«Океан»

Velle non discitur.

Она очень редко, но звонко тявкала. Чимин стоит, смотрит на нее. Всегда маленькую даже в столь далеких детских воспоминаниях — будто и ненастоящая вовсе. Лишь мимолетное наваждение, отблеск, яркое звонкое «нечто». Она сидит посередине морских камней и смотрит на него черными глазами-пуговками, слегка наклонив голову вбок. Коричневато-рыжий кудрявый барашек с миниатюрными ушками, блеском в чернющих больших зрачках и спокойствием. Она всегда была такой тихой и слабой, боялась больших компаний, незнакомых людей и признавала только отца. Мать всегда спрашивала в шутку у Чимина, почему же она привязана к тому, кто проявляет к ней минимум внимания, и добавляла: «Ну, значит, не только люди с выбором ошибаются». Смеялась. Камушки, на которых она сидит, невзрачные, но собачка почему-то сливается вместе с ними, будто приросла к ним. Она всегда была жалкой. Ее звали Маргаритка — ненавязчиво и легкомысленно, а отец постоянно сокращал до Марго, говоря, мол, что собака как ленивая пожилая женщина. Пак смотрит на нее, сидящую в метрах двух от него, без капли ясных эмоций. Что с ней случилось? Воспоминания до странного размыты. Словно в один прекрасный день она просто смешалась со всеми навалившимися событиями, что Чимин даже не заметил, как в доме больше не маячил рыжий барашек и не тявкал, прося еды. Пак совершенно не заметил, что Маргаритка куда-то пропала. Ему, впрочем, и не до нее-то было. И сейчас, смотря на маленькую собачку, к глотке подкрадываются рыдания, но слезы наружу не выходят. Чимин просто стоит и смотрит, не понимая, отчего его сердце готово разорваться на части из-за детских воспоминаний о животном. Пак и двинуться-то с места физически не способен. Лишь стоит и смотрит, как вдруг маленькие блестящие глазки отваливаются от собаки, двумя пуговками падая. Собака чуть мнет лапами камни, опустив голову вниз, будто хочет проследить, что только что упало. Но Чимина волнует сейчас одно. Куда пропала Маргаритка?.. Резкое пробуждение. Лето. Это точно было лето. Шум прибоя до сих пор слышится в голове в виде собственной обманчивой галлюцинации — почему — неизвестно, ведь не помнит никакого моря во сне. Парень лжет себе, хватая знакомый запах и проглатывая его внутрь. Легкие наполняются лишь пустотой. Пылью. Открывает болящие веки, взглядом скользнув по бледному помещению со светлыми стенами. Через прозрачные занавески просвечивается тусклое солнце, видимо, скрытое за тонким слоем облаков. В груди образовывается тяжесть и приходится насильно избавиться от нее, затолкать глубже в себя, дабы защититься от возможных последствий, которые могут принести излишние размышления. Особенно после таких снов. На улице, должно быть, хорошая погода. Тогда почему она вызывает внутри Чимина сильное отторжение? Совершенно никакого желания выбираться на улицу днем. Будь здесь Тэхен, то наверняка бы обрадовался, что дождя нет, но Пак… Ему претит мысль о солнце. Он не готов его принять сейчас. — Уже проснулся? — достаточно бодрый голос Юля не удивляет совершенно. Легкая хрипота, сонливость. Даже сейчас, лежа рядом с ним, только-только проснувшись, Чимин чувствует неподъемную разницу между их состояниями. Пак ему завидует. Хотелось бы ему быть таким же. Тело слегка ноет. Кажется, если Чимин еще дольше пробудет в кровати, то не сможет встать из-за головокружения, но все равно продолжает лежать на спине, намертво приклеившись к матрасу. Слышит стук своего сердца, отдающегося в грудине и висках. Ладно. Главное, что он не чувствует себя плохо еще и физически, а слабость вполне терпима. Может, давление. — Как спалось? — продолжает Юль, переворачиваясь лениво набок. Подпирает ладонью голову, локтем упираясь в подушку, и с улыбкой сверлит Пака, который покрасневшими глазами смотрит в потолок. Ничего не отвечает. — Что-то не так? — хмурится Квон, не понимая, отчего у Чимина такое странное состояние с самого утра. — Я… Сделал что-то не так? — подразумевает сегодняшнюю ночь. Пак, наконец, отмирает, слабо покачав головой. С трудом и тяжестью поднимает свое тело. Садится на край кровати, свесив ноги, и потирает лицо, не ощущая себя выспавшимся. Он спал достаточно крепко, но… Откуда-то внутри неприятный осадок. И Пак не успевает проследить за ходом своих мыслей, отстраненным взглядом смотря куда-то в стену. Прохлада касается его оголенного тела. Что ж, о своем теле ему тем более не стоит думать, иначе сведет себя в могилу. Возможно, это просто банальная ненависть к себе? — Который час? — тихо спрашивает Чимин. Будильника не было. А, точно, он же так и не забрал телефон, да и на чужой ничего не ставил… — Сегодня выходной, Солнце, если ты вдруг боишься, что проспал, — в голосе чувствуется улыбка. Юля либо забавляет потерянность Пака во времени, либо он делает вид, дабы не нагнетать. Какой вариант лучше, Чимин даже не знает. «Солнце». Квон его так называет? Правда? Лжец. Черт. Откуда такое раздражение с самого утра? Стоит быть спокойнее, контролировать себя, держать в узде… Почему Чимин должен постоянно это делать? Отчего в его жизни сложилось так, что он занимается беспрерывным удержанием самого себя в цепях? Каждое утро, каждый день одно и то же. И так будет начинаться каждый его день на протяжении всей оставшейся жизни? С внутренней борьбы с самим собой? Паку больно осознавать данное как факт его дальнейшего существования в этом мире. Будто ему требуется постоянный контроль, разве это правильно? Разве не тяжело? Словно теперь смысл его жизни в каждодневном анализе своего подсознания. И все для того, чтобы оставаться в себе. Оставаться нормальным и не быть обузой для других. Интересно, другие люди… Как часто они задумываются над смыслом? Для чего просыпаются, для чего поднимаются с кровати, кушают, общаются? Есть ли у них определенная цель? Как они оценивают свою обыденность? Живут ли со смыслом или просто действуют на автомате, будто бы считают, что у них еще есть второй шанс? Одна из знакомых как-то заявила об утраченном времени. Она сказала, что ее лучшие годы проходят. А ведь ей на тот момент было всего семнадцать. Слова людей заставляют думать, наблюдать за ними — делать свои выводы, вот только трудно что-то осознать, основываясь на мнении других. Все, что Чимин видит вокруг, — это тупое и бессмысленное проживание своих ле… — Давай сегодня сходим в кино ближе к вечеру? А до этого в кафе посидим. Ты давно не был обычным посетителем, — предлагает Юль, коснувшись пальцами оголенного выпирающего позвоночника Чимина. ...Это то, что рождает близость? Закрытие глаз на общие проблемы и все несостыковки из-за удовлетворения своих желаний? На этом не может все держаться вечно, обиды не проходят, разногласия не испаряются. Квон считает, что совместным времяпрепровождением можно что-то решить? Причем это работает только в одну сторону, ведь на Пака ничего из этого не действует по какой-то причине. Близость не вызывает у него тех эмоций, благодаря которым он может закрыть на что-то глаза, ведь отношения не могут иметь сексуальный фундамент. Секс — дополнение, а не решение. Секс — самая тупая и переменчивая вещь в мире. Она ничего не значит, и доверия у Чимина никакого не вызывает. То, что является пиком физической, еще и по мнению многих, ментальной близости, — переоценено. Ты можешь думать, что после того, как вы открылись друг другу, то связаны на веки вечные, а на следующий день вы разосретесь и расстанетесь. Это ли ваш «пик»? Эрих Фромм как-то заявил, что половой акт между людьми не сможет устранить пропасть между ними — лишь на короткое мгновение. В большинстве случаев мы находим решение экзистенциальной проблемы не там, где нужно. Достижение межличностного слияния это слияние с другим человеком в любви. И это самое сильное стремление человека из всех возможных — основа семьи, общества, рода, расы. Возможно ли это в их с Юлем случае? — Ладно, давай. Чимин соглашается, чтобы избежать дальнейших ссор и проблем, хоть и выходить куда-то ему особо не хочется. Надо поддерживать образ, функционировать, притворяться. Даже с тем неприятным типом легче находиться, потому что рядом с ним даже строить из себя ничего не хочется — Пак особо и не задумывается, что говорит ему. Не надо что-то скрывать, не надо лицемерить, не надо врать — Чонгуку абсолютно насрать на причинно-следственные связи. Чимин тот же еще ублюдок в его глазах, так что какая разница? Возможно, в этом есть своя правда, но сам парень так не считает. Будь он настолько эгоистичным, то не притворялся бы. Ему не хочется заставлять Тэхена и Юля волноваться, поэтому он поддерживает свое состояние как может. Пак достаточно сентиментальный, эмпатичный и отходчивый — ему не хочется быть причиной невзгод людей, этого не заслуживающих. На доброту он должен ответить добротой. И порой он задается вопросом, а точно ли он такой, каким является? В достаточной ли мере он хороший? Хороший ли вообще? — О, моль, — удивленный голос Юля отвлекает. Чимин поворачивает голову вбок, глянув на достаточно крупную бабочку, усевшуюся на край кровати. Коричневая, с бежевыми узорами. Пак неожиданно для себя ощущает какие-то эмоции. Не определенные, а просто «какие-то». Чимин достаточно ловко ловит моль в свои ладони, чувствуя, как перепуганное насекомое начинает трепыхаться и биться об его руки первые секунды две, после чего успокаивается, поняв, что особо вреда ей не причиняют. — Выпустишь ее? Юль внимательно наблюдает за действиями парня, за промелькнувшим на лице интересом. Чимин сидит с каким-то непонятным выражением. Он выглядит опустошенным, но в глазах сверкает капля заинтересованности красивым безобидным существом. Квон пристально смотрит на растрепанного после сна Пака, на его выпирающий позвоночник, редкие родинки на плечах и спине. Замечает синяк под другим глазом, но, возможно, Юлю только кажется, и оставленный ночью засос на шее. Тот превратился в достаточно явный синяк, хоть Квон никогда не оставляет сильных укусов намеренно — просто кожа у Чимина крайне чувствительна. Пак никогда не возражал особо против чего-то подобного. Разве что сказал, что отметины побаливают, поэтому Квон старался их не допускать. Правда, он не помнит, чтобы Чимин негативно о боли отзывался. — Окно открыто, если что, — решает добавить Юль, намекая, что парень может спокойно выпустить моль. Чимина иногда интересовали насекомые. Жуки, например, да бабочки. Они ему даже нравятся — он старался не трогать их, а, наоборот, рассматривал с интересом. Забавно лишь то, что, как бы представители этих насекомых ему ни нравились, Квон никогда не видел, чтобы Чимин расстраивался, ненароком убив кого-то из них. Он прихлопнет жалкое существо, если то станет чересчур раздражающим.

***

— …Как прошла профилактика? Сегодня на нее ходил? Их тишина, разделенная на двоих, наконец прерывается с виду спокойно-равнодушным вопросом. Тэхен за него благодарен. Благодарен тому, что ему делают шаг навстречу, ведь после ссоры Юнги и Чонгука, Ким с ними не контактировал, если не считать разговор по телефону, дабы помочь Чимину. — О, да, все прошло хорошо, — улыбается Тэхен, шагая рядом. Сегодня утром он лежал под капельницей. Профилактика. Кресло как будто посередине всего кабинета стояло, а сзади звуки паровой машины — медицинский стимпанк. Границы тела нарушались металлом, неприятно оттягивающим ощущения в периферию. Сердечный ритм становился непривычно громким. Женщина, проводящая процедуру, держала за руку, спрашивала, как Тэхен себя чувствует, — она очень добрая, и парень уверен, что человечество держится на таких, как она. Рука почти онемела, мышцы как будто вдавились в кожу изнутри. «Все хорошо». Храбрился. Киму всегда говорили, как смело он переносит боль и что он номер один в стойкости. Быть качественным терпилой он может. Его призвание. Каждый раз проживает бытовые страдания на полную, с оттяжкой. Не в угоду мазохизма, познания ради. Или, может, ему нравится быть молодчинкой и умницей. Солнце спрятано за светло-серыми облаками, практически не вылезая наружу. Все затянуто и ни просвета на небе нет. Плотные шторы. Тэхен не любит такую погоду, она его порядком угнетает и лишает хорошего настроения. В меру прохладный ветер шелестит листья, освежает, поэтому парень старается находить плюсы и в серости. Все вокруг светло. Правда светло. Серость светлая настолько, что напоминает белый, ведь облаков грозовых Ким не наблюдает. На западном рынке, как и всегда, достаточно много народу в выходной день. Тэхен созвонился с Юнги и спросил, не хочет ли он пройтись по прилавкам, и тот согласился. Навряд ли из ярого желания — Мин никогда не позволяет другу разгуливать здесь в одиночестве. Ни под каким предлогом. Это весьма опасное занятие, а опасности Юнги подвергать его боится. Это, наверное, не очень правильно, но Тэхен не может сдержать свою внутреннюю радость каждый раз, когда так происходит. Волнение Юнги — его эгоистичная цель, потому что это одна из немногих вещей, способная подарить ему частичку чужих чувств. Мин скуп на проявление вербальных эмоций, которые крайне важно получать Киму, поэтому порой он прибегает к мелким манипуляциям в угоду самому себе. Может же он позволить себе нечто подобное хотя бы иногда? Чтобы почувствовать себя стоящим по-настоящему, утихомирить тревожный стук сердца, закрыть гештальт. Тэхену не хочется делать что-то, способное вызвать у Юнги дискомфорт, но… Киму сложно. Имеет ли он право хоть капельку упростить себе задачу? Какую-то часть своей жизни в целом. — Ты хотел что-то конкретное? — Юнги шагает рядом тучкой. Тэхен знает, что он с ним на рынке надолго не задержится, потому что ему надо через час быть на работе вместе с Чонгуком. Кажется, они вдвоем не разговаривали с той ссоры. Ким о ней не спрашивает, как бы сильно ему ни хотелось и как бы сильно его ни мучила недосказанность. Он знает, что ответа не получит. Легче забыть все, притвориться слепым и глухим, и продолжать, продолжать и продолжать строить из себя идиота. Тэхен всегда так делал. А есть ли у него выбор? Есть, конечно же, но эти выборы его не устраивают. — Да, я хотел зайти в цветочный, — кивает Ким, когда они заворачивают на улицу с овощами и фруктами на прилавках. Запах стоит достаточно свежий и приятный. — Че? — на лице Юнги вырисовывается удивление. — Зачем? — Купить цветок, — Тэхену немного неловко об этом сообщать, потому что… — Он у тебя сдохнет, как и все предыдущие. Вот почему. — Я куплю непривередливый, — они заворачивают в отдел с живыми растениями. Продолговатое помещение завешено и заставлено различными цветами в горшках — от больших до малых, и Тэхену так нравится находиться среди всей этой растительности. Пахнет свежестью. — У тебя был непривередливый кактус, и даже он скукожился и развалился, — хмыкает Юнги, оглядываясь по сторонам. Да уж, чего здесь только нет. И чего Киму так захотелось растение? Ему не хватило всех предыдущих попыток? Впрочем, если он чувствует в этом потребность, то почему бы и нет. — Верь в меня, окей? — просит Тэхен, стрельнув многозначительным взглядом в Мина. Тот отвечает на зрительный контакт, пожав плечами, мол, делай, как знаешь. Юнги уже давно привык, но все равно понять до сих пор не может любовь друга к мелочам. Он любит получать эстетическое наслаждение от предметов, любит создавать вокруг себя благоприятную обстановку, чтобы и ему самому было комфортно, и было комфортно людям вокруг него. И ведь он наслаждается этим. Маленькие отполированные камушки, лежащие у него на столе, — валяются чисто для вида, для визуальной картины, для «натюрморта», рядом с закрытой ароматической свечой с запахом корицы. Подставка для благовоний и в стеклянной вазочке заплетенный букет сухоцветов, название которых Юнги знать не дано, — Тэхен собрал их, когда ездил в поле на велосипеде. На подоконнике стоит нарисованная маслом картина двадцать на двадцать — вроде бы это был пейзаж, если Мину не изменяет память. Стеклянки для каждого сорта чая и кофе, узорчатый традиционный чайник, полароидные фотографии на стене. Все слишком хорошо. Слишком идеальная хаотичность предметов. Слишком комфортно для Юнги. Настолько, что становится дискомфортно. Цветок — лишь дополнение. Приятный взору живой организм. Юнги плетется за Тэхеном, который внимательно рассматривает растения в поисках «того самого», что пронзит его сердце стрелой с первого взгляда. Мину неинтересны растения — он следит за другом. Без какого-то подтекста. Просто так, без анализа. За тем, как тот присматривается к цветам задумчиво, немного выпячивает вперед губы, подобно ребенку. Тэхен постоянно так делает. Юнги это немного раздражало поначалу, но теперь он просто смирился с легким проявлением ребячества, хоть конкретно это качество ему по вкусу не приходится. Все из-за того, какой Ким по натуре, и, как бы Мин ни старался, эта натура не может не вызывать в нем мутный, таящийся внутри, негатив. Потому что Тэхен искренний. Живой, настоящий, любвеобильный, забавный, веселый, общительный, комфортный, добрый, отзывчивый, умный, понимающий… Все это. Оно отталкивает. Юнги противится своему сильному желанию это избегать. Дело не в том, что Мин считает себя недостойным всего этого. Нет. Из-за его жизни сплелось такое восприятие людей. Живя в нескончаемом негативе, начинаешь все сильнее бояться света, а страх, в свою очередь, перетекает в агрессию. Наверное, поэтому они крайне мало разговаривают по-настоящему по душам, ведь Юнги в какой-то момент может легко взбеситься из-за слов Тэхена. Тот думает, что поддерживает, но на деле его поддержка — не тот вид помощи, в котором Мин нуждается. Что он чувствует, когда видит всплески томящегося переживания в глазах Кима? Раздражение. Раздражение от того, что перед ним человек, чья жизнь в сто крат лучше его собственной и… Черт. Они обсуждали эту тему, и ни к чему хорошему не пришли, поэтому Тэхен выбрал самый болезненный для него вариант, но самый лояльный для Юнги — присутствие. Мин не будет делиться происходящим в его жизни во избежание проблем, поэтому Тэхен будет просто рядом. Без вопросов. Без разговоров. И Юнги ему за это благодарен, ведь, какое бы внутреннее отторжение друг бы ни вызывал, все равно в Мине есть то, что может это перекрыть. — Мне, кстати, мама звонила недавно. Пригласила на семейный ужин, потому что сестра хочет познакомить со своим парнем, — вдруг делится Ким, притрагиваясь к листьям какого-то вытянутого маленького деревца. Здесь есть даже бамбук. Юнги хмурится, выражая свое неодобрение. Серьезно? Его мать слишком помешана на семейных узах их родословной. Отвратительно. Для чего Тэхен ей вообще, если не для минимальной пользы? Долго он будет ползать перед ними всеми в попытках угодить и быть признанным? Как ему это еще не надоело? — И ты пойдешь? — Мин надеется, что друг сможет соскрести свое достоинство с пола. — Не знаю пока, — сто процентов да. — Может быть? — неуверенный риторический вопрос и соединение взглядов. — Да, я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — чуть приподнимает губы Тэхен. — Так что еще подумаю. — Ты не обязан менять свое мнение только из-за меня, — жмет плечами Юнги, сунув ладони в карманы своего серого худи. Тэхен смотрит на него. Внимательно, безотрывно. На него, стоящего рядом, спрятанного за капюшоном и кепкой, невзрачного, равнодушного и некрасивого. Невыдающегося. Мин выглядит мешком с картошкой, а Ким в своих светлых штанах, белой вязаной жилетке и просторной рубашке под ней выглядит, как его полная противоположность. Юнги не заботит их контраст. Он просто не понимает, почему Тэхен здесь находится, но, получив однажды ответ в виде «потому что ты мне дорог», перестал терзать себя вопросом и принял как должное. Раз так, то ладно. Раз это его выбор, то хорошо. Значит Мин постарается сделать так, чтобы ничто здесь, в этой помойке, не причинило ему вред. Это единственная задача, которую Юнги преследует и единственное, что он полноценно может дать. — Ага, — сползает с губ Тэхена. — Не обязан, — зачем-то повторяет. Смотрит так внимательно, будто хочет что-то выудить из Юнги, но так же внезапно переключается, сняв подвесное растение с крючка. — Хочу взять его, — протягивает в сторону Мина горшок, показывая эту прелесть. Юнги смотрит на уже довольно разросшийся цветок с пышными листьями на стеблях. Больше напоминает лиану. Похоже, это растение относится к семейству виноградных. — Здорово, бери и пошли, — кивает парень, быстро согласившись с выбором друга. А тот вновь смотрит. Почему он так смотрит? Юнги что-то не так сказал? Или, может, в принципе что-то не так? Взгляд его цепкий, но не в негативном смысле — он ожидает чего-то, будто бы разыскивает ответ, подсказку, малейший намек, и Мину этот взгляд совершенно не нравится. Что-то внутри него сигналит красным, ответный взор просит найти стоп-кран и дернуть его так быстро, как только может, потому что Тэхен своими глазами его передавливает, переворачивает. Юнги догадывается, что значит чужой взгляд, чужие карие радужки. Юнги не тупой, он чувствует. Глаза никогда не лгут — особенно, если это глаза Ким Тэхена. — Чего? — Мин не разрывает их контакт, вскинув коротко брови в вопросе. Сыграем в дурака. — Пойду оплачу, — кидает Тэхен, двинувшись к прилавку, но Юнги кидает ему в спину: — У тебя горшок-то дома есть? А земля, в которую ты пересадишь его? — Да, от прошлых растений у меня много чего осталось, — кивает Ким, двинувшись к продавцу. — О, кстати, — чуть повышает голос, явно обращаясь к Мину. Тот делает пару шагов в его сторону. — Я хочу сегодня сходить в клуб. Миленько. — Завтра на работу, — Юнги не предпринимает попытку отговорить друга, но и без намека не обходится. Вдруг Тэхен кидает небрежней обычного: — Похуй. Встану. Как и все-гда, — растягивает по слогам. — Сколько с меня? — обращается к продавцу, доставая телефон свободной рукой, чтобы сделать перевод. Мин не имеет тенденции подозрительно щуриться — это клеймо на Чонгуке, но сделаем вид, словно именно это Юнги сейчас и сделал. — Ты просто хочешь нажраться. Тэхен читается вслепую. — Хм, — нарочно задумывается Ким, показывая чек на телефоне продавцу. — Да ну, ты что? — улыбается, обернувшись на Юнги. — Хочу позвать Чимина. Так, а это заявление посерьезней. — И думаешь, он согласится? — Мин в этом что-то крепко сомневается. Хотя если посмотреть с другой стороны, то такой вариант вполне возможен. Если уж Чимин надрался на дне рождения, значит, не такой он скряга. — Возможно, очень даже да. В последнее время он будто бы более подавлен. Мне кажется, что он захочет уйти из дома, — предполагает Тэхен, параллельно прислушиваясь к звукам на улице. Кажется, накрапывает дождь. — Проблемы с парнем? — догадывается Юнги. Они не спешат уходить из пустующего магазина, ощутив легкий холод на теле из-за меняющейся погоды. — Скорее всего. Это неплохая возможность его выманить — мы давненько не развлекались. Да, я пользуюсь моментом, но почему бы и нет? — отвечает на мысли Мина. — Все равно никаким способом я ему не помогу. Хочу оторваться, поэтому можешь брать с собой кого хочешь — Чонгук, думаю, захочет прийти, — Тэхен смотрит Юнги в глаза. — Зависит от настроения, — хмыкает Мин в ответ, на что друг показательно закатывает глаза. — Плевать, тогда я ему позвоню сам, если ты не пригласишь, — ворчит специально, и неожиданно Юнги, явно без какой-либо задней мысли, кидает: — Тебе одного меня недостаточно? Тэхен моргает пару раз. Смотрит в эти беспристрастные бессовестные глаза, принадлежащие тому, кому бы язык, по-хорошему, скрутить бантиком, чтоб больше такого не говорил. Киму нельзя такое слышать. Категорически. Его умственная работа замедляется, и стрелка начинает идти в противоположную сторону, унося парня за границы нуля. Зачем Юнги такое говорить? Для чего? Почему он, еб вашу мать, говорит это настолько спокойно и серьезно? Тэхен любит провоцировать, но ненавидит, когда провоцируют его. Когда его провоцирует Юнги. — Чонгук, в отличие от тебя, поактивней, — натягивая на лицо ухмылку, Ким чувствует себя победителем в борьбе с самим собой. — С ним можно потанцевать. А еще его боятся, ведь он выглядит ебнутым. «Он и есть ебнутый», — Юнги хочется теперь тоже закатить глаза, чтоб те вытекли нахер. Тэхен знал, на что давить. — А если у него будет плохое настроение, бояться будешь ты, — Мину охота фыркнуть. Недовольно, недоуменно, глупо, но, разумеется, свои раздраженные позывы он лучше пока придержит у себя. — А вот для этого нужен ты, — улыбка. Ехидная самодовольная улыбка, открытая манипуляция. — Или я просто пойду только с Чонгуком и тогда… — Спасибо, обойдешься, — Юнги качает головой, двинувшись в сторону выхода. Сдается. Отдает приз Ким Тэхену, на голову которого надевается корона, выигранная в схватке не на жизнь, а на смерть. Тэхен крайне сильно собой доволен, вопреки кричащей внутри тела тревоге. Вероятно, она говорит ему что-то, но сердце бьется громче ее голоса, а потому парень решает игнорировать ее заглушенные слова. Ким шагает вслед за другом, который останавливается прямо перед выходом на улицу, смотря, что многие люди разбежались по прилавкам, проходам, чтобы скрыться от начавшегося дождя. Тэхен смотрит, как капли бьют по каменной кладке, представляя, как скоро все здесь будет в больших лужах. Щебенка превратится в грязь, а мокрые камушки будут сверкать. По крыше стекает ручейком вода, стоящие на улице растения уже все промокли до нитки, и лишь некоторые люди шагают по дороге под зонтами. Скоро дождь закончится. Ким выставляет руку с цветком вперед, чтобы тот попал под дождь, и Юнги сразу же реагирует более бурно, чем обычно: — Эй, ты че делаешь? — Поливаю его, — короткий ответ, не требующий дополнительных пояснений. Тэхен просто захотел так сделать и делает, зная, что намочит руку, но Мин, не став задавать пока дополнительных вопросов, касается рукава рубашки парня, закатывая его до локтя, чтобы он не промок до нитки. Убирает ладони обратно в карман. Листья купленного виноградника дергаются под каждым ударом капель, превращаясь в дом для них. Турбулентно. Пространство расползлось и растянулось. Юнги ничего у Тэхена более не спрашивает — молчание с ним неизбежно, оно всегда случается намеренно тогда, когда слова наконец-то оформляются в структуру. Тоскливо и радостно одновременно. Шум дождя стоит в ушах. Так начинается влюбленность. Иррациональность всегда затягивает и стоит принять невозможность контроля. Вот Тэхен в его худи. Делиться одеждой — непонятный акт близости. Кажется, все очевидно, но от этого хочется спрятаться и защититься. Юнги там — Тэхен здесь. Ходит под морозными звездами и спит с книгами. Хочет заглянуть в будущее, но карты ему как будто уже не помогают, и он ищет подсказки в скоплении символов. Судорожно пытается гадать на кубике Рубика — собрать хотя бы одну плоскость. Многоцветный многогранник мелькает в разных местах, при разных обстоятельствах, проявляется в моменты критического напряжения. Он собирается и рассыпается. Бесцельно медитативно собирает клеточки. Орнаменты складываются, а грань — нет. Вправо-вверх-влево-вниз. Не сошлось. Вправо-вверх-влево-вниз. Так начинается влюбленность.

***

… — Все потому, что ты меня заставляешь, — усмехается Юль немного напряженно. Чимин не помнит, к чему эта фраза. Палочки протыкают ровный желток, лежащий посередине риса, окруженного кучками овощей, словно островками. Смотрит в миску с блюдом без ясного выражения лица. Голова пытается вспомнить, как называется фильм, на который они ходили и после которого очутились в кафе. Вроде бы Пак даже и не запоминал, если не знал вообще. Сюжет ему тоже не то чтобы запомнился. В кармане его джинсов лежит маленький билет с названием. — Я никогда никого не заставлял, — отзывается Чимин равнодушно-спокойно, из-за чего Юль стреляет в него взглядом, но с ответом на желанный зрительный контакт не сталкивается. Пак смотрит в миску, следя за тем, как желток растекается по каменной миске. Ныть Чимину — дело запарное и бессмысленное. Юль часто так делал в шутку и получал от Пака снисходительную улыбку вкупе с наигранным: «Ну, чего случилось, малыш, ну, давай я тебя пожалею», с которым обычно относились к ребенку, который ударился обо что-то. Квон слышал это от парня, и желание продолжать спектакль спадало окончательно. Так что да — ныть ему совсем не весело. Антисострадательный и жалобонепробиваемый Пак Чимин иногда кажется ему холодным сугробом изо льда, и никто не умеет лепить из него снежки. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Юль серьезней. Аппетит постепенно начинает пропадать, но, в отличие от него, у Чимина его нет вообще. Он пока так и не притронулся к рису. Пак потаскал только закуски по мелочи и все. Стакан газировки рядом полностью игнорируется. — М-м, не знаю. Апатично-удрученно? — отвечает Чимин честно, несмотря на то, что эти слова могут Квона задеть, ведь парень и так достаточно много времени проводит в этой серой полосе. Их небольшой уютный столик у окна освещается солнечным светом. Оранжевые лучи, предвещающие закат, скользят по еде, придавая ей еще более аппетитный вид. Чимина от этого воротит. Раздражает. Это солнце его удручает, и он не может объяснить причину, почему так, ведь обычно он положительно относится к хорошей погоде. Ну, время от времени — не будет лгать хотя бы на этот раз. Это был август. Самый ужасный месяц в году. — Из-за чего? — да если бы сам Пак знал. Впрочем, может, и знает, но анализировать не хочет. — Тебя угнетает атмосфера вокруг, вероятно? Не нравится кафе?.. — пытается догадаться Юль. Его взгляд — прямой стрелой в Чимина. Взгляд Чимина — плавно вниз. — Да, меня угнетает этот мир, — невозмутимо произносит Пак, в лице абсолютно не меняясь. Молчание за их столиком образовывается незамедлительно, и только после нее Чимин приподнимает голову, взгляд на Юля. Если бы вы только могли видеть его красноречивое выражение… — Шутка, — растягивает губы Пак, пустив глухой смешок. Квон автоматически улыбается в ответ, подуспокоившись. Шутка. Шут-ка. Ш-у-т-к-а. Шутка. Хочется смеяться. И Чимин, не в силах сдержать столь внезапный порыв, понимает, что начинает улыбаться лишь шире, отчего-то посчитав комичным одно тривиальное слово. Но, кажется, это не самое хорошее понятие «веселого». Что-то в его чувствах не так, и Пак это понимает сам, когда тихонько посмеивается. Утыкается лбом в руку, сжимающую палочки, широко растягивает губы. Плечи чуть подрагивают. Боже. «Шутка». — Ты чего? — Юль пребывает в растерянности, не особо понимая, как стоит реагировать на столь неожиданный порыв своего парня. Чимин отмахивается ладонью, покачав головой. — Все в норме. Идиотизм, Господи. — Ладно, как скажешь. Рад видеть твою улыбку, — Квон дарит ему свою, и впрямь ощутив какое-то внутреннее облегчение от того, что впервые за долгое время видит, как Пак искренне улыбается. Хоть ему и кажется, что с этой искренностью что-то не так. Чимин в ответ угукает, принимаясь перемешивать рис с желтком и овощами. Настрой сравнительно приходит в норму и смешным слово теперь не кажется. Хочется свалить. Пак и так провел достаточно много времени с Юлем, можно теперь он испарится? Сам Чимин или же парень — ему неважно. Его вновь начинают мелочи раздражать. Его раздражает, как Квон ест и как подносит палочки ко рту, как смеется, когда роняет обратно в тарелку еду, как что-то спрашивает, как комментирует события во время фильма, как тянется за попкорном, как смеется и как шутит, как касается Пака и на всем этом список не заканчивается — в голове Чимина он пополняется с каждой просранной минутой, и если вам кажется, что дело только в одном лишь Квоне, то вы крупно заблуждаетесь. Чимина раздражает, что приборы на столе были положены официантом криво, что за окном, у которого они сидят, мельтешат туда-сюда люди, что… Хорошо, все же Юль возглавляет список раздражителей. Только вот дело ли в самом Квоне, или же могло бы быть дело и в других людях, с которыми он бы сегодня общался, — неизвестно, ведь ни с кем больше он и не контактировал. Ему и не с кем. У него нет никого, кроме Квон Юля и Ким Тэхена. — Не хочешь после еды немного прогуляться или в парке посидеть на воздухе? — предлагает Квон. Раздражение норовит пробить планку. Успокоительные Чимину не помогают. В голове образовывается вакуум от того, насколько много вещей сегодня действуют на него психологически. Из-за того ли это, что Пак заставляет себя делать то, чего он не хочет? И как тогда найти точки соприкосновения, если у них с Юлем не сходятся желания? А может, стоит поставить вопрос по-другому? Что делать, если у Чимина нет желания в принципе? Любовь. Неизмеримо громкое слово, Паку неподвластное. Он бы никогда не захотел жениться. В пределах страны и не смог бы, ведь девушки его не привлекают от слова совсем, но даже если рассматривать гипотетический вариант, то нет. Отношения сами по себе сложны. Люди сложны. Невозможно долго поддерживать отношения с кем-то без должного старания с обеих сторон, ведь только так люди достигают единения. Отношения с кем-либо, будь то дружба или романтика — это дорога с двусторонним движением. В отношения нужно все время инвестировать, делать вклады, вот только незадачка — ты банкрот без единой воны за спиной. Тяжело ли это? Конечно, тяжело. Чимин глядит на их отношения с Юлем, и с высоты прожитых лет может сказать, что наверняка все можно исправить. Можно пережить, улучшить, переработать — нужна лишь любовь и желание. Будет любовь искренняя, будет и желание. Желания у Чимина настоящего нет. Стоит продать бизнес. Устроиться на незапарную работу, экономить, тратить последние деньги на коммунальные услуги и таблетки, которые пропишет психиатр, плюс походы на терапии. Будет ли у Пака и Юля столько денег? Разумеется, нет. Что в таком случае делать? Продавать дом и снимать какую-нибудь квартирку? Лютый беспробудный бред, не имеющий смысла. Покупать квартиру? Вариант уже получше, но, представляя жизнь с Квоном в одной, даже двухкомнатной и просторной квартире, Чимина начинает тошнить. Пак не любит квартиры — ему по душе частные дома еще с раннего возраста… В общем и целом, проблема их отношений, возможно, вполне решаема. Нужно только желание. Проблема теперь заключается в самом Пак Чимине. «Velle non discitur» — нельзя научиться желать. Для Чимина жениться — значит уменьшить свои права и увеличить обязанности. И отношения с Квоном от этого понятия никак не отличаются, как и со всеми другими, в принципе, тоже. Вибрирующий телефон как нельзя кстати. Пак достает из кармана просторного распахнутого синего кардигана мобильный, глянув на дисплей. Тэхен. Ким Тэхен. Благословенный мальчик-солнышко, чье имя сейчас в глазах Чимина сверкает ярче драгоценных камней. — Да, — принимает трубку Пак, и сразу же слышит громкий яркий голос друга, стоящего где-то на шумной улице, судя по постороннему шуму. «Чимин! Ты занят сегодня? Сейчас? — сразу же интересуется, добавив следом: — Прости, если тебя беспокою…» — Ничего, — отрезает Пак, качнув головой и прикусив нижнюю губу, которая и так жжется, ведь парень постоянно срывает кожицу. — Что-то случилось? — ему не хочется отвечать при Юле фразой «я не занят». Это был бы открытый вид садизма. «Можно и так выразиться, — уклончивый ответ. — Знаю, что ты не любитель бурного веселья и все дела, я и не настаиваю тебя отрываться в твой выходной, но очень хочу, чтобы ты пришел», — голос Тэхена полон непонятной Чимину отчаянной искренности. — Куда? — хмурится Пак. «Туда, куда покажет адрес. Прямо, без утайки — мне хочется выпить. Может, что-то учинить. Или просто потанцевать в клубе. Или еще что-нибудь, я не знаю — я просто чего-то хочу, — Тэхен очевидно путается сам в себе. — Приходи, и я куплю тебе выпить, Чимин». Пак едва сдерживает слабую улыбку. — С каких пор это на меня действует? — Ким прекрасно знает, что выпивкой друга не уговорить, но прямо сейчас Чимина уговаривать и не надо. Хоть и не хочется где-то тусоваться и куда-то ехать, все равно есть то, из-за чего хочется принять просьбу как можно быстрее. Отсутствие Юля и алкоголь. Две основные движущие силы. «Да я без понятия, е-мое, — повышает голос Тэхен. — Я просто не знаю, как тебя уговорить вообще. Ты за просто так из любви ко мне приехать не желаешь, нет?» — парень на грани отчаяния. Интересно, почему он просто не может потусоваться с Юнги и с его дружком? Всегда же так делал, так в чем теперь отличие? Но, знаете, не так уж это Чимина и волнует. — С меня — мое присутствие. С тебя — все остальное, — неоднозначно бросает Пак. «Зашибись, я тебе все пришлю, спасибо, Боже, я люблю тебя», — Тэхен громко чмокает телефон, чтобы Чимину точно прилетела чужая радость в полной мере. Прелестно. Пак сбежит. — Уходишь? — долго Юль не церемонится, догадываясь о сути чужого разговора. — Тэхен попросил ему помочь. Не беспокойся, я уйду только когда мы с тобой поедим, — Чимин натягивает на лицо улыбку и выдумывает историю на ходу, чтобы у Квона было как можно меньше подозрений: — Тэхен сказал, его мать опять проела ему все мозги, — ложь. Но чем больше мелких деталей, тем она правдоподобнее. — Уж вообще не удивлен. Сколько его знаю — главная проблема его жизни кроется только в семейке. Чокнутые, — покачивает головой Юль, беря палочками кимчи. — Так и есть, согласен, — вздыхает Чимин, вынуждая себя притронуться к еде. Он пытается усидеть сразу на двух стульях. Интересно, какой из них треснет под ним первым?

***

Наверное, эта ночь обречена на провал. Чонгук, чуть запыхавшись, наконец доползает до барной стойки, тяжким грузом, словно он несет в своем теле все человеческие грехи, падая на стул. Громкая музыка льется с каждой стороны, и Чона это вполне себе устраивает, ведь он привык, но настроение у него не сказать, что отменное. Не плохое, не хорошее. Нейтральное. Непременно всегда есть возможность перевесить чашу в одну из сторон, и именно по этой причине он предпочитает пить. — Тебе чего? — громко спрашивает бармен, которого Юнги с Чонгуком знают уже как сто лет. Здесь многие друг друга знают — персонал меняется достаточно редко из-за трудностей в работе, а таких, как эти двое, не запомнить крайне сложно. Музыка напоминает чем-то фон-хауз, смешанные с чем-то более электронным — Чон не разбирается, да и не горит желанием. — О, да ты как всегда, — присвистывает парень, обводя пальцем всего Чонгука. — Мне шоты, — отвечает на первый вопрос. — И да, как всегда. Подразумевается его внешний вид. — Какие? — уточняет бармен, на что Чонгук кривится, отмахнувшись: — Да какая к херам разница, давай всего разного, — стряхивает с лица волосы, которые начинают слегка липнуть к потному лбу. В подвальном помещении клуба достаточно душно, да и Тэхен со своими танцами успел его заколебать. Сейчас, когда Чонгук умотал за барную стойку, Ким наверняка либо с кем-то заведет знакомство, либо вытащит с пуфиков и диванов либо Юнги, либо сраного Чимина. Ни с одним из них Чонгук еще не пересекался. Увидеть увидел, но не более того. Оно и к лучшему. Все это дерьмо ему сейчас не нужно совершенно. — Ты сейчас выкатишься отсюда со своим «разным». Давай выбирай что-то одно, — ворчит бармен, не желающий для каждого шота открывать разные бутылки и запариваться. Будь это кто-то, кто не Чонгук, то он бы запарился, но можно и выпендриться. Если у Чона, конечно, нормальное настроение. — Пять шотов чего-то среднего. Мне насрать, чего именно, — сегодня удача на стороне бармена. Чонгук выпил еще до прихода в клуб, поэтому его состояние сейчас такое. Он менее раздражен, чем обычно, несмотря на то, что они с Юнги несколько часов пахали на складе. Они так пока нормально и не говорили. Впрочем, что за бред? Не то чтобы они в принципе умеют нормально говорить. Все ссоры и разногласия стираются со временем, пока острая тема не встанет колом вновь, потому что они оба понимают, что есть вещи, которые одним диалогом не разрешатся. Их никто и не будет решать. Каждая ссора — апогей, срыв, достигнутая точка кипения, после которой следует обнуление. Температура спадает, чтобы постепенно накаляться вновь. Время идет. Чувство такое, что народ только прибывает, отчего в душном зале становится тяжело глотнуть кислород. Громкая музыка вливается в организм, становясь с ним одним целым, и Чонгук уже не обращает на нее никакого внимания. Он в принципе не обращает внимания на мир, пока рядом не становится Юнги, сразу же, без раздумий, схватив один из шотов, приготовленных барменом. Ступенька к налаживанию контакта. Чон поворачивает голову в его сторону, наблюдая за тем, как парень одним глотком проглатывает содержимое, сморщившись. — Это че за бурда? — осматривает уже пустой стаканчик. Стенки горла обжигает одновременно что-то крайне спиртное и одновременно с тем что-то довольно сладкое. Сироп какой-то. — А я ебу? — Чонгук берет другой шот, точно так же заглатывая его в себя без малейших сомнений. Первое чувство — все горит. Второе — дикая секундная слабость в теле, которая так нравится Чону. Она его успокаивает, от нее он кайфует. — Ты все равно это пьешь, — стаканчик с громким стуком опускается на столешницу. Юнги вздергивает брови, поджав губы, и лицо его, переливающееся синими оттенками, выражает некий скептицизм. Чонгук небрежно отталкивает один шот, и тот проезжается по барной стойке в сторону Мина. Немного проливается на поверхность, но кого это волнует, правильно? Чон косится в его сторону достаточно равнодушно, уточнив зачем-то: — Это было «да»? — его грубые, растатуированные, разбитые в мясо пальцы едва заметно подрагивают, когда он обхватывает стаканчик, подняв его в воздух. Ждет. — Это смирение, — бросает Юнги в ответ, пересекаясь взглядом с Чонгуком и не глядя беря алкоголь. — Со мной? — Чон подразумевает смирение друга с тем, что он любит налегать на выпивку при удобных случаях, как, к примеру, сегодня. — С тем, что мы все-таки сопьемся, — Мин поднимает стакан, мол, за твое здоровье и, главное, долгожитие твоей печенки, резко запрокидывая голову, чтобы спирт погрузился внутрь. Чонгук отворачивается, криво, несмотря на боль в разбитых губах, усмехнувшись. — Как счастлив я и рад, что у меня есть ты, — и запивает свои слова алкоголем, чуть сморщившись. Хотелось бы, конечно, чем-то закурить, но таких прелестей бар не предусматривает. Все здесь и не для этого. Атмосфера замылена, заблюрена, контраст внешнего мира понижен, а яркость выкручена на максимум. Если бы не дым, охватывающий каждый метр и клубящийся на свету сине-голубых прожекторов, Чонгук бы чокнулся от цветовой гаммы. Все словно в тумане, и ему это нравится после принятого алкоголя. Некоторые песни кажутся ему отличными, так что он надеется, что Тэхен ловит свой момент кайфа и отрывается. — Где твой подопечный? — интересуется Чон, когда шотов больше не остается. — Повторить? — бармен очень быстрым движением захватывает стаканчики двумя руками, убирая их куда-то. — Лимончелло с текилой давай, — отвечает на этот раз Юнги, выставив шесть пальцев, чтобы обозначить количество. Парень кивает. — Окей. — Ты о Тэхене? — уточняет Мин, обернувшись назад, к толпе, словно указывает на нее. — Где-то среди всего этого дерьма. Он утащил Чимина танцевать, так что я здесь. Никогда бы не поверил, что буду так рад его присутствию, — хмыкает. Видимо, он рад, что Ким вновь не один, поэтому расслабился. — Ты просто скучный старпер, — без зазрения совести бросает Чонгук. Температура тела повышена, поэтому жарко становится вдвойне. С одной стороны ему прельщает мысль вытрахать кого-нибудь в туалете, а с другой здесь настолько душно и отвратно пахнет телами, что желание вырваться на прохладный вечерний воздух еще больше. Куда-нибудь в лес. Сейчас сумерки, ведь солнце село только недавно, поэтому еще недостаточно темно. — Я договорился встретиться с Хосоком здесь. А вот это было крайне неожиданно. Чонгук с реальным удивлением роняет: — Ну, нихуя ж себе, — кривая усмешка. Он не знал, что они настолько неплохо общаются с того дня, как познакомились. Хосок как-то обмолвился об этом, но они больше недели не виделись, поэтому никаких подробностей Чонгук, разумеется, не знал. — Он неплохой малый, — Чон будто бы дает свое добро. — Но это тебе не Тэхен. Его забавляет ситуация. Ведь сам Юнги предложил Хосоку сходить в клуб. Это… Что-то потрясающее, честно говоря, потому что обычно со всеми его отношения дружеско-деловые. Он коммуникабельный и достаточно надежный человек, так что иметь с ним дела очень удобно. Обычно он ни с кем тесно не общается и в клубы никакие не приглашает. Ким Тэхен — исключение. Их знакомство — исключение. Тэхен — человек такой сам по себе — хвостом привязался, и поначалу Юнги это очень сильно раздражало, но с течением времени он сильно привык к мальчишке, которого видел в парне. Это очень неоднозначная, странная и, вероятно, даже нездоровая привычка. Чонгук анализирует, но не судит — ему ли о нездоровости говорить? Так что да — то, что Юнги пригласил Хосока, это странно. И слова Чона относятся к тому, что Хосок, которого он знает уж точно больше Мина, не из той серии людей, которые будут закрывать глаза на какие-то странные подозрительные вещи. Он пропускает мимо себя Чонгука лишь потому, что тот его в свою жизнь и не впускает в принципе, потому что чем дальше, тем хуже. Если Юнги хочет установить с ним какие-то взаимоотношения… — Я, по-твоему, слепой вообще? — выгибает бровь Мин, глянув на Чонгука. Бармен перед ними ставит шесть заказанных коктейлей, и Чон просит счет, пока не забыл. — Ты у врача давно не был — мне-то откуда знать? — жмет плечами Чонгук, сыграв в дурака. Чувствует укол раздражения в груди, который, скорее всего, будет давить из него сарказм, перетекающий в едкость, но пока это еще можно как-то контролировать. — Не я же в дерьме буду… — А кто? Голос. Голос Хосока. Оба парня поворачиваются на него одновременно. Чонгук приподнимает ладонь. — Хай, — и берет коктейль в руки, делая большой глоток. Сладко-едкий лимонный привкус жжет его губы, но Чон терпит, полностью игнорируя эту боль. Не самое дерьмовое ощущение. — Привет. Заблудился? — интересуется Юнги, протянув коктейль парню. Ага. Вот для кого брал. Акт дружелюбия. Какая прелесть. Чонгук усмехается, смотря перед собой, в то время как Мин, наоборот, опирается на барную стойку спиной, глядя на танцпол. — Вообще, да, было достаточно сложно, — признается подошедший парень, широко улыбаясь и блестя своими белоснежными зубками. На нем просторная белая майка с оранжевым принтом и синие джинсы тоже с какими-то черными печатными буквами вместе с рисунками. В его стиле. — Я сначала забрел в какой-то бар, спросил у мужчины, где вообще клуб, тот послал меня, поэтому я решил не издеваться над судьбой и пошел искать сам, — рассказывает быстро Хосок, принимая коктейль. — А тебе нормально? Вы много уже выпили? Чонгук пускает смешок. Саркастичный, конечно же. Немного едкий — не без этого. — Не волнуйся, рядом с такой сиделкой ему пить теперь спокойнее, — Чон подливает в огонь побольше масла, чтоб еще жарче стало, и буквально чувствует, как Юнги буравит его висок своим взглядом. Мог бы — шуруповертом. — Надеюсь, на этот раз все будет получше, — Хосок совершенно спокойно реагирует на подъеб касательно их первой встречи с Юнги, даже поддержав шутку знакомого. — Ну, ребятки, счастья вам, — кидает Чонгук после того, как оплачивает счет за алкоголь. Допивает в один глоток очередной шот, стерпев жжение в глотке, и спрыгивает со стула, пошатнувшись. — Не убейся сегодня, — Юнги глядит на то, как друг выравнивается, но его явно сейчас вдолбит посильнее после того, как он начал двигаться. Что ж. У него выдержка будет чуть лучше, чем у Мина, так что особо переживать, наверное, не стоит. Чонгук, отсалютовав, двигается вдоль барной стойки в сторону уборной. Ему нужна холодная вода. Срочно. Иначе он умрет прямо здесь и сейчас — невыносимая повышенность температуры. Чон одет легко — на нем всего лишь просторные шорты до колен и майка, так какого хрена? Отчего ему кажется, будто сейчас кожа вокруг ребер расплавится к черту? Ужасно. Хочется вылезти из собственного тела как можно скорей, поэтому он толкает исписанную граффити дверь уборной, в которой обычно не особо-то и много людей, и замирает. Тэхен. В глазах чуть двоится от алкоголя и жара, но, походу, это реально Тэхен, который… Эм. Чонгук сощуривается, глядя на парня, который опирается руками на раковину, всхлипнув. Да, вот теперь точно не показалось. Чон в удивлении приподнимает брови, пытается отогнать наваждение, потому что мозг отказывается работать исправно. В этом-то и была суть вечера. Тэхен трет мокрой от воды ладонью губы, смахивает что-то с щек — очевидно, слезы, — и Чонгук выпаливает бездумно: — Ты че ноешь? — озадаченный голос и потерянно-злой вид, потому что парень не привык к таким ситуациям. Что вообще делать, когда человек плачет? Чон не умеет обходиться со взрослыми людьми — разве что с детьми у него получше получается. На ребенка Тэхен не смахивает, хотя что-то подсказывает, что схема наверняка одна и та же в его случае. — Я не ною, — ворчит Ким, кинув быстрый взгляд в сторону, на Чонгука. В помещении стоит темнота, разбавляемая каким-то тусклым желтым светом. В следующую же секунду Тэхен всхлипывает. Включает кран с водой. — Случилось что? — Чон строит догадки. Он до сих пор без понятия, как реагировать, поэтому голос остается таким же недоуменным, а вид — хмурым. — Нет, — качает головой парень. — Ты посрался с Юнги? Чимином? — самые логичные варианты. Только они должны вызывать такую реакцию, но Тэхен вновь отрицает это качанием головы. Набирает воду в руки, наклоняется, умывая лицо. — Дома проблемы? — Нет, — бурчание. — До тебя никто не доебался? — Нет. — Тогда харе ныть, — хмурится Чонгук. Говорит без злости — просто с недоумением. И тогда слышит смешок Тэхена, которому это замечание кажется забавным и ироничным. — Чонгук, — зовет его. Голос надломленный, и это отлично говорит о том, что парень еще далек от того, чтобы успокоиться. — Че? — как же ему, черт возьми, жарко, и он срывается, подойдя к одной из раковин и выкручивая ледяную воду на максимум. — Там Чимин. Остался, — невпопад говорит, и Чонгук тут же улавливает намек. — Я не пойду его искать, — лучше бы Пак потерялся к черту. Тем же лучше для всех — для Чона в частности. Он умывается ледяной водой, ощутив, наконец, как жар немного отступает. Холод идет в большой контраст с температурой тела, поэтому кожу рук начинает покалывать. Ранки сильно щиплет, но благодаря спиртному боль ощущается притупленно. Впрочем, Чонгук не против именно этой боли. — Даже за «пожалуйста»? — Тэхен выдавливает из себя смешок, которым тут же давится из-за сложностей с дыханием. — Даже за отсос, — Чон вытирает руки бумажным полотенцем, скомкав бумажку и выбросив в переполненную мусорку. — Юнги у барной стойки сейчас. Не потеряйся и не расклеивайся давай, — напоследок говорит Чонгук, выходя из уборной. Неприятная ситуация. Но и ничего он с ней не поделает. Они не настолько близки с Тэхеном, чтобы лизать друг другу раны на душе, поэтому его стоит оставить одного. Чон без понятия, чем вызвано его состояние, но он все равно придет в себя рано или поздно. Да и он сам не в самом трезвом состоянии, чтобы разбираться в чужом дерьме. Громкая музыка. Голоса. Смех. Пошлые фразы на ухо. Интимные движения, касания тел. Окончательная потеря здравомыслия. Танцы под безумный ритм, раздевания. И снова смех. Хаос вокруг. Пьяные люди жмутся друг к другу. Чонгуку вновь становится жарко за минуту ровно. Может, в алкоголе что-то было? Чон пробирается сквозь толпу, которой становится еще больше, чем в начале. Толчок, удар локтем в бок. Оборачивается, взглядом провожая парня, который шел мимо, громко смеясь и пытаясь докричаться до друзей. Чон щурит мокрые от пота веки. Поднимает глаза, тормозя. Картинка перед глазами плывет. Звуки смешиваются. Чонгук сжимает веки. Трет их пальцами. Трясущиеся люди продолжают пихаться. Кто-то касается его тела руками, тащит и тянет за ткань майки, будто желая разорвать на части, поэтому Чон без разбору толкает незнакомца руками, быстро раздражаясь. Давление в висках растет, дыхание становится глубже. В ушах звенит. Жарко. Агрессия растет. Чон пихает людей, пробираясь дальше. Омут. Духота — веревка на шее. Голова начинает отвратительно кружиться. Где. Чертов. Выход… И Чонгук мгновенно замирает. Разноцветные огни мелькают в глазах, когда Чимин поднимает лицо. Его кожа блестит. Он хлопает ресницами, щурясь, словно приглядывается, чтобы убедиться, что перед ним Чонгук. В горле внезапно пересыхает. Чон хмурится, но выражение лица слабнет, когда удостоверяется в том, что перед ним Пак Чимин. С бутылкой в руках. Поправка — с пустой бутылкой в руках. Вид парня говорит сам за себя: оголенные предплечья, ведь синий кардиган сполз и держится только на изгибах локтей. Растрепанные волосы. Ни намека на синяки — они замазаны, как и всегда. Взгляд туманный, не осознающий того, что творит пьяный владелец тела. Все без толку. Голова тяжелая, сердце в груди отбивает ритм музыки, мысли давно спутаны. Чимин слегка дезориентирован в пространстве. Его не толкают, но от головокружения парню тяжело ровно стоять на ногах. Пак что-то шепчет губами, смотря Чонгуку в глаза. Тот проглатывает комок в сухом горле. Моргает, наклоняя голову набок. Стоят. Оба пьяные, оба терпят жар в теле, оба не рады друг друга видеть, но алкоголь притупляет их ненависть. У Чимина точно. Он не проявляет какого-то яркого негатива, да и Чонгук не то чтобы тоже. Поэтому они просто стоят. Смотрят. И Чон, абсолютно не раздумывая, говорит: — Давай свалим? — скорее звучит как приказ, нежели предложение. Но на самом деле в этих слова нет ни малейшего скрытого смысла. Чонгуку все равно, согласится Чимин или же нет. Он достаточно легко оставит его здесь, а сам свалит — компания Чону не нужна. Будь Чонгук трезвым, то в принципе проигнорировал бы Пака, но он не трезвый, увы и ах. Он под алкоголем. Ему очень жарко, душно, раздраженно, бесяче. Если он не выберется отсюда, то его доброжелательность к Чимину в следующий же момент превратится в открытую агрессию, но этого не случается, ведь Пак несколько раз кивает, не подавая голоса. Он пьяный в хлам. В бесконечный минус. В ничего. Он просто никакой. Неплохая ситуация, когда Чонгук понимает, что, по сравнению с ним, он вполне себе в своем уме. И мысли в голове перестраивают ход, меняются, смена власти происходит в одно мгновение. Чон осматривается еще раз, убеждаясь, что больше никаких знакомых здесь нет, и хватает Чимина за локоть, потянув за собой. Пак не противится, но и шибкого согласия не проявляет. Бутылка из его рук вываливается на пол, и ему приходится переставлять ноги, шагая вслед за Чонгуком, который ищет выход из этого переполненного помещения. На это у них уходит минуты три. Три минуты для того, чтобы добраться до лестницы, ведущей вверх, на улицу. Через толщу диких звуков, через хватку за руку, через глухие шаги Чимина позади. Приятный прохладно-теплый воздух дарует успокоение на один процент — не больше, не меньше. Чонгук отпускает парня позади себя, и двигается куда-то в сторону, по улице, на что Чимин сощуривается, в свою очередь с места не сдвинувшись: — Эм… — с подозрением пялится в спину Чона, начав массировать пальцами глаза. В них периодически все начинает плыть. Боже. Не отвратительно, конечно, ведь Пака не тошнит на удивление, но все равно подсознательно он упрекает себя за потерю контроля над своим телом и разумом тоже. — Ты куда? — Дышать природой, — односложный ответ. Мозг Чимина терпит провал. — Пошли, — Чонгук оборачивается на парня через плечо. — Чтоб ты меня в подворотне грохнул? — удивительно, что Пак способен выдавить из себя нечто подобное. Он говорит, что думает. Потому как пьян абсолютно полностью. Не возникает мыслей, где Тэхен или Юнги. Не то чтобы даже были мысли, где он сам. — Почти, — абсолютно серьезно заявляет Чонгук. — Харе мяться, пошли уже. Что будешь делать? Вернешься в клуб? — выгибает насмешливо брови, развернувшись к парню всем корпусом. — Да ты там откинешься быстрее, чем я тебя грохну, — усмехается открыто, и взгляд, направленный на Чимина, выражает высокомерную жалость. Непонятно толком почему — возможно, из-за состояния Пака. — Ладно, оставайся здесь, пока, — Чон долго сопли не разводит, и, помахав «дружелюбно» ручкой, разворачивается, шагая обратно. Немного запинается на повороте. Чимин слабо на это усмехается, закатив глаза. Пьяный индюк, Господи. И шагает следом. Не приближается к Чонгуку близко, держится на расстоянии метров пяти вообще, силуэт парня превращается в одну огромную точку, и в глазах Чимина это не человек, а летающая белая майка. Пак без малейшего понятия, куда они идут. Он даже по сторонам не удосуживается смотреть, боясь, что потеряет Чона из поля зрения и тогда заблудится с концами. Чимин не понимает также и зачем за ним идет. Возможно, в глубине души он реально надеется, что его прикончат. А почему нет? Перспектива не самая отвратительная. Тем более Чонгуку не в первый раз. Пак пьян — это он точно осознает и надеется, что болевые ощущения это уменьшит. Не то чтобы хотелось дохнуть от рук этого неприятного типа, но его Чимин хотя бы знает, да и не урод он вроде лицом — всяко лучше перекошенного ублюдка или жирного мужика — будет поприятнее видеть его последним… — Это лес? — затянувшийся мыслительный процесс прерывается в тот момент, когда они выходят на дорогу, но уже без домов. Те просто заканчиваются. В какой-то момент кустов и растительности стало гораздо больше, и лишь редкие, какие-то коробочные дома, наподобие тех, что они проходили на пути к рынку, стали мелькать в поле зрения. Становится прохладнее. — Типа того, — раздается ответ Чонгука, который спокойно продолжает шагать по дороге, превратившейся из асфальтированной в песок и щебенку. Каждый шаг отдается хрустом под ногами. — Скажем, это моя бухая милость — я тебе кое-что покажу, — добавляет парень, продолжая шагать. Они выходят на разветвление нескольких дорог, и Чон шагает по одной из них. Чимин не понимает, почему продолжает идти следом, но точно понимает, что слышит звуки. То ли цикад, то ли сверчков, то ли ночных птиц, то ли все вместе с разной периодичностью. В ногах чувствуется тяжесть, говорящая о том, что то, куда они идут, находится на возвышенности. Иначе говоря, направляются они «в гору». В трезвом состоянии Пак бы не пошел. Даже и не задумался бы о таком, но сейчас есть то, что толкает его вперед и вынуждает насильно двигаться. Тупость и любопытство. Мысль о смерти немного отступает. Чонгук вдруг сворачивает с тропинки на еще одну. И вот эта дорожка уже не нравится Чимину. — Какого… — Блять, завали ебало и не раздражай меня своими мыслями. Ты слишком громко думаешь, — срывается Чонгук, смекнув, что сейчас вновь услышит недоумение. Это начинает раздражать. — Ты либо иди до конца, либо разворачивайся и проваливай, — ладно, алкоголь его спасает не до конца. Надо было просто остаться в клубе и выебать кого-нибудь, а не… — Прекрати срываться на меня, придурок, — острым уколом в спину. Блять. Чонгук убьет его. Понимает, что злость сейчас не к месту и это справедливый ответ на его слова, но злоба от этого развивается в нем не слабее. Чон усмехается, достаточно больно дернув зубами рану на губе, чтобы боль смогла как-то заглушить ощущения, и просто идет дальше. Узкая тропинка обросла кустами. Они идут в лес. В прямом смысле. Чимин это понимает сразу, но успокаивает лишь само наличие тропинки. То есть это не просто глушь, а конкретное место, дорога к которому уже кем-то точно протоптана. Наверное, так. Пак надеется, что еще не утерял способность выстраивать логические цепочки. — Здесь часто ходят? — вырывается вопрос из Чимина в конечном итоге. Становится поспокойнее, но, знаете, — не то чтобы в состоянии омута Пак был способен на сильное волнение. Природную тишину обитателей перебивают тихие шаги двоих парней. — Не, не особо. Мало кто об этом месте знает, — о, значит, они и правда имеют конечную цель. — Здесь не живут те, кому в кайф мотаться по лесам. Но здесь можно зайти и глубже — лес-то большой. Заблудиться без компаса можно, — рассказывает Чонгук, перешагивая через старое поваленное на тропинке бревно. Еще не до конца стемнело, поэтому сумерки помогают ориентироваться. Лиственные деревья потихоньку сменяются хвойными. — И часто ты здесь? — Чимин пытается формировать предложения. Начинает осматриваться. Повороты головы по-прежнему отдаются головокружением и помутнением в глазах. Заторможенность тела и сознания. Деградация. — Вполне. Если не лень. Хвойный сосновый лес. Чимин чувствует, как по одной стороне тела вьются растения — слева от тропинки, по которой они шагают, уже начинается более крутая возвышенность, ведущая вверх, к холму. Растущие на ней кусты и маленькие елочки царапают открытые участки кожи, пока в какой-то момент не цепляются за кардиган, основательно забрав в свои цепи. Чимин спотыкается, чертыхнувшись, но вовремя удерживает равновесие, покосившись вбок, к высоким кустам, — выше их с Чонгуком на головы так две, поверьте. — Боже… — кряхтит Пак, остановившись. Дергает небрежно ткань кардигана, совершенно не заботясь о его состоянии, — ему главное отцепиться от игл и мелких веточек. Чонгук оборачивается назад, взглянув на то, с чем там копошится Чимин. Выглядит комично, конечно. Чон молча, расслабленно стоит, спрятав ладони в карманах шорт, и глядит на то, с каким хмурым выражением лица пьяный Пак, директор собственного кафе, борется с растениями. Чонгук не спешит ему помогать, да и парень отлично справляется, когда, психанув, просто резко дергает ткань, оторвав ее от природных мотивов с остатками. Синеватая шерсть остается на веточках, а на самой одежде теперь торчит небрежно, но Чимину все равно, похоже. Чон отворачивается, продолжив шагать дальше, и с неприязнью осознает, что, несмотря на то, что в лесу гораздо прохладнее, ему не становится лучше. Ему по-прежнему чертовски жарко. Это ненормально. Да, в моменты, когда ветер проходится по оголенным участкам кожи, становится легче, но в следующий же момент кожа вновь плавится. Ужасно. — А ты упрямый, — вдруг решает сказать Чонгук. Не знает зачем. Просто так. — Наверное? — Чимин звучит вопросительно, ведь не понимает, к чему это. Чон тоже особо не понимает — просто это слово всплыло у него в голове, когда Пак «дрался» с кустом, а потом соединилась с его работой в кафе. Чимин наверняка должен быть упрямым. Так что Чонгук без зазрения совести говорит следующее: — В сексе ты такой же упрямый? — интересно, как Пак среагирует? Такой выглаженный и профессиональный человек либо должен быть законченным извращенцем, либо максимально скучным. — Я мягкий, — спокойно отвечает Чимин, не смутившись. О, это явно из-за алкоголя. Забавно. Интересно, где его лимит заканчивается? — Ты? — Чонгук пускает смешок, отодвинув от себя спадающую еловую ветку, чтобы пройти. Не придерживает — пусть Чимин сам отодвигает ее. — Любишь нежно? Эта тема поднимает Чону настроение. — Наверное, — а вот Пак все же чувствует странный укол в груди, не понимая, как они пришли к этой теме. Чимин не помнит их разговор минуту назад. — Секс не бывает нежным. Довольно сильное заявление. Пак закатывает глаза, проворчав: — Да что ты говоришь? — Ты звучишь как мать, — кривится Чонгук. — Отвратительно, — ассоциация уже проходит в голове, но парень все равно возвращается к прежней теме: — Секс априори не может быть нежным — все в итоге в долбежку перетекает. Здесь-то Чимин и тормозит. Не физически — мысленно. Он не привык к таким открытым высказываниям. Не то чтобы он вообще много с кем про секс разговаривал в последние… Пару лет. Разве что Юль поднимал эту тему, но она быстро поникала, когда Пак соглашался или отрицал все. Обычно это выглядело как «тебе нормально, если я буду делать так-то и так-то?» и ответ Чимина обычно был статичным «да». Ему казалось, вопросы Квона даже глупые, ведь он спрашивал базовые вещи, но забота была приятной. Наверное, он создает впечатление закрытого в себе человека. Неудивительно — Юль же не в курсе, как Чимин однажды в университетские годы дрочил своему парню на лекции. На лекции, на которую обычно мало кто ходит, но потому-то они ему и нравились. Пак открыт во многих отношениях. Любое сексуальное извращение извращением для него не является — он вполне себе спокойно соглашался на мелкие эксперименты, так что это Квон скорее более закрытый, чем Чимин. — Не всегда, — поздновато отвечает Пак, на что получает насмешливое: — Ты хоть раз кончал? «Да было такое — представь себе». В реальности же Чимин открыто фыркает. — Откуда все эти вопросы? — взялось же это не просто так. Или у Чонгука таким странным образом выстраиваются ассоциации? Просто из-за слова «упрямый»? — Я пьян, — поясняет Чон как нечто очевидное, имея в виду то, что, будучи пьяным, он может нести бред и провоцировать на более пошлые темы. Это интересно, так почему бы и нет? — И что? — а вот Чимин пояснений не понимает, и приходит очередь Чонгука закатывать глаза до соседней галактики. — Какой же ты чопорный. Просто пиздец. — Пиздец? — Пак делает вид, что ослышался. — Настоящий пиздец это когда кассу закрываешь и по терминалу денег не хватает, — в такие моменты Чимину застрелиться хочется больше всего. Чонгук посмеивается с того, насколько оскорбленно звучит парень, и они идут дальше. Если бы не алкоголь, их бы здесь не было. Оставшийся путь они не разговаривают. Они заходят все дальше и дальше, становится в разы прохладней, и потихоньку, с каждым новым движением стрелка часов бежит дальше, унося остатки солнца за горизонт. Вскоре сумрак сменится еще не кромешной, но темнотой. Чимину здесь нравится. С деревьев доносится постукивание, какие-то неразборчивые звуки. Ветки ломаются — так только кажется, а, может, действительно кто-то по ним прыгает. Будь сейчас день, в висок бы непременно врезалась бы раздраженная оса. Взгляд затуманен, но вот чувства и ощущения усилены. Пак будто видит все вокруг округлым, поверхностным, таким, какое оно есть. Он все слишком хорошо ощущает внутри себя. На языке горчит от алкоголя, но легкие наполняются запахом хвои, и, Боже мой, как же это нравится. Да, может, это опасно — идти куда-то с этим типом, но Чимин хотя бы может сбежать туда, где никто его не найдет, где он может скрыться, спрятаться, срастись с землей, стать частью природных массивов. Пак был бы рад врасти в дерево, будь это возможным. — Там дальше хижина старика, — говорит Чонгук, и Чимин запоздало понимает, что это его голос. Они сворачивают с тропинки, и с первым шагом Пак слышит, как хрустят сухие ветки под его ногами, а со вторым нога мягко опускается на что-то нежное — мох становится подушкой для ходьбы на несколько секунд. — Он отшельник? — Пак не перестает осматриваться. Ходить тяжело из-за того, что он не видит, что под ногами. Сумрачный бирюзово-серый свет мешает все вокруг в одно сплошное пятно. Чимин — существо в этом пространстве. — Типа того. У него там целый сарай есть, курицы живут даже, — шаги Чонгука, в отличие от его собственных, уверенные. Его майка ведет за собой. Белое яркое пятно. Чон избавляется от препятствий на пути, они перешагивают через поваленный старый ствол дерева, и Чимин делает это не без усилий — разумеется, он спотыкается. Чонгук сразу же оборачивается на него, проследив за тем, как Пак, опираясь рукой на влажную кору дерева, принимает более стойкое положение. Чимин бросает на него взгляд исподлобья, уронив: — Что? — глаза его неосознанные — в них переплетающиеся туманы ткут серые густые облака, за которыми сути не разглядишь. «Почему ты идешь за мной?» — Ниче, — Чонгук разворачивается и шагает дальше. Чимин наступает на лишайник. Туман делает воздух влажным, покрывая траву под ногами росой. Пак слепнет от пелены приближающейся ночи, но Чонгук продолжает вести его через высокие сосновые деревья, редкие елочки, кустарники, живой мир под ногами. Здесь не ловит связь. Никто до них не достучится. Они испаряются подобно влаге в свежем воздухе средь поющих холмов. Шаги Чона становятся мягче, слабее, а вскоре обе ноги застывают на одном месте, и Чимин осторожно, насколько позволяет его организм, приближается, ровняясь с парнем. — Ох-ре-неть… — зажигаются две звезды на Земле, обе из которых в микроскопическом виде кристаллизуются в глазах. Пак уверен — ночью, как только последний отголосок серости сгинет, здесь зажгутся миллиарды белоснежных свечей. Чимин не проявляет ярких эмоций — все читается на его лице вполне отчетливо. Перед ним расстилается маленький океан — коробочный, миниатюрный — его макет. Небольшое озеро начинается от их обрыва и уходит куда-то чуть вбок, обрамленное повсюду деревьями. Водоем не имеет берега. Он будто впадина. Его берега — небольшие участки зарослей, песка, упирающиеся в обрывы. Чимин ступает почти к самому краю, опустив взгляд вниз, и в глазах тотчас раздваивается. Под собой он видит кристально чистую воду — четыре метра — и он прямо в ней. Голову чуть выше приподнять, взглянуть вперед — туман густо клубится над озером. Тишина. Болезненно бьющееся сердце, которое буравит грудную клетку и не может найти спокойствие, но в этом чувстве Чимин это успокоение и находит. Оно такое, как тогда, когда он смотрел на поле на работе Чонгука. Смотрел, смотрел и смотрел. Смотрел бы вечность, застрял во времени, повис бы в нем, разрубил пространство. Это и есть то самое чувство, которое он ищет всю жизнь, сколько себя помнит. Потому что внезапно мир погрузился в тишину и лишил голоса. Бессмертные мгновения. Они ли это? Перед тем, как зажечь сигарету, Чонгук, неспешно доставая пачку из кармана шорт, ловит инородный для этой местности запах. Чон не знаток всяких ароматов, но есть базовые вещи, которые он очень хорошо ощущает, и этот среди них. Он мелькал и раньше какой-то ненавязчивой короткой вспышкой, которой Чонгук не мог найти объяснение. Теперь находит. Лаванда. Он чувствовал лаванду от Чимина. Только сейчас, пребывая там, где хвойные ноты раскрывают это растение, до Чона наконец доходит. Никогда еще Чонгук не чувствовал ее настолько сильно — он даже не понимает, откуда вообще знает, как пахнет чистая лаванда, но сейчас, стоя чуть позади Пака, ему кажется, будто пребывал в объятиях этого запаха с самого рождения. Крайне редко можно найти аромат данного цветка в максимально чистом его проявлении, ведь обычно он смешивается с иными сладкими, или, наоборот, терпкими маслами, потому как лаванда сама по себе тяжелая. Она пахнет мылом. Мылом, чем-то, что режет нос, пропитывает травянистостью, но еще быстрее вызывает сильную тошноту и желание съежиться. От Чимина пахнет чистой терпкой лавандой. Не сладкой, а той, что пробуждает тошнотворные рефлексы, той, которую добавляют в мужской парфюм, той, которая своим запахом очищает твое тело вместе со внутренними органами. Той, от которой Чонгука тошнит. Кремневое колесико зажигалки резко крутится, и рыжий огонек вспыхивает перед лицом Чонгука. Подносит его к кончику сигареты, зажатой между губами. Затяжка никотина в легкие и горький дым, выходящий из его рта, оскверняет цветок и втаптывает в грязь свежесть леса. Чон бросает взгляд на Чимина, который смотрит. Смотрит, поглощает, обворовывает. Ему явно нравится то, что он видит. Что ж. Славно. Чонгук выдыхает дым в воздух, ощущает жар в своих руках — в каждом кончике пальцев жжется теплота. Хочется от этого избавиться. — Сюда часто ходят? — интересуется Пак спустя долгие минуты молчания между ними. В глазах Чона щурятся вопросы. Неужели Чимин настолько пьян? Сейчас, может, ему и полегче, но что должно быть в голове, чтобы пойти с Чонгуком в лес? Он желает сдохнуть или просто тупой? Не понимает. Совершенно. Пак чувствует к нему негатив, разве нет? Между прочим, на его глазах Чонгук человека грохнул. Чимину это ни о чем не говорит? Какого, спрашивается, хуя он тогда с Чоном вообще какие-то любезные беседы ведет? — Не особо. Отшельник рыбачит только, скорее всего, — отвечает Чон на выдохе. Он держится только на алкоголе, и в его интересах уйти отсюда до того момента, как он начнет трезветь. Чимин явно гораздо, гораздо пьянее него. Это прослеживается в одном его виде. Будь он в адеквате, то с Чонгуком бы никуда не пошел, еще бы и обосрал вдобавок с каменным лицом, на котором в рамочке висит, улыбаясь фальшиво, усталость. Пак Чимин будто неживой, но когда он пьян, то его поведение меняется в сторону большего проявления эмоций. Завтра наверняка он отругает себя за произошедшее. Если доживет вообще. Чон видит перед собой проблему. — Эй, ты, — зовет его Чонгук, когда до фитиля остается пару затяжек. — Ебанем вниз? Чимин моргает. Анализ проходит медленно. Хмурится. Загрузка завершается. Пак поворачивает голову к Чонгуку, выдавив короткое: — Чего? Его волосы растрепаны и пушатся от свежести и прохлады. Прямые невесомые пряди спадают на лицо, прикрывая налитые тяжестью глаза. Губы обкусаны. Чонгук внимательно смотрит на него, повторив: — Погнали вниз прыгнем. Он не шутит. — Ты больной совсем? — рот Чимина приоткрывается, веки дергаются в подобие недоумения. — Если ты боишься разбиться, то там глубоко. Ни об какие бревна и скалы ты не проткнешься. Иначе бы я здесь не стоял, — уверяет Чонгук, и не врет, ведь он и правда не раз отсюда прыгал. — Вылезать только тяжело. Надо доплыть до туда и там уже подняться, — парень совершенно невозмутимо указывает рукой с сигаретой в сторону обрыва чуть дальше, потому что там он не настолько крутой и вполне себе можно подняться. — Я не собираюсь, черт побери… — Я расскажу тебе о той ситуации на вокзале. Чимин моментально затыкается. Чонгук усмехается из-за этого, качнув головой. Реально? Паку настолько нужно это знать, что даже бухим он готов подумать над тем, прыгать или нет? Потрясающе. Значит, не настолько он боится отсюда прыгать — скорее просто считает эту идею абсурдной. Возможно, так и есть. Но ломать эти устои кажется Чонгуку приятным, поэтому он, зажав догорающую сигарету меж зубов, делает один большой шаг к Чимину, а тот, наоборот, корпусом отодвигается назад. Чон резко хватается за его кардиган, принимаясь стягивать его с парня. — Эй, какого… — Пак хмурится, выражая сопротивление, и оно достаточно явное, потому что, хоть парень и позволяет избавить его от шерстяной ткани, но когда Чонгук намеренно тянется к его карманам, Чимин грубо отталкивает его, гаркнув: — Руки убрал свои! Чон примерно этого и ждал, поэтому напыщенно жмет плечами, протянув: — Как хочешь. Пак открыто игнорирует его. В голове нет мыслей. Это приятно, и по этому Чимин скучал, но глядя на поверхность воды, сомнения все равно закрадываются. Вроде все и в порядке, а что-то кажется ему не так, но Чимин не способен разобрать, с чем это связано. С Чонгуком, лесом, озером, временем суток, им самим, всей этой ситуацией? Не понимает, не знает, не может понять. Размышления даются тяжело. Если он окажется в воде, то ему станет полегче? Должно. Это должно помочь ему протрезветь, чтобы он смог более качественно оценить всю эту ситуацию в целом. Потому что что-то не так. Кардиган падает на небольшой куст. Чимин приближается к обрыву, доставая из кармана телефон и кошелек с некоторыми сомнениями, которые закрадываются ему в голову. В голову. Не в сердце. Сердце не чувствует ничего странного, сердцу все равно на происходящее, сердце не бьется от тревоги. Оно просто бьется. Громко, немного ускоренно. Пак кладет вещи на землю. Что он должен сделать следующим? Раздеться? Он не собирается раздеваться. Ни за что. Уж лучше… Что-то не так. Откуда это ощущение? Думай, Чимин. Сложно, но подумай. Перед тобой глубокий водоем, тьма на дне которого норовит покрыть гнилью твои конечности, к ней приблизившиеся, а позади тебя человек. Чонгук. Мужчина. Кто-то, кто… Убийца. Вот что не так. Резкий толчок обеими ладонями в лопатки не позволяет опомниться. Чимин от неожиданности громко вскрикивает, но удержать равновесие уже становится невозможным, и Пак тут же валится корпусом вперед, слетая с обрыва. Страх в секунду парализует его, но следующая сопровождается лишь ощущениями, перебивающими все остальное. Холодная вода первым делом бьет по голове. Липкая свежесть обволакивает все тело, и, раскрывая глаза, понимаешь, что полностью теряешься в подводном пространстве. Есть лишь чернота. Чимин задерживает дыхание. Мертвая шелковая гладь. Повороты головы. Тело перевернуто вверх тормашками, его выворачивает в разные стороны, и Чон был прав — здесь нет дна. Возможность коснуться иловой поверхности утеряна. Лишь тогда, когда воздуха начинает не хватать, жжение в носу от залившейся туда влаги усиливается, Пак наконец выныривает наружу. Громкий отчаянный вдох. Воздух тут же облепляет все его лицо, на котором застывает шок, взбитый с потерянностью. Головокружение очевидно. — О, Господи, — шепчет Чимин, удерживая тело в воде. Тратит на это все свои силы, ведь ему крайне трудно это сделать. Дна нет. Обстоятельства вынуждают его плавать. Не тонуть по крайней мере. Сухость в глазах от попадания в них воды терпима, но вот видеть становится труднее. Пак поднимает взгляд к обрыву, никого на нем не замечая, и лишь рябь воды, всплеск неподалеку дают ему ответ. Чимин резко поворачивает голову вбок, заметив убирающего мокрые волосы назад Чонгука, ведь они закрывают ему обзор. Пак не понимает, с какими чувствами на него смотрит. Не с негативными. Не с позитивными. Он должен злиться — это было бы правильно, но он не злится. Чон тоже прыгнул. Как два придурка они бултыхаются в воде, полностью одетые. Какой же идиотизм. Какая же свобода. Это поразительно. На секунду Чимин ощущает что-то необъяснимое, дикую ассоциацию с чем-то, что он никогда не определит и не вспомнит. Он знает, с чем эта ассоциация, но при этом и не имеет ни малейшего понятия. Как дежавю. Сознание человека настолько всепоглощающая и невозможная вещь, и столько процессов, неизвестных нам, происходят, которые мы не можем определить. Чимин просто чувствует. Невозможно узнать, что это, но главное — это есть. — Ты там не сдох? — спрашивает Чонгук, отплывая дальше от берега. Прямо сейчас в нем нет ничего злого. Есть лишь долгожданный холод против жара. — Ты чертов мудак, — абсолютная прямолинейность. Чимин тяжело дышит, крутится на одном месте, следит за тем, как парень, руша своими телодвижениями гармонию подводного мира, плывет к середине. — Ты ебаный меланхолик, — припечатывает в ответ Чонгук, плывя спиной вперед и взглядом следя за Чимином, волосы которого облепили все лицо. Они всего лишь две бултыхающиеся рыбешки в озере. Где-то вдали, у другого берега, квакают лягушки в камышах. Ночь затмевает все, лишая зрения, возможности видеть. Становится сложнее различать силуэты. Чимин чувствует слабость в ногах и руках, но все равно двигает ими, удерживая себя на поверхности воды, отплывая совсем немного дальше, чтобы не потерять из вида Чонгука, который внезапно начинает плыть кролем, ускользая все дальше, к середине. Их обрыв находится ближе к закруглению озера, поэтому, получается, Чон плывет влево от него, в самую гущу, туда, где вместо дна впадина с проплывающими мимо нее щуками и мальками. Они тревожат ночной сон живых существ. А Чимин просто наблюдает. Чонгук резко ныряет в толщу черноты, исчезает на секунд пятнадцать, чтобы вынырнуть почти на самой середине этого небольшого озера. И движения исчезают. Чон, кажется, ложится на спину, устремляя взгляд к черно-синему небу. Здорово, наверное, лежать посреди леса, в глуши, в свободе от человеческого слова и смотреть на небо. Чимин этого не сможет прочувствовать — у него сил не хватит на такой заплыв. Его мутному организму тяжело даже близ берега находиться. У Пака никакого доверия к себе. Кажется, будто в любой момент его накроет дичайшая паника и он начнет задыхаться, тонуть, ноги затянет глубже, и чем больше мыслей закрадывается в голову, тем хуже становится. Чимин нервно облизывает губы, концентрируется на своих ощущениях. Все хорошо, это просто озеро. В нем нет ничего страшного. Всего лишь вода, но Пак каждой клеточкой тела ощущает, как влага касается и касается его, одежда парит, точно в воздухе, и дышать становится труднее. Чимин поднимает глаза к небу. Небо смотрит на него в ответ молчаливым вопросом. Звон в ушах нарастает. — Трезвеешь? — Чонгук плавно подплывает на спине, одним мягким движением приняв вертикальное положение. Его мокрые волосы чуть завиваются от влаги, и Пак впервые видит его лицо настолько чисто, без единой помехи, когда Чон пятерней зачесывает волосы назад, открывая лоб. — Понемногу, — Чимин плохо себя слышит. Его путаный взгляд направлен сквозь Чонгука. Побитого, обколотого, с гематомами, разбитой губой, виском… Чон обеими руками касается лица, смахивая влагу с глаз. Костяшки все разбиты, вены вздуты от перенапряжения. Набитый смайлик с крестиками виден очень плохо в темноте, но глаза его цепляют. В ушах шаг за шагом образовывается вакуум, и Чимину кажется, что в уши ему залилась вода, вот только он не нырял. Откуда… — Оно и видно, — рябь проходится по воде, когда Чонгук подплывает поближе. — Сразу на себя становишься похож. И вот здесь Чимин точно находит, чем парировать: — Будто ты знаешь, какой я, — губы сжимаются до бледноты. Становится холоднее. Слабость в руках усиливается — отчасти из-за алкоголя, но сейчас пониженная температура играет свою роль. — Че? — Чонгук сводит брови, скользнув языком по губам. — Ты никакой. Что?.. Чимин нервно моргает. Сглатывает, но давит булыжником в глотке. Дышать становится тяжелее. Еще раз моргает. Зрачки соскальзывают вбок, потом обратно, губы двигаются. Шепот, сравнимый с криком: — Прости? — Да я вроде четко выражаюсь, — Чонгук в данный момент не преследует цель Чимина обосрать с головы до ног. Он говорит как есть. — Я услышал тебя, — тон приобретает жесткие, суховатые ноты. Значит, Пак никакой. Часто он задумывался о том, каким человеком является в глазах других, тех, кто не знаком с ним близко или же близко — без разницы. Какое впечатление о нем? Вот такое? Пустота? Безликость? Знаете, что это значит? То, что Чимин не представляет из себя того, кто бы хоть чем-то цеплял. Но ведь разве такое может быть? Пустые люди имеют в своих глазах пустоту. За Паком и правда ничего не стоит? Ничего, кроме посредственности? За ними всеми что-то есть — за Тэхеном, за Юлем, за Юнги и даже за тем же Чонгуком — четкий образ человека со своим мировоззрением, паттерном поведения, устоями, мнениями, словами, формой речи. Видят ли эти люди что-то подобное в Чимине? Или только Чонгук так считает? Не хотелось бы, конечно, прислушиваться к словам такого придурка, как он, но почему тогда дышать становится тяжелее? — Не воспринимай лично. Мне все равно. Я не собирался тебя лицом в лужу давить, если ты вдруг что надумал себе, — произносит Чонгук достаточно серьезно. — Короче, не собирался оскорблять. Уж лучше бы он оскорбил. — Похуй мне абсолютно, какой там ты человек, — добивает Чон, чересчур пристально глядя на Чимина, который, несмотря на открытый зрительный контакт, мыслями далеко от их мнимой войны. Чонгуку, может, и похуй, но улыбка Пака ему запомнилась. И смех его тоже. Наверное, это было единственное проявление чего-то по-настоящему «живого» в этом человеке. И Чон это по-прежнему ненавидит. Ненавидит искренность, потому что не считает себя ее достойным. Тяжело смотреть на открытых в своих ярких эмоциях людей — они ему непозволительны. Это его главная проблема. Чонгук не может не обращать внимания на порывы «чувствования» в людях, а потому легче с ними не контактировать вообще. Либо же контактировать максимально грубо. С этим проблем обычно не возникает, ведь агрессия в нем просыпается сама по себе, но случаются такие моменты, когда жирная грань, проведенная Чонгуком, им же и пересекается. Как, например, прямо сейчас. Возможность видеть в людях людей опасна. Ему стоило просто прикончить Чимина на том вокзале. — Почему я вообще тогда здесь? — лицо Пака окрашивается непониманием. Да, он начинает трезветь все больше и больше — это видно по тому, как в его словах и действиях проявляется настороженность и негатив. — Потому что зачем-то сам поперся. Я-то откуда знаю? — жмет плечами Чонгук, плеснув водой в Чимина просто так, отчего тот резко отворачивает голову, зажмурившись на мгновение. Капли оплескивают его подсохшее на воздухе лицо. — Ты меня вытащил из клуба. Зачем, я спрашиваю? — закипать начинает Пак. Медленно. Катится шарик к шарику, капля бежит за каплей, шаг преследует шаг. Чон над ним просто издевается. Ведь правда. Какого хрена? Почему он предложил Чимину свалить? Он мог просто пройти мимо — толкнуть в толпу по крайней мере — это было бы объяснимо. Но Чимин оказался с ним в лесу. В реальной глуши. Они ушли очень далеко от домов. А где хижина отшельника? В километрах двух отсюда? В километре? Ближе, дальше? Здесь же и сети нет — кто вообще Пака здесь найдет? Чимин даже и не помнит, как пошел за Чонгуком. Почему Чимин это сделал? Из-за алкоголя? Чимин, да ты конченый идиот. — Планировал тебя утопить. Для Юнги Чонгук всегда был пугающим, потому что непредсказуемый, а непредсказуемый он от того, что полон внутренних противоречий. Чонгук не следует правилам — он следует за своими чувствами. — Ты серьезно? — Пак воспринимает это в качестве очередного едкого сарказма, но молчание надувается шаром все сильнее и сильнее, пока холод с концами не проберет Чимина. — Да. Серьезно, — неизвестно, чем руководствуется Чонгук, говоря это прямо сейчас. Но его лицо непроницаемое. Голос спокойный. Он не агрессирует, не запугивает. И от этого становится страшно. Шум в ушах становится невыносимым. — Если ты утонешь пьяным, то ко мне не будет претензий. Никто нас даже не видел, — Чон объясняет часть своей стратегии, невесть когда пришедшей в его голову. — Это неплохое решение проблемы. Чимин — вот его проблема. — А если бы нас заметили? — Пак шевелит онемевшим от холода языком. Он не в озере. Он в океане. На улице не лето. Сейчас декабрь. — Смотря кто. Но тогда я бы просто не пошел в лес, — Чонгук по-прежнему мягко шевелит руками под водой, в то время как Чимин норовит в ней утонуть. Ему плохо. Физически плохо. — Ты… — Пак качает головой. Губ касается кривая нервная улыбка. — Ебанутый. Ты, нахуй, ебанутый, — он пятится. Отплывает от Чонгука дальше, к тому обрыву, про который тот ему рассказал. — Нас никто не видел, к слову, — Чон по-прежнему остается на месте. А Чимин понимает, что было не так, окончательно. Вот, что было не так. И шар агрессии вспыхивает ярким пламенем уже в самом Паке, когда он из последних сил доплывает до берега, почувствовав под ногами песок, ил, водоросли — неважно, плевать. Чимин встает на четвереньки, не удержавшись, царапается о что-то острое — кажется, это раковина моллюска. Боль не ощущается четко. Цепляется руками за песочный обрыв, чтобы была опора, встает полностью на ноги, ощутив, как покрывается льдом от холода. Липкая мокрая одежда обхватывает все тело. И забирается наверх, цепляясь за твердые выступы, — благо, выступ и правда не вертикальный, а идущий в гору. За ним льется вода. — И куда собрался? — голос Чонгука все равно что удар по голове булыжником. Чимин резко оборачивается, глядя, как парень выходит из воды, что льется с его промокшей одежды водопадом. В глазах Чимина он двоится. Пульсация в висках усиливается и, если прислонить ладонь в груди, можно чувствовать, как бешено сердце качает кровь. — Собрался сдохнуть в лесу? Ты не найдешь дорогу назад, — Чон говорит как есть. Здесь нет тропинки, которая выведет Чимина обратно — ему придется идти в темноте на ощупь. Это достаточно серьезная проблема — если Пак не наткнется на дома или хижину старика, то он заблудится с концами. Лес, окружающий город, громаден и уходит к горам — потеряться здесь без компаса легче простого, а телефон зарядку вечно держать не будет. — Не приближайся ко мне, — шипит Чимин, попятившись назад. Разворачивается, быстрым неуклюжим шагом идет через сухие палки, мелкие кусты, деревья, спотыкается, встает и идет дальше. Чтобы как можно быстрее забрать телефон с кошельком и свалить. Подальше от Чонгука, затеряться. Шкала заполняется. — Эй! — Чимин вздрагивает от громкого басого голоса позади себя, ускоряясь, насколько ему позволяет тело. Руки не гнутся. Пак грубо отодвигает от себя еловую ветку, царапаясь об иглы раненной рукой. Прикусывает губу, взглянув на ладонь, которая истекает кровью. Царапина неглубокая, но очень длинная, и от дополнительного воздействия на нее начинает пульсировать. Пак до крови прикусывает губу, не позволяя себе проронить ни слова. — Блять, да остановись ты нахуй! — мокрая рука Чонгука резко хватает его за плечо, как только удается добраться до оставленных вещей, и Чимин отшатывается от него, словно от раскаленного железа, выкрикнув: — Даже не прикасайся ко мне! — отбивает руку парня, развернувшись к нему лицом. Делает шаги назад. Волосы загораживают обзор, и Пак дергано отодвигает их от себя раненной рукой, из-за чего на лбу остается кровавый след. Слишком резкая реакция. Чонгук ждал нечто подобного, но чтобы шквал эмоций достиг такого уровня? Черт Чона дернул что-то говорить. Блять, да надо было просто взять и утопить этого ублюдка к чертовой матери прямо в этом озере без каких-либо разговоров, но даже сейчас, наперекор своей же идее, Чонгук лишь повышает голос сильнее: — Да заткнись ты уже нахер! — злость сдавливает глотку, вскакивая пропорционально злости Чимина. Ярость Чона направлена на него самого, но благодаря впервые проснувшимся эмоциям Пака, который в состоянии аффекта отвечает ему слишком уж смело, агрессия Чонгука выливается на него в ответ. Наконец, Чонгук встречает оппонента, который нападает в открытую сам, не сдерживаясь. — Сукин ты сын, не затыкай мне рот! — Чимин рвет глотку, со всей силы толкнув Чона в плечо, когда тот позволяет приблизиться к нему больше, чем на шаг. — Пошел от меня нахер, гребаный ублюдок! — поведение Пака напоминает срыв. Самого же Чонгука в приступе агрессии. Оба мокрые, перепачканные в песке и сухих прилипших к одежде листьях, ободранные. Не обращают внимания на болезненность своих тел. Глаза Чимина покрасневшие от озерной воды, сухости, давление вызывает пелену влаги на них, пульс подскакивает до ста восьмидесяти ударов в минуту, страх сливается с алкоголем и агрессией. Ориентироваться в пространстве Пак не способен, видя перед собой лишь того, кто становится причиной всплеска эмоций. Шум воды в ушах нарастает, сменяя вакуум. — У тебя, блять, своя голова должна быть! Ты пошел в лес со мной! Со мной! — Чонгук не перестает напирать, крича на Чимина в открытую. От напряжения вены на шее выпирают. — Я на твоих глазах убил человека, где твоя сраная самозащита?! — Чон тычет пальцем в свою грудь, указывая на то, за каким конченным человеком Пак согласился пойти. — Я был пьян! — Какая мне, к черту, разница?! — Чонгук взмахивает рукой, и Чимин отворачивает голову, думая, что его сейчас ударят, но этого не происходит, и тогда Пак вновь впивается хмурым злым взглядом в парня. — Почему мне должно быть не похуй?! Это было твое решение нажираться в этом месте, среди нас! — И я теперь виноват в том, какой ты мудак?! — не понимает Пак. Если Чонгук — отбитый преступник, а Чимин просто пьян, то с какой колокольни он должен быть в чем-то виновен? — Это твоя проблема! Не моя! — Твоя проблема в том, что ты чуть не сдох, — разъяренно шипит Чон сквозь зубы, скалится озлобленно, ведь как можно вообще быть таким? Как Чимин позволил себе выйти на тропу гибели? А если бы это был не Чонгук? Кто-то другой. И, даже если и Чон, то что бы делал Пак, реши он осуществить свой замысел? — Так убей меня! — крик прямо Чонгуку в лицо на максимальной близости, чтобы носы едва ли не касались друг друга. От них пахнет пресной водой, холодом и лесом. И жаждой вгрызться в глотки, вырвать гортань, разодрать тело. — Что стоишь-то, твою мать?! — Чимин отталкивает ладонями парня от себя, но с места тот не сдвигается за счет превосходящей силы. Лишь кровавый след остается на белой мокрой майке, расплываясь по ней пулевым ранением. — Где твое сраное рвение убить меня?! Резкая хватка на шее. Чонгук оборачивает ногу вокруг чиминовой и дергает на себя, отчего тот падает на спину, прямо на землю, ударяясь лопатками и позвоночником. Неразборчивый хрип вылетает изо рта, в глазах мутнеет, но хватка на шее пропадать не спешит. Чон сразу же садится на парня, придавливая его ноги своими со всей силы, чтобы тот даже дернуть ими не смог, вторая ладонь ложится поверх той, что накрывает сонную артерию. Руки Чонгука большие, крепкие, гораздо более сильные и безжалостные. Взгляды пересекаются. Мокрая челка свисает с лица Чона, ладони Чимина нащупывают чужие запястья, пачкая их кровью, в глазах рябит то ли от удара, то ли от боли, то ли от холода — Пак не разбирает. И не хочет разбирать. Потому что, как только обе чужие руки полностью обхватывают его шею, вдавив в твердую землю, смысл этого теряется. Пальцы сцепляются мертвой хваткой и сдавливают до потери дыхания. Жестче. Грубее. Вздохнуть не получается. Чимин смотрит на Чонгука и видит, как, нервно качнув головой, уголок его губы дрожит в не менее дерганной улыбке. И парень, перенеся корпус тела ближе к Чимину, наваливается на душащие Пака руки сильнее.