ему не дает покоя то, что он не знает, как относиться к этому типу? Быть или не быть, ненавидеть или просто презирать, презирать или отнестись с равнодушием? Раздражает. Чимина это все крайне раздражает. Поначалу размышления и многочисленные знаки вопроса только летали в голове из стороны в сторону, но последние дня полтора они начинают жужжать. Навязчивый протяжный звон — именно им парень может описать это чувство. Даже в моменты, когда он отвлекается на работу, мысли все равно перешептываются, не спрашивая о разрешении. Пак их просто хочет отключить, выкинуть в корзину смятой бумагой, но не может, и тогда раздражение перерастает в агрессию. Резкой внезапной вспышкой ощущается это чувство. Раздражение от отсутствия контроля над собой начинает ощущаться в руках, пальцы будто покалывает, колет в желании схватиться за что-то и разбить к черту, а порой вовсе содрать с себя кожу. Чимину стоит пока избегать зеркал, иначе он вырвет себе глазные яблоки в надежде дорваться до мозга таким образом. И его это напрягает. Пак знает, предпосылками чего является снятие замков с собственного «Я», а потому всячески этого избегает. Наверное, стоит поговорить с этим типом и успокоить себя, не нервировать, занять четкую позицию, настроить себя на нее, и тогда мысли покинут его. Да, это хороший вариант, здравый, рациональный. — Чимин, убери, пожалуйста, второй столик… Вот-вот на город обрушится обжигающий дождь. Люди спешно покидают улицы, некоторые забегают под небольшой навес их кафе, забиваются в подворотни, в ближайшие заведения, прячутся. Ничего не предвещало ливня, и этот ураган внешнего мира сравним с его собственным. Хотя Чимин это даже своим миром назвать не может, будто он сам себя вытесняет из него, будто у него и нет внутри никакого мира, так о какой тогда «собственности» речь, когда его разложение прогрессирует? Пак себя ощущает несформировавшейся личностью, которую на протяжении долгих лет одолевает внутренний конфликт. Кажется, однажды Юль говорил, что видит в нем взрослого, крайне умного человека, который на вид со снисходительностью относится к другим, а потому чувствовал себя неуютно в своих ярких эмоциональных попытках Чимина привлечь во всех смыслах. Он, возможно, до сих пор так себя чувствует — будто ему приходится умолять Пака о любви и… Сам Чимин этого не способен понять. Отчего его так сильно возвышают? Его-то. Его. — Чимин, алло, ты меня слушаешь? Пак очень загружен, а его гормоны работают настолько активно, что осознать, какие еще процессы происходят с ним фоново, практически невозможно. — Чимин! — Тэхен шепотом шикает на него, подойдя к другу вплотную, и лишь тогда тот обращает на него взгляд. Ким открывает рот, чтобы повторить свою просьбу, но Пак действует на опережение: — Как пересечься с… — хмурится, пытаясь вспомнить, как его зовут, и с удивлением понимает, что он его имени и не знает, а потому выпаливает первое, что вертится на языке: — тем агрессивным придурком. «Тот агрессивный придурок», видимо, достаточно доходчивое объяснение, судя по тому, как Тэхен глупо моргает пару раз. — Оу… — тянет парень. — Что? — Чимин не понимает этой реакции. Ким явно понял с первого раза, о ком речь. — Ищешь с ним встречи? — теперь сощуривается. Пак сощуривается в ответ. — Я чего-то не знаю? — легкий намек сквозит ветерком в словах друга, и Чимин уже с большим негативом хмурится, оборвав все гипотетические домыслы парня: — Далековато в плаванье тебя мысли унесли, вернись за землю и не придумывай ничего. Мне просто нужен ответ, — не хочется, чтобы Тэхен задавал много лишних вопросов, но, хоть пока они не сказаны, в голове у него их много. — А насколько актуален по времени вопрос? — Актуален сегодня. Это в идеале, — Чимин понимает, что это практически нереально, но чем раньше он попытает удачу и добьется ответов, тем легче ему будет. Пак крайне сильно боится усугубить свое моральное состояние, контроль над которым пошатывается, как на корабле. Чимину нужно взять управление в свои руки. — Оу, — второй раз. Это тэхеново «оу» не сулит ничего положительного. — Ну, на звонок он вряд ли ответит, а если и ответит, то пошлет тебя нахер прямой дорогой — думаю, ты ему не особо нравишься. Пак хмыкает. «Не особо» — это еще мягко сказано. — Так, и какова стратегия? — Чимин ждет от друга какого-то плана, потому что обычно тот начинает озвучивать факты вслух, чтобы перебрать возможные варианты решения проблемы. Так ему лучше думается. — У него сегодня хреновый день. Я мог бы позвонить сам и позвоню, но как только он узнает, что я достал его из-за тебя, то повесит трубку. «Гребаный агрессор», — проносится у Чимина в голове с ощутимой ноткой раздражения. — Поэтому я позвоню и спрошу у Юнги. Надеюсь, к вечеру он никуда не свалит, но если тебе прям горит, то могу звякнуть сейчас, — предлагает Тэхен, и Пак охотно соглашается: — Да, давай. Чимин кажется парню чересчур подозрительным. Что ему надо от Чонгука? Навряд ли это какие-то духовные цели по типу «он соскучился», потому что, судя по вчерашнему дню, отношения у них особо не улучшились. Но и отрицать этого, впрочем, Тэхен не в праве, а потому спрашивает прямо: — Что-то случилось? Между вами. — В каком конкретно смысле? — Пак уточняет не случайно. — Этот «агрессивный придурок» — тяжелый человек, поэтому я ничего не исключаю, — жмет плечами нарочито невозмутимо. — Может, он тебе как-то угрожает или еще хуже, не знаю вообще. О, Тэхен рассматривает даже такие варианты. Из-за того ли, что ему что-то известно или просто из логических соображений, основанных на паттернах чужого поведения? Стоит как-нибудь уточнить. — Да нет, все хорошо, но кое-что прояснить нужно, — расплывчатый ответ в надежде, что Ким не решит расспрашивать дальше. Чимин все равно бы ему не ответил. — Кое-что это… — Тэхен, — осаждает Пак парня чуть тверже, и тот, поняв, что не сможет добиться сейчас разъяснений, поднимает руки: — Врубился, не тупой. Тогда на перерыве позвоним Юнги… …«Нахера этот выродок вам?» Весьма лестное прозвище — наверняка, сказано с ядовитой любовью. Чимин кивает сам себе, берет из рук Тэхена телефон, выключает громкую связь, на которой Ким вел короткий разговор, дабы друг понимал, что к чему, и прижимает к уху, произнося: — Мне он нужен, это была моя просьба. Тэхен сказал, нет смысла звонить напрямую, потому что он не захочет разговаривать. «И он прав», — соглашается Юнги охотно. Пак бросает на наблюдающего за ним друга взгляд, после чего зрачки возвращаются к созерцанию местности. Подворотня запасного выхода оккупирована дождем, а из-за того, что на крышу небольшого навеса дурно бьют капли, слышимость ухудшается. — Мы вроде не на такой уж и плохой ноте разошлись, чтобы он вообще не захотел меня слышать, — размышляет Чимин вслух. В ответ ему протяжное и не обнадеживающее: «У-у-у, я бы не был так уверен». Ясно, спасибо. — Ладно, и какие у меня варианты? «Сделаю милость — не буду спрашивать, на кой хер он тебе сдался, и скажу — дерьмовые, — по тону слышно, что Юнги будто бы влом сейчас говорить о друге, что наводит Чимина на мысль об их ссоре. — Ты не найдешь его. В городе полно мест, где он может находиться, поэтому это все равно что искать ветер в поле, чувак». Может, не так уж это Паку и надо, собственно? Откровенно говоря, желания общаться с ним нет, но и желания загружать себя очередными мыслями тоже, ведь Чимин знает — они не уйдут. Им наверняка еще предстоит пересечься. «Тебе позарез нужно?» — неожиданно уточняет Юнги после десяти секунд молчания. Пак бы так не сказал, конечно. Желание пересечься у него эгоистичное — скрывать было бы глупо, — Чимин всего лишь боится, что мелочь в лице увиденного тогда скажется на его ментальном здоровье, а этого стоит избегать максимально. Сейчас август. Август он всегда не переносил. — Было бы хорошо при первой возможности, — долго тянуть резину не стоит. «Ты можешь попытать удачу рано утром, на рассвете где-то. В общем и целом, где-то начиная от трех до пяти. Знаешь про заброшенный вокзал в нашем городе? — риторический вопрос, хотя ответ на него у Чимина явно имеется. К несчастью. — Он оцеплен, но всем насрать. Там либо бухает и тусуется шпана, либо там никого обычно не бывает, потому что достаточно стремное и порой опасное место, — в каком ключе оно опасное, Юнги явно решает не говорить. Что ж, Пак уже понял. — Вот там Чонгук обычно и обитает». Чонгук. Этого неандертальца зовут Чонгук. — И… Что он там делает обычно? — интересуется Чимин, пока что не рискнув ощутить это имя на языке. «Говорит, рассвет встречает, — хмыкает парень. — Бьется в духовном экстазе, ощущая снизошедшую благодать, — не без сарказма говорит, чувствовавшегося на третьем слое каждого слова. — Короче, чаще всего он там бывает именно утром, я хрен знает, чем он там может заниматься, но если вдруг тебе ночью нечем заняться, то можешь устроить себе экскурсию по заброшкам. Сегодня, скорее всего, он там будет», — под конец добавляет. Чимину хочется спросить, откуда Юнги знает, но ясно понимает, что не его это дело совершенно, поэтому бросает: — Спасибо большое, я понял. «Ага», — ленивое растянутое слово сменяется гудками. Пак отдает телефон Тэхену, который спрашивает: — Ну, как? — Примерный план мне ясен, — поджимает губы и толкает дверь, заходя обратно в помещение. И абсолютно ему не нравится.

***

Что есть мораль и как она проявляется в таком человеке, как Чон Чонгук? Со всей дури наносит удар ботинком по лицу скривленной на полу женщины, выбивая из ее сжатой от спазмов глотки короткий хриплый визг. Эта квартира не отличается ничем от всех других — просто какие-то чуть хуже, какие-то чуть лучше — не зацикливается на интерьере. У него есть задача. Цель — ее выполнение. Он не вдается в подробности жизни тех людей, которых приходится избивать, потому что однажды уже совершил такую ошибку, поплатившись как в моральном плане, так и в физическом. На лице Чонгука ни грамма заинтересованности. Ему не доставляет удовольствия заниматься этим, но гипернегативных эмоций тоже в нем не присутствует. В этой ситуации уж точно. Чон стоит, засунув ладони в карманы кофты, смотрит на то, как женщина скукоживается, пропищав: — Хватит… Обычно в такие моменты следует поступить так: Чонгук напоследок с размаху бьет ботинком по животу, и слышит в ответ сорвавшийся из последних сил крик. Теперь прекращает. Есть в этом своя закономерность — когда человек умоляет больше его не трогать, это означает, что он больше не может выдерживать, и в этот момент стоит добить окончательно. Чон поднимает взгляд к загрязненному окну, рассматривая в нем собственное отражение, после чего, мимолетом скользнув по подоконнику, забитому шприцами, возвращает внимание к женщине. — У тебя есть пять дней, — и, задумавшись, добавляет от себя: — Неделя, думаю, в целом — на денек-второй я могу и задержаться, — легкий намек на то, что у нее время еще есть. Хотя Чонгук без понятия, как можно отыскать крупную сумму за столь короткий промежуток. Влипла эта баба. Что ж, да как и все остальные тоже. Сам он недалеко ушел. Наверное, поведай он обычному человеку о том, как избил женщину-наркоманку, хоть и не по собственной прихоти, его бы облекли в последнего конченого ублюдка. Возможно, так и есть, но Чонгук довольно быстро находит ответы этим воображаемым «обычным» в своей голове. Чон ни во что не ставит ни мужчин, ни женщин. Ему срать на пол, когда дело касается работы, как и на общепринятые человеческие понятия по типу: «женщину бить нельзя». Фактически, бить нельзя никого. В обратную сторону это тоже работает — бить можно всех — это уже дело моральных принципов. В его работе смысла не имеет то, что женщины физически слабее и не могут ему почти ничем ответить, потому что и мужчины тоже. Каждый поддается ударам без разбора, хотя контроль силы у Чонгука имеется. Все влезают в долги тоже по разным причинам. Будь перед ним одинокий отец с ребенком или же женщина, прилетело бы в любом случае — просто с разной силой. У обеих сторон есть лишь две задачи: в долги влезать и долги выбивать. Ничего личного. Но личное периодически проскальзывает, к сожалению. От этого у Чонгука и проблемы. Были, есть и будут. Потому что не всем хочется кости переламывать, и в таких случаях парень старается обойтись чем полегче. Сейчас не исключение. Он не видит резона жалеть наркоманку, которая по своей же дурости вляпалась в это дерьмо, поэтому просто разворачивается и уходит. Заруливает на кухню чужой квартиры, чтобы сполоснуть руки от крови, ведь ранки на них открылись — надо было первого мужика тоже ногами лупить, а то как-то Чонгук переоценил свои возможнос… Скрип. Парень отчетливо его слышит за спиной, но воду не спешит выключать. Выжидает ровно секунды две и резко разворачивается, вцепившись в руку подкравшейся женщины, что с перекошенным от боли и ярости лицом пыхтит. Трясущиеся пальцы стискивают жалкую бутылку из-под пива, которую Чонгук второй мокрой ладонью и перехватывает, а женщину с силой отпихивает в сторону стола. Та бьется об него, закрыв голову руками в попытке смягчить удар, и в эту же секунду где-то рядом с ней со звонким треском бьется ее же импровизированное оружие. Тело сжимается в конвульсиях, в приступе рыданий. — Блядь, я, конечно, все понимаю, но ты не на того покушаешься, — качает головой Чонгук, недобро оскалившись от резко нахлынувшей злости на человека, который так глупо подумал, будто бы Чон и есть причина всех бед. — Ты, сука, вместе со мной от своих проблем не избавишься. Я здесь по твоему же проебу, — повышает голос, чтобы женщина услышала его. — Пришел, блять, по твою душу, чтоб ты за грехи раскаялась. Не я, так будет другой; только за мое убийство тебя б без руки оставили, и все равно бы трясли, пока бабки не вернешь, — сплевывает, еще раз ополоснув руки, потому что на пальцах осталась липкость от капель пива. Выключает воду, и только потом, раздраженно усмехнувшись, выходит с кухни с последующим: — Тупая шмара. Идиотизм. Если бы все было так просто. Так что Чонгук уходит. Подальше от этого места, туда, где он сможет спокойно перевести дух. Выходит из дома, по пути отписываясь о завершении работы на сегодня. Мокрые разводы остаются на экране потрескавшегося телефона, который он убирает в карман кофты. Четыре часа утра встречают его тишиной, копошащимся в мусорке торчком, усталостью и жжением в ногах и руках. И никаких размышлений на сегодня. Чонгук по пути заходит в круглосуточный магазин, отсалютовав пареньку за кассой. — Опять не спится? — возвращает внимание к телефону, когда понимает, кто этот единственный посетитель в такое время суток. — Дерьмовая ночка, — Чон проходит чуть дальше кассы, к стеллажам с алкоголем, находит дешевую бурду наверняка с этиловым спиртом за такую-то цену. — У тебя каждая такая, — парень лениво встает со стула, отлипнув от электронной сигареты. — Жизнь вредная, — Чонгук ставит две баночки по ноль семь литра, которые кассир пробивает, пока Чон кладет ему купюру. — Эта бурда тоже, — протягивает парень покупку вместе со сдачей, и Чонгук удаляется из магазина, продолжив свой неспешный путь. Одну банку запихивает в карман, а другую с шипящим звуком открывает. Двух достаточно, чтобы его приятно развезло, поэтому к моменту, как он добирается до вокзала, от одной не остается ровным счетом ничего. Сырость и холод. Запах затхлости в старом помещении. Чон заходит внутрь темного помещения вокзала, который пронзают через высокие грязные окна стрелы светло-серого света. Чонгук бросает в гору мусора допитую банку алкоголя, шагает к залу ожидания, перелезает через турникеты, и через пару мгновений попадает на платформу. Солнце еще не встало, но уже близко к тому, чтобы показаться из-за горизонта. Достаточно холодно. Наверное, температура опустилась до градусов четырнадцати. Легкий утренний туман обволакивает всю местность, мягко укрывает ее до прихода первых лучей. Чонгук поднимает взгляд к небу, стерпев секундное головокружение. Облаков достаточно много, но дождя пока не обещается точно. Август. Странный месяц. Предшественник холода. Парень шагает к ступеням, ведущим на мост, что проходят над платформами, помогая перебраться на нужную. Вход на лестницу давно был прегражден, но железные прутья сломаны, да и сама ограда валяется среди других отколовшихся от целостной картины вещей. Обычно на этот мост редко забираются, потому что сомневаются в целостности строения, и, собственно, не зря, потому что сам Чонгук на свой страх и риск постоянно на него забирается — в некоторых местах бетон в принципе отколот. Парень останавливается посередине железных дорог, устремляющихся вдаль, опирается локтями на заборчик, открывая вторую банку алкоголя. Солнце встает не прямо перед ним, а ближе к боку, чуть за деревьями, но из-за облаков впереди будет еще красивее. Так проходит минут десять перед тем, как первые лучи показываются из-за горизонта, потихоньку уничтожая туманную влагу. Чонгук тянется рукой в карман, вытаскивая пачку с сигаретами, одну зажимает губами, чиркает пару раз зажигалкой до появления огонька, и затягивается никотином, тут же выдохнув густой дым перед своим лицом. Солнце всегда ходит медленно, словно тянет время, но не лениво. Просто оно не из тех, кто торопится. Есть в мире то, что зовется бессмертными мгновениями. Но и у бессмертных есть почти что материальное свойство — умирать. Чонгук замечает движение сбоку не так быстро, как хотелось бы, зато прекрасно слышит посторонние звуки. Тяжело их не расслышать там, где, застыв на месте, но не во времени, есть лишь трель пробудившихся птиц. Чон поворачивает голову вбок, и не сдерживает своих эмоций, потому что ожидал увидеть кого угодно, даже сраного Юнги, но только не этого придурка. — Блять… — Чонгук с этим словом выдыхает всю скопившуюся в организме тяжесть. От нападающей агрессивной реакции его останавливает лишь алкоголь и ничего, кроме него. Чон трет костяшкой большого пальца переносицу, после чего делает глубокую затяжку до бликов в глазах от смешения спирта и травы. — Знаешь, что тебя спасает? — сходу начинает парень, показав сигарету человеку, который делает осторожные шаги в его сторону. — Что это самокрутка с примесью травы. А это, — поднимает выше вторую почти допитую банку, — алкоголь. Будь им благодарен, — натянуто едко улыбается, в следующий же миг улыбку с лица стерев. Чимин останавливается в нескольких шагах от него. Несколько — это метра два точно. И он реально благодарен как алкоголю, так и траве, потому что с ними разговор пойдет явно гораздо легче. Первое, о чем Пак думает, это: «Он реально смотрит на рассвет». Других объяснений его нахождению здесь в такое время суток Чимин явно не видит. Да и не то чтобы хотелось анализировать в принципе. Чонгук смотрит какое-то время вдаль, успевает набрать в рот алкоголь, подержать его до тех пор, пока спирт не начнет разъедать полость рта, всасываться в сосуды, кровь, мозг, чтобы вдолбило посильнее наконец. И сразу же после чего делает затяжку, почувствовав, аллилуйя, как тело ведет в сторону, атакованное заторможенностью. Чон бросает взгляд на Чимина, с омерзением понимая, насколько банально, блевотно и отвратно они контрастируют. Одежда Чонгука всегда темная, ведь в темное время суток при его занятии последнее, что требуется, — это быть замеченным. Пак же такими проблемами не страдает, а потому спокойно привносит в свою жизнь нежные оттенки. Под свободным распахнутым кожаным плащом белая футболка, заправленная в широкие голубые джинсы, ниточки из штанин которых почти достаются земли. Когда Чимин стоит, обуви не видно — только мыски кроссовок или же кед. От Чонгука и Чимина одновременно тянет чем-то холодным. — Так, и че? — на удивление первым голос подает Чон. — Говорить что-нибудь собрался или ты по приколу встал с первой росой, чтобы сюда припереться? — разводит обе занятых руки, опирающихся на заборчик. — Выглядишь отвратно, — добавляет чересчур честно Чонгук. — По тебе комбайн прокатился. Чимин слабо закатывает глаза, качнув головой. — Легче не ложиться, чем вставать в такую рань, — что он и сделал. — Реально? — подозрительно сощурившись, Чонгук пытается отыскать на чужом измотанном лице хотя бы грамм смысла, но все, что поддается прямой оценке, — это помятость, холод, усталость и залежи каменного угля под глазами. Чимин не удосужился накраситься, или, как выражаются такие люди, как он, «привести себя в порядок». Никакой тоналки Чон не наблюдает. Все видно таким, какое оно есть на самом деле. — Вот тебе делать нехер, кроме как сюда приходить? За каким чертом? Это новый вид мазохизма? — продолжает наседать, пока мутный взгляд прямо осматривает Чимина. Открыто. Чонгук совершенно не скрывает того, что пялится, высматривая каждый изъян. Пак стоит, руки спрятав в карманах плаща. Моргает. Глаза его изможденные, сил на то, чтобы поднять брови, открыть веки и сменить взгляд на более открытый, нет, а потому никакого дружелюбия и клиентского гостеприимства Чонгук более не наблюдает. Волосы причесаны, но не уложены, а потому видна их жесткость от частого окрашивания. Чимин явно давно не утруждает себя ухаживанием за ними. Синяки под глазами походят больше на легкие впадины, и, поверьте, даже у Чона таких нет, разве что крайне редко или если прилетит удар по лицу. Может быть, у Пака это хроническое. Синяк на скуле по-прежнему не сходит — наоборот, он приобрел желтовато-фиолетовый оттенок, превратившись в грязную гематому, которую Чимин тоже не замазывал. Правильно, а смысл, если он пришел сюда? Уж перед кем, а перед Чонгуком ему скрывать нечего. Но… Чон не настолько сильно бил. Он рассчитал удар насколько смог в тот момент, и такого остаться не должно было. Такие гематомы появляются у него самого, да и у других, только когда тебя бьют кулаком пару раз или очень сильно чем-то тяжелым. Странно. Чонгук не хотел, чтобы вышло так. Значит, он все же не рассчитал силу удара. — Тебе не хватило? — хмурится Чон, искренне не понимая. Что такого должно было заставить Чимина прийти сюда после того раза? Понятие страха у него вроде как имеется. Пак с легким раздражением вздыхает, настраиваясь на диалог: — Я полностью и целиком отдаю своим действиям отчет в том, что приш… — Отчет? — перебивает его Чонгук, но без намеренной грубости, а просто потому, что говорит первое, что в голову взбредет. — Дай мне время, я до дома дойду, галстук сошью, надену и вернусь. Брови Пака скептически двигаются вверх, тем не менее продолжая: — Прости, что посягнул на твое личное пространство, но если бы я связался с тобой, чтобы договориться о встрече, ты явно бы мне отказал… — В чем ты полностью прав, дорогой друг, — пролетает у Чонгука в голове, как он думает, и в реальности на самом деле. — …Поэтому я уточнил у Юнги, где ты, предположительно, мог бы быть, в каком временном промежутке, и потому пришел сюда, чтобы поговорить и обсудить то, что меня волнует. Это мое эгоистичное желание, я знаю, что ты имеешь полное право мне не отвечать, но я настойчиво попрошу тебя… — «Настойчиво» это синоним слову «угроза»? — задумчиво очерчивает сигаретой буквы, затянувшись. Сарказм продолжает сочиться в каждом слове, цепляясь за мелочи. Чимин глубоко вздыхает, набираясь терпения, потому что Чонгук перебивает его в который раз. — Я пытаюсь быть понимающим и учтивым, — ровно заявляет Пак, на что Чон резко отмахивается, как от надоедливой букашки: — Да мне насрать, Бога ради, кем ты там пытаешься быть, я сейчас засну, — ворчит, выдохнув густой дым. Самокрутка почти догорела. — Завязывай мяться, мне твои речи ни в пизду, ни в армию совершенно, ты просто льешь воду, — от Чонгука не исходит прямая агрессия, но вот недовольство, стремящееся к раздражению, вполне. — Это не вода, а предисловие. Банальная вежливость. Тон Чимина незаметно становится жестче. Между словами «банальная» и «вежливость» пропущено колкое «сука». Обычно Пак старается контролировать себя, но он слишком устал, чтобы сдерживаться до такой степени. Ему надо накапать успокоительного, подышать церковными благовониями и желательно покурить, иначе он не выдержит. Сейчас все, на чем он держится, — это рассвет и прохлада. Тишина. Лишь обстановка располагает его к попыткам сдерживания, как и то, что этот тип не в адеквате. Всяко лучше, чем говорить с ним трезвым, — его статичное состояние пробуждает в Чимине тревогу и желание загнуться в раковину. — Окажу тебе милость и скажу, что от «банальной вежливости» у меня глаза скоро расплавятся, а отношение к тебе не улучшится, так что, блять, либо говори как есть, либо уебывай отсюда на… — Почему ты убил человека? Если Чонгук его перебивает, то ничего не мешает Чимину сделать точно так же. Чон замолкает, смотрит на парня, непонятно о чем думая в этот момент, и через затянутую тишину прорывается его спокойное: — Серьезно? Да, серьезно. Пак чувствует себя тупым идиотом. Может, он такой и есть, раз реально приперся сюда, но раз уж пришел, то будет гнуть до конца. — Хочешь сказать, проделал весь этот путь, чтоб спросить именно это? — в голосе Чонгука неверие. Он не может уложить в своей пьяной голове мотив, которым руководствовался Чимин. Даже в трезвой бы не смог. — Ты умный только в работе, а по жизни вообще, что ль, инвалид?.. — Мне необходима причина произошедшего. Почему возникли обстоятельства, при которых надо было кого-то убить? — Пак пропускает мимо себя чужие колкие фразы. — Почему этот человек тебя преследовал? Может, это ты изначально причинил ему вред? — задает вопросы и себе, и Чонгуку. — Чем ты занимаешься вообще, раз попадаешь в ситуации, которые оставляют на тебе рану за раной? Кто был этот человек? Ты знал его лично? Это была передряга или же что-то большее? Вопрос за вопросом. Мысль за мыслью выходит из Чимина, потому что он успел все это прокрутить в первый же час после случившегося. Первый час, за которым следовал барьер, запрещающий ему думать об этом, но не думать не получалось. Пак впервые озвучивает все свои мысли. — И на кой тебе ответы нужны? Любопытство? — Чону становится интересно. Ведь ради чего-то Чимин проделал весь этот путь. — Если я тебе отвечу честно, не ответишь мне ты, — уклончиво произносит парень, переминаясь с ноги на ногу, потому как устает от одной позы. Светает. Солнце проскальзывает по их ногам, в корне меняя обстановку. Облака окрашиваются в тепло-холодные оттенки, потому что большой оранжевый шар перекрывают легкие перистые облака. — Так соври, в чем проблема? — Чонгук докуривает самокрутку, пока от нее не останется одна лишь бумага, которую он отбрасывает щелчком пальца вниз на рельсы. Глотает алкоголь из банки. — Хочу понять, насколько ты опасен для Тэхена. Ложь. Безапелляционная ложь. — Чтобы что? Поставить его в угол и сказать «фу с такими людьми общаться»? — разводит руками Чон, усмехнувшись над словами Чимина, который воздерживается от закатывания глаз, ответив: — Ты знаешь, что я могу просто рассказать правду. — Манипулятор, — качает головой Чонгук, не опуская уголков губ. Попивает алкоголь, глядя на расцветающую даль, в которую отныне не ходят поезда. — Ты замечал за собой? — кидает взгляд на Чимина. — Ты бессовестный неосознанный манипулятор, — разрывает между собой каждое слово. — Хочешь сейчас мне лекцию по психологии почитать? — Пак вопросительно выгибает бровь, почувствовав, как что-то неприятно колит от услышанного. Какого хрена такой человек вообще в чем-то его упрекает? — И хуевый друг к тому же. — Я знаю, ты уже это успел сказать, — нет, все-таки зрачки Чимина закатываются. — Убого это слышать от неконтролируемого агрессора, который на своих же друзьях и срывается, — бьет Пак в ответ своим тоном — то ли спокойствием, то ли простой опустошенностью. — Ты поссорился с Юнги, не так ли? И мне еще что-то говоришь про дружбу? — Чимину кажется это забавным. — Моя дружба с Юнги тебя вообще не касается, — грубее отвечает Чонгук, когда понимает, что на него начинают нападать в ответ. — Как и моя с Тэхеном. — Так значит угроза, а не настойчивость, — Чон полностью разворачивает корпус к парню, выпив банку полностью. Опирается локтем на забор и комкает жестянку, превращая в лепешку. Громкий неприятный звук режет Чимину уши. Чонгук внимательно следит за изменениями на лице Пака, и последний понимает, что ситуация становится более напряженной. Выбора прямо сейчас два: угроза — ухудшение отношений — и настойчивость. Итог последней остается под вопросом. И Чимин решает сделать выбор в укор себе, перечеркнув все то время, что потратил ради того, чтобы пересечься с Чонгуком. — Настойчивость. Одно простое слово. Пак поджимает губы, злясь на самого же себя. Черт. Хочется сорвать с себя кожу. Блять. Хочется спать. Хочется отдохнуть. По крайней мере, он пытался, верно? Успокаивай себя этим, Чимин. Может, спасет. — Ок, — Чонгук свободно ведет плечами, и, разумеется, ничего ему не отвечает. Действительно. На что только Пак рассчитывал? В голове начинает нарастать боль. Он не замечает, как Чонгук проходит мимо него, намереваясь свалить отсюда, раз его пребывание со своей пьяной компанией нарушили. А Чимин пока не может заставить себя двинуться. Он был бы не против стать частью заброшенной конструкции моста, слиться с ней на десятилетия. От недосыпа боль в голове возрастет очень быстро, с чем Пак мирится моментально. Не впервые. Скоро наверняка и в груди болеть начнет от тревоги, не покидающей его. Чимин все сильнее устает от пребывания в человеческом теле. Отчего так? Он даже не знает, с чем это связано. С работой точно. А, может, с отношениями?.. — Ты решил здесь остаться? Пак не сразу понимает, что вопрос адресован ему. Он поворачивается на голос Чонгука, который остановился у самых ступенек, — видимо, когда понял, что за ним никто не следует. — Нет? — неуверенно. — Тогда пошли, че встал? — Чон расслабленно (из-за алкоголя точно) спускается вниз, и Чимин легким бегом догоняет его, но не равняется, а спускается за парнем, держась на большом расстоянии. — Куда? — недоумевает Пак. Сил на большее ему не хватает. — Я лично домой, а ты можешь щеголять хоть до самой Северной Кореи. Не замечал Чимин раньше за этим парнем столько сарказма. Дикая природа удивительна. Это алкоголь или он сам по себе не только агрессию источает? Впрочем, наверняка этот сарказм уже является разветвлением агрессии. Недалеко мы ушли. — Если хочешь идти в такое время один, то пожалуйста, — продолжает Чонгук. — Если тебя грохнут и сожрут по дороге, ты окажешь мне услугу, — выкидывает скомканную баночку рядом с переполненной всяким дерьмом мусоркой, когда тащится вниз. — Думаю, я еще в состоянии заметить подозрительную личность. — Нет, не обольщайся — меня однажды пырнула ножом школьница. Больше желания быть участливым не возникало, — делится Чонгук столь пугающей ситуацией как нечто обыденным, и Чимин с удивлением уточняет: — Ты сейчас серьезно? — мало ли, сарказм опять. Чон оборачивается на него. — Да. — Кошмар. И слышится в ответ усмешка Чонгука, которого позабавил искренний шок. В остальное время они молчат. Не ровняются — Чимин продолжает идти чуть позади него. Диалогов не возникает также, и Пак этому только рад, потому что не смог бы поддержать его. А ведь ему еще работать. Что ж, по крайней мере до этого еще несколько часов, а сейчас он просто идет в сторону дома Чонгука, чтобы уже оттуда заказать такси. Чимин рад, что их разговор не окончился очередным срачем, да и Чон ведет себя менее агрессивно, чем раньше, — по меньшей мере, пока у Чимина не возникло чувство, словно ему грозит серьезная опасность, хоть и настороженность никуда не пропадает. Просто алкоголь или начинает вырабатываться привыкание?

***

Чимин окончательно теряется. Перед тем, как закрыть кафе, он решил посмотреть в зеркало в уборной. И практически не узнал в нем себя. У парня и раньше были проблемы с идентификацией, но в этот раз он ужаснулся. Зрачки активно бегали в попытке захватить каждую часть его тела, запомнить, признать, только вышло неудачно. Чимин просто ушел, занялся закрытием, и прямо сейчас не знает, с какими чувствами открывает дверь своего дома, потому что в этом доме живет человек, с которым они так и не поговорили с того самого ужина позавчера. Это же было позавчера? Или нет? Пак не помнит, не понимает, не может удержать столь мелкую информацию в голове, потому что сутки растягиваются, по ощущениям, на недели. Чимин молится, чтобы Юль был в спальне. Чтобы его не было вообще. Потому что на разговор Пак не настроен совершенно — он вырубится на первой же поверхности. Стоит только опереться на что-то, как мозг отключится настолько, что никаких сновидений не будет. Черная пустошь. Она повторяется и повторяется. Нет, может, так было и раньше, просто он не замечал, но понятие времени как такового для него стирается, исчезает в принципе, Чимин будто проживает один и тот же день вот уже на протяжении нескольких лет. Бесконечный удушающий цикл, разорвать который он не может. Наверное, стоит, наконец, все это уже закончить. — Привет. Господи, за что? Раздражение. Сразу же. Молниеносно. Стоит только Чимину услышать голос Квона, как он чувствует, что нечто мерзкое бежит по рукам. Пока еще сдерживаемое, но с гораздо большим трудом — на работе Пак был заперт в невидимую клетку в виде работы, репутации и иных факторов. Он даже мог спокойно вести диалог с Тэхеном, хоть и отвечал на его вопросы очень сжато и коротко, чем, наверное, друга расстроил. Чимин извинится завтра, как только выспится. На нем сказывается бессонная ночь, которая, мать его, ему ничего в итоге не дала… — Привет, — шепотом проговаривает Пак, тихонько захлопывая за собой дверь. В доме как всегда темно — лишь теплый свет со стороны кухни и лестницы. Попытка втиснуться в эту темноту, замаскироваться под нее. — Как день прошел? — Квон начинает издалека. Опирается плечом о косяк. Старается прощупать почву. Чимин едва заметно кивает, не смотря на парня, когда отвечает, разуваясь: — Хорошо, — односложный сухой ответ. Пак не контролирует свой тон. Он просто чертовски устал и хочет спать, но ведь Юль здесь ради разговора? Поймет ли он, если Чимин попросит отложить разговор? Кажется, это может усугубить ситуацию. Пак может даже со стопроцентным попаданием предсказать слова Квона — что-то по типу «и так происходит каждый раз, каждый раз ты устал, каждый раз мы не можем поговорить, каждый раз…» и все повторится вновь. Уже плавали, тонули. Настрой Чимина врезается в ядро Земли, стоит только этому гипотетическому будущему пронестись в голове. Нет, он явно не настроен на разговор, но вслух чуть ли не выблевывает следующее: — Ты как? — Хорошо, — такой же ответ. — Работаем, готовимся к концерту. Хотим с ребятами перед ним сходить поесть, отпраздновать, потому что после концерта мы отдыхаем пару дней, и я буду полностью свободен, — делится Квон, наблюдая за тем, как Чимин небрежно, даже с трудом разувается, одной рукой опираясь о стену. — Почему не после концерта? — на тяжелом выдохе спрашивает Пак, когда ему удается, наконец, скинуть с себя обувь. — Я хотел сходить с тобой, куда ты захочешь. Угостить, посидеть, выпить. Может, сюрприз устроить какой. Чимин выпрямляется, поднимая на парня взгляд. Спокойный (равнодушный) вопрос: — Разве не наоборот должно быть? — Твоя инициатива всегда приветствуется, — на лице Юля мелькает улыбка. Слабая, но в его исполнении даже она всегда кажется большой и яркой. Видимо, Чимин своими словами увел диалог в нужное русло. Может, им и говорить не придется, а он сможет пойти спать? — Буду знать, — кивает Пак, желая пройти на кухню, обойти Квона, но тот ненастойчиво перехватывает его ладонь, задержав парня рядом с собой с напоминанием: — Будешь знать? Я всегда говорил, что ты можешь делать все, что захочешь. Я буду рад любым действиям с твоей стороны, — смотрит Чимину в глаза с мягкостью, намекая, что он только этого и ждет. Пак отвечает на зрительный контакт, кивнув. Скрывается на кухне. Надо поесть. Перекусить хотя бы, потому что за последние несколько часов Чимин не успел ничего схватить на работе. Не хочется, чтобы головная боль пересилила действие обезболивающего и долбанула по нему вновь. Пак моет руки под краном, вытирает полотенцем, после чего хлопает руками по карманам джинсов, но ничего не находит. Черт. В плаще. — У тебя точно все в порядке, Чимин? — Юль наблюдает за передвижениями парня, понимая, что тот какой-то неловко-дерганный. Этот вопрос. Этот гребаный тупой блядский вопрос… — Все замечательно, — выплевывает Пак неожиданно грубо. Настолько, что Квон впадает в замешательство, хмурясь. — На работе что-то? Ты можешь это со мной обсудить, — предлагает себя парню, свою возможность выслушать его. Тот проходит мимо него обратно в прихожую. — Нет, я просто устал и хочу спать, — Чимин роется в карманах плаща, нащупывая упаковку, которую он купил по дороге домой, зайдя в аптеку. — Точно? Это что?.. — Точно, Юль, — с тяжелым вздохом отвечает, показывая, как сильно сейчас чужие вопросы его раздражают, поэтому Пак произносит напрямую, чтобы Юль понял, — сейчас его трогать не надо: — Успокойся и иди спать, все нормально, я просто устал, вымотался, задолбался, — взмах руками. Чимин подходит ко столешнице, чтобы под светом прочитать на ней инструкцию к применению таблеток. Две-три за полчаса или час до сна. Замечательно. Пак открывает столешницу, берет стакан, принимаясь наливать в него воду. — Хорошо, я услышал тебя. Но что за таблетки? — в этом вопросе Квон оказывается настырней. — Седативные, — Чимин выдавливает сразу три. Юль заметно напрягается: — Эм, они… — Слабые, успокойся, — сразу сообщает, чтобы парень не надумал себе ничего. Они настолько слабые, что не помогут ни на процент. Это Чимин готов гарантировать им обоим. — Я-то спокоен. Ты знаешь, что я просто волнуюсь о тебе и все. Не воспринимай все мои слова в штыки. За окном тихонько моросит слабый дождь. — Хорошо, — сухо отвечает Пак, запивая успокоительное водой, и в момент, когда он запрокидывает голову, в нее долбит со всей силы боль от резкого движения. Чимин чуть ли не давится, поперхнувшись лишь слегка, из-за чего начинает кашлять, ощущая жуткую пульсацию в голове. Юль тут же подбегает к нему, прикасаясь к спине. — Эй-эй, все нормально? Подавился? Не надо было так резко, — поглаживает поясницу, и Пака бросает в жар от резкого прикосновения, но не в хорошем смысле. Боль в голове. Будет боль в голове, появится боль в груди наверняка, и мысль об этом окончательно добивает Чимина. Он молчит. Держится. Прикусывает губу до крови, нижние веки дергаются невольно, и Пак задумывается над тем, что ему стоит смыть косметику. Да и помыться тоже. И поесть. Иначе завтра еще хуже будет, но, Боже, как же сейчас на все это насрать. Чимин прикладывает ладони к лицу, давит на глазницы, мысленно выдавливая их и пробираясь к мозгу, будто это сможет помочь ему избавиться от боли, а когда убирает руки от себя, то задевает стоящую на краю столешницы баночку, и та валится, начиная катиться по поверхности. Даже не падает, но с губ все равно срывается протяжное: — Блять. Пульсация в голове сопровождается шумом. — Так, давай ты просто пойдешь сейчас спать, поешь и помоешься завтра утром, это не столь важно сейчас, — Юль с волнением наблюдает за парнем, прекрасно понимая, что у него сейчас просто отвратительное настроение. Ужасное. — Да замолчи ты уже, Господа ради, — гаркает Чимин достаточно громко, взмахнув руками, отчего Квон тут же убирает от его спины ладонь, поняв, что Пак вообще не хочет терпеть его общество. — Иди спать, я сам разберусь, — тише добавляет, кое-как проконтролировав голос. Шлет мысленно к черту перекатывающуюся с бока на бок баночку, направившись в ванную комнату. — Такой ты самостоятельный, конечно. Разберется он, — хмыкает Юль достаточно беззлобно, но Пак читает в его словах недовольство, и это вымораживает. — Я всего лишь предлагаю помощь. Ты всегда от нее отказываешься. В этот момент Чимин может прекрасно понять только одного человека в этом мире — Чон Чонгука. В момент, когда на пике резко возобновившейся головной боли, недосыпа и усталости организм пылает жаром и когда силы находятся лишь на то, чтобы вылиться во вспышке агрессии. — Потому что ты предлагаешь ее не там, где надо! — Чимин резко оборачивается на Квона, и тот отшатывается от неожиданности, услышав крик в свою сторону. Крик. От самого Пака он слышит именно его. — Ты не слушаешь меня! Если я говорю уйти — это значит уйти! Вот это будет отличная помощь, а не твои попытки навязать ее мне! — секунда на то, чтобы набрать воздух в колющую грудь. Еще две на тяжелый зрительный контакт. — Я не отказываюсь от твоей помощи — я говорю оставить меня и идти спать, и это будет лучшее, что ты сейчас можешь сделать. Вот за это я буду благодарен, — и разворачивается, направившись в ванную комнату. Он не может справляться сейчас еще с чужими эмоциями. Дверь уборного помещения чересчур громко для столь тихого места хлопает. Выкручивает кран с водой, умывается, но вовремя замирает, поняв, что еще может пересечься с Юлем. Плевать. Чимин смывает всю тоналку на лице, которая лишь доставляет ему больше дискомфорта, ощущаясь двадцатым слоем кожи, трет ватным диском скулы, глаза, губы, пока в нем не образовывается дыра. Вода горячая, и Пак, обжигаясь ею, умывается до покраснения, пока все не начнет колоть. Не знает, сколько проводит времени за столь уничижительным для него занятием, пока не решает взглянуть на себя в зеркало. Губы раскраснелись, челка намокла, гематома на скуле с полопавшимися красными сосудами — похоже, Чимин не заметил, как начал ее чесать после того, как смыл с нее тональный крем. Паку каждое движение дается с болезнью. Он, по-прежнему с мокрым лицом, снимает с себя майку, кажется, слыша, как швы трещат от небрежного обращения с тканью. Сбрасывает оставшуюся часть одежды, оставляя ее валяться на полу, перешагивает через бортик ванны, задвигает бежево-коричневую штору, включает воду. Бешеные капли воды сразу мочат его голову, ведь лейка для душа находится высоко на держателе. Они с Квоном практически никогда ее не снимают. Содом в голове нарастает, пытаясь перекричать реальные звуки. Чимину надо уняться. Как только тело начинает ощущать что-то сильное, реальное, громкое, то будто бы и головная боль становится тише, — постоянно ему так кажется, постоянно он в это верит, и постоянно, выходя из ванной, идет сразу же за таблеткой. Пак берет с полки гель для душа с лавандой, выдавливая достаточно большое количество, чтобы ею задохнуться. Будто духов ему мало. Его мать бы возненавидела его за это — она терпеть не могла лаванду, а, в частности, парфюмерию с ней. Единожды в их доме появилось мыло с данным цветком в качестве подарка от знакомой на день рождения и с этих самых пор было облюбовано Чимином. Он использовал этот аромат на каждодневной основе в небольших количествах, чтобы люди рядом с ним не задыхались, да и к тому же мешал аромат с еще одним более сладким — лимонным. Происходит весьма приятная комбинация, которая нравится даже тому же привередливому в запахах Тэхену, что Пак считает успехом. Вне работы он предпочитает чистую лаванду. Мысль об этом слегка успокаивает. Терпкий аромат заполняет легкие, нос немного режет от яркости запаха, но Чимину становится так от него хорошо. Он достаточно долго стоит под душем, долго трет мочалкой тело, и понимает, что нужно выходить, только когда веки слипаются. Пак настойчиво трет их, боясь свалиться прямо здесь. Душ затихает. Парень встает на мягкий коврик, вытираясь полотенцем. Слава Богу, это большое зеркало запотело, и он не сможет увидеть себя в нем. Чимин окидывает взглядом помещение, понимая, что пижамы здесь нет — очень часто он оставляет ее здесь с утра, когда засыпает на первом этаже. Если вообще он в пижаме. Зачастую нет. Ладно. Черт с ней. Пак вновь чувствует пульсацию в висках, поэтому даже уличную одежду не в состоянии прибрать, — просто выходит из ванной в одном полотенце, вдруг замерев от шума воды. Резкий поворот головы чреват потемнением в глазах, и парень сощуривается, оглядываясь. Замечает маленькую струйку в раковине. Когда он успел ее включить? А, может, наоборот, не выключил? Это неважно. Чимин закрывает кран, убедившись, что ничего больше не течет, и только тогда выходит в гостиную, сразу же направившись туда, где проводит большую часть времени. Пак роется в аптечке, но обезболивающего в ней не находит. Значит, весь выпил. Ему стоит менять марку — эта уже не действует на него практически. Он много лет страдает от частой боли в голове, но ни одно обследование не показало ему причину. Чимин даже на МРТ ходил — пусто. Как же раздражает. Легче назвать то, что у него не болит. Если не головная боль, то сразу что-то другое, и, может, посерьезней. Пак достает вместо таблеток бутылочку с тремя смешанными настойками — кажется, там пустырник, роза и что-то еще. Стоит, капая в стакан. Он должен считать количество капель, но понимает, что вырубится раньше, — если вообще вырубится с болью в башке. И в итоге психует, открывая крышку и выливая спиртное на глаз. Разбавляет небольшим количеством воды, выпивая залпом, чтобы высокий градус растекся по телу. Чимин убирает аптечку, отходит в сторону, выдвигая один из ящиков, в которых специально сделаны полукруглые вмятины для алкоголя. Достает коньяк, когда-то начатый, вытаскивает небрежно пробку, вновь наполняя только что опустевший стакан где-то на одну треть. Выпивает, сморщившись. Глотка горит. Юль часто зовет его сходить в бар с ним или с его друзьями, выпить, посидеть, поговорить. Только дело в том, что Чимин вполне себе любит пить один. Квон это ненавидит насколько это вообще возможно, потому что в плане алкоголя предпочитает держать Пака под контролем — поэтому-то и зовет с собой. Лучше с ним, чем одному. И Чимин отказывается, и даже если соглашается, то пьет крайне мало. Он в принципе пьет очень мало — пару раз в год, наверное, но есть моменты, когда выпить он просто хочет, а не посидеть ради приличия. Слишком геморно собираться, куда-то идти, затевать мероприятие, чтобы выпить, а так дождь за окном, и он называет эту погоду «под алкоголь». Впрочем, хоть дождь, хоть солнце, хоть радуга — будет алкоголь, будет и погода. Чимин находит в холодильнике сваренный рис. Без ничего. Отлично, ему достаточно. И ест его, чтобы что-то находилось в желудке. Ест, пока за окном накрапывает легкий дождь — слышно, как капли бьются за окном. Ест через силу, ведь голова готова взорваться. Ест, не находясь в этой реальности. Шум не прекращается. Вам когда-нибудь доводилось быть оглушенным чем-то? Или терять сознание? Может, при упадке давления? Звон в ушах, который и звоном толком не назовешь. Какое-то непонятное барахлящее ощущение купола, ваты — они ограничивают способность думать и ориентироваться во внешнем пространстве. Слышишь все через несколько слоев и мерещится, словно зрение начинает утрачивать свою функцию. Омерзительно. Тошнотворно. Чимина спасают только звуки за окном, ведь те создают видимость того, что все реально. Все же Паку необходимо смотреть на себя, говорить с собой, чтобы не терять контакта со своим внутренним «Я». Поэтому нет ничего странного в том, что он делает, когда начинает расспрашивать себя о своем состоянии мысленно, пока ест. После приема пищи он оставляет грязную посуду в раковине, пьет воду, ест какой-то маленький леденец, украденный из полупустой конфетницы, чтобы выплюнуть уже через тридцать секунд. Надо подняться наверх. Надо. Переодеться хотя бы. Если Юль уже спит, то после этого сразу спуститься спать вниз, чтобы не беспокоить его будильником, как оно часто случается. Так что с большим трудом, но Чимин вынуждает себя подняться наверх, получив в ответ лишь ворчание еще не прошедших, покрытых гематомами, колен. Темный коридор второго этажа, открытая дверь в общую спальню и легкий свет со стороны кровати, ведь Юль лежит на боку, роясь в телефоне. Прелестно. Если ты чего-то не хочешь — жизнь непременно заставит. Пак тихонько открывает шкаф, доставая пижамные штаны, и медленно переодевается, зная, что Квон его уже услышал. У Чимина есть выбор: уйти или остаться? Если ему плохо, должен ли он продолжать пытаться что-то сделать с отношениями или стоит перестать тратить свое время? Но разве это не означает сдаться? Но и есть ли смысл истрачивать себя ради любви, которой может и не быть?.. Чимин неспешно шагает к кровати, опускается на вторую половину. Не для того, чтобы лечь спать. Он стоит на четвереньках, матрас под ним прогибается, когда он приближается к отвернутой спине Юля, мягко касаясь его плеча губами. Удерживает это касание, прошептав в чужую теплую кожу: — Прости, — почти не слышно. Идет чуть выше, целуя изгиб ключиц и начала шеи. — Я не хотел на тебе срываться, прости, — еще чуть выше, с легким прикусом кожи, из-за чего губы Юля трогает улыбка — ему становится слегка щекотно. — Ты весь мокрый, — его голос по сравнению с чиминовым громче. Мокрые волосы холодом цепляются за оголенную кожу Квона. — И воняешь своей лавандой, — ворчит в шутку. Он давно к этому запаху привык, можно сказать, смирился. Это неотъемлемая часть Пака. — Угу, — гортанно тянет Чимин, прикрыв веки, когда повторно целует Юля невпопад. Кажется, он извинился. Теперь можно отдо… Квон не резко, но все равно внезапно для максимально заторможенного Пака поворачивается, насколько может, ловя чужие губы своими. Телефон остается гореть на кровати, рука обхватывает затылок Чимина, пролезая в мокрые волосы, и мягко целует. Пак теряется, движения губ вялые и сумасбродные, не понимающие, что от них требуется, веки по-прежнему прикрыты, не в состоянии подняться. Тем не менее как-то отвечать удается до тех пор, пока Юль не переворачивается на спину полностью, выбивая опору из-под рук. Чимин пищит, чуть не свалившись, но вовремя опирается на живот парня, не прекращающего его целовать. Углубляет медленный поцелуй, второй рукой начиная мять прохладное тело Пака, что теряется окончательно. Это не простая дезориентация в пространстве, а радикальное поглощение своими ощущениями: головная боль, шум, тяжесть в груди, алкогольная теплота внутри, слабость в конечностях, сонливость, вялость, неспособность полноценно двигаться, едва различимая среди общего гомона тревога, громкое биение сердца. Чимин не наблюдает себя среди данного беспорядка. — Ты такой холодный, — шепчет Квон в поцелуй, но ответа его фраза не требует, потонувшая в чужом рте. Пак не отвечает словесно. Не может. Не понимает как. Он должен вообще что-то сказать? Судя по тому, как язык касается его собственного в жажде углубить поцелуй, — нет. И Чимин позволяет. Было бы поразительно, если бы, наоборот, не позволил. Что есть сопротивление и что есть силы на него? Его переворачивают на спину. Пак понимает это по головокружению, поплывшему пространству перед собой и резкой боли в голове. Какой же кошмар. Юль настойчивее целует его губы, пальцы проводят по груди. Света больше нет никакого. Экран телефона погас. Чимин не чувствует касаний к себе на физическом уровне, не чувствует почти поцелуев на животе и шее — лишь отдается в мозг легкое царапанье зубами для остроты ощущений. Если Юль не решит его задушить или откусить часть плоти, то Пак вообще в сознание никакое не придет, поэтому он ничего не говорит, когда чувствует поглаживания в районе паха. По крайней мере, сейчас у Чимина нет мыслей. Ни плохих, ни хороших. В нем нет ничего. Хочется спать, но и озвучить он это не может. Пусть Юль делает, что хочет. Хуже Пак все равно себя уже не почувствует — так почему не сделать приятно хотя бы парню? Если его удовлетворит желание касаться Чимина, то ладно. Хоть какое-то извлечение пользы. Квон что-то шепотом произносит (он всегда намеренно понижает свой громкий голос, когда возбужден), кажется, снимает с Пака штаны (и зачем только надевал?), вновь возвращается к нему, на этот раз всем телом прижимаясь, что позволяют ему сделать разведенные в коленях ноги. Чимин чувствует чужой жар, поцелуи, язык где-то на теле и что-то еще по мелочи. Чувствует ли? Обсессия — механическая попытка стянуть расползающееся внутреннее пространство.