«Океан»

Боль — …

Часы с металлическим брюшком и черными стрелками — такие часы видели все. Обычно они висят в местах, где люди постоянно проверяют время. Простые часы, тикающие очень тихо и работающие от батареек. Тэхен увидел их около пятнадцати лет назад, и с тех самых пор их образ не перестает преследовать его, постоянно унося рекой воспоминаний вдаль. Эти часы висели и висят до сих пор в коридоре их старого фамильного дома, передаваемого из поколения в поколение, — его родители и даже ближайшие родственники никогда бы на такой сами не смогли заработать. В этих часах есть что-то эмоционально родное ему, а может, это просто его романтичная натура пытается отыскать предметность, абсолютно твердый образ, за который можно зацепиться и окончательно не погрязнуть в потоке тревог. Уши Тэхена забиты собственными мыслями. Голоса из кухни и гостиной — смешанный размытый шум, заторможенный для парня. Опирается спиной о противоположную стену, зрачки двигаются в такт стрелке часов. Что они значат? Невозвратимую жизнь? Начало и неотвратимость? Напоминание присутствовать? Нет, это просто часы с серебристым ободком и черточками вместо цифр. Его реальность не должна быть наполнена видимыми смыслами — это невероятно тоскливо. Он боится, что однажды его мир схлопнется, растеряв все мелкие смыслы. Они — синапсы между нейронами пространства. Потеря соединяющих мостиков ведет к неизбежному отмиранию чувствования. Все сливается в монолит названий. Суть вымывается, как вымывается кальций из костей, оставляя хрупкую оболочку грусти. Слова — только слова. Вещи — только вещи. Это страшно. Заглядывая в будущее, Тэхен надеется: предметность однажды развернется новым измерением. «Алло», — его голос — эхо в голове Кима. Последний смотрит на белые часы на фоне дерева — дуб в темной прихожей становится темнее на несколько тонов. Секунды растянутой тишины сокращаются, когда Тэхен говорит: — Привет. Телефон прижат к уху. Ким надеется слиться со стеной прихожей и избежать нашествия родственников, отходящих от вчерашнего дня рождения. Спиртное выветривается из организма. Утро кажется серым, уставшим, измотанным. Тэхен преподнес в качестве подарка пышный букет статицы — скорее матери, нежели самому брату, и коробку подарочных конфет ручной работы. Она была крайне довольна столь щедрым преподношением, но спросила: «Это все?». Да. Это все. И этого недостаточно. «Ну, как прошла днюха?» — интересуется Юнги, гремя чем-то на заднем плане. Его голос для Кима — кошачья лень — такая же размеренная и неохотная. — Все напились, — отвечает Тэхен. Стрелка часов совершает полный оборот. «Кроме тебя», — догадывается парень, и данное замечание проявляет улыбку на лице Кима, как изображение на пленочной фотографии. Ему нестерпимо приятна чужая наблюдательность, потому что Тэхен любит ходить куда-нибудь выпить, но никогда — на семейных празднованиях. Юнги проследил закономерность. — Кроме меня, да, — легонький кивок головы в надежде передать его Мину. Он поймет, он увидит. — Не люблю я пить с ними со всеми, — и это правда. Ким тихонько сползает по стене без лишнего шума, оседая на прохладный пол. «Со мной выпьешь, — обещает Юнги. — Вообще ничего не теряешь». Тэхен теряет здесь только свое время. — Утащишь? — подыгрывает Ким, посмеиваясь в трубку. Глаза-звездочки сияют в коридорной темени. Мин не очень хорош в словесной поддержке, да и в поддержке в принципе, но Тэхен вынуждает включать многословность, в закромах таящееся воображение и отвечать, отвечать, отвечать ему постоянно. Ким Тэхен — человек-флиртун. «И тебя больше не найдут», — из уст Юнги это звучит с толикой угрозы, но парня такой вид угрозы полностью устраивает. Даже если бы она была настоящая. — Матушка горевать будет, верни потом ей хоть на пять минуточек, — мать Тэхена будет горевать ровно эти пять минут, если не меньше. Почему-то ему не удается представить женщину, убивающуюся по пропаже сына годами. «От поведения зависит», — Юнги хмыкает. — А если у меня сдвиг на поджигание штор в чужих квартирах? — развивает тему Ким в своем эгоистичном желании разговаривать с Мином как можно дольше, ведь обычно их звонки не затягиваются из-за занятости обоих. В частности, Юнги. Время для Тэхена — ценный ресурс, который необходимо растрачивать с умом. «Я тебе руки завяжу», — находит самое простое решение проблемы. — Я ногой зажгу. Улыбка Тэхена все равно что собачья радость. «Я тебе и ноги завяжу». Было бы славно. — Ясно, я сейчас допизжусь и буду сидеть в подвале, — Тэхен уже представляет себе эту замечательную картину во всех возможных красках. Юнги беспристрастно заявляет: «Момент имеется». — Что значит «момент имеется»? — невольно повышает голос Ким, несерьезно наехав на Мина со смехом. Разговаривай они в реальности, Тэхен бы обязательно хлопнул парня рукой. «Когда возвращаешься?» — Завтра утром поеду сразу на работу, — разговор в один миг приобретает серьезность, переключаясь автоматически. — Чимин без меня с ума сойдет, — Ким представляет, как тяжело Паку выполнять просьбу друга себе в ущерб и при этом работать. Тэхен обязательно его отблагодарит. «Твой дружбан выглядит заебанно», — решает сообщить Юнги, припомнив встречу с Паком, которого от признаков усталости никакая декоративная косметика не смогла спасти. — Он всегда так выглядит, — бездумно вырывается. «Так ему и передам сегодня». — Эй! — выпаливает Тэхен, разорвав «зрительный контакт» с часами и переключив свое внимание на потустороннюю реальность. В прямом смысле. — Я не имел в виду ничего плохого, — оправдывается. — Просто Чимин правда выглядит уставшим постоянно, это же ясно. У него слишком большая нагрузка: он работает за четвертых, если не больше, — начинает рассказывать, защищая своего друга. — При этом пытается совмещать с личной жизнью. Логично, что он постоянно уставший. Мне до сих пор стыдно, я уже жалею, что попросил его о встречах с покупателями, ведь это портит ему целый рабочий день, — Тэхен продолжает углубляться в эту тему, поэтому Юнги спешит его оборвать: «Все норм, от двух дней он не помрет. Завтра ты уже приедешь, — короткая пауза. — Не еби себе этим мозг». — Понял, — весьма быстро соглашается Ким. Может, он правда накручивает себя слишком сильно? Чимин бы отказался, будь просьба чрезмерно проблематичной, не так ли? «Мне надо идти», — прямо говорит Юнги. Тэхен слышит чей-то посторонний голос, но не может его разобрать. В любом случае, это не так уж и важно, поэтому Ким спокойно отпускает парня: — Да, давай, удачи. В трубке слышны короткие быстрые гудки. Тэхен остается наедине с мыслями и со своей родней. Откуда такая усталость? Обычно он полон сил и энергии, но отчего-то ощущает ее спад последнюю неделю точно, и причину этим изменениям пока не может отыскать. Стабильность вроде есть, а вроде рассыпается песком, проходя сквозь пальцы. Если обстоятельства вынуждают его быть в постоянной эмоциональной интерференции, то стремиться к покою бесполезно. Естественнее отдаться переживаниям в эпицентре, а не на поверхности кожи. Надо принять. С принятием придет спокойствие. Со спокойствием он мирно переживет тревожащие его события, которым, согласно чувствам, суждено случиться.

***

Сегодня более хороший день, нежели все предыдущие, — у Чимина неплохое настроение. Настрой — вот, что определяет нас каждую минуту. Наши психические процессы, протекающие не так, — делают из нас заложников нас же самих. Это тяжело. Жить с чувством, что нас швыряют из стороны в сторону из-за мельчайших вещей. Главное не место, в котором мы находимся, и то, насколько оно хорошее или плохое, а то, в каком расположении духа мы пребываем. Именно поэтому прямо сейчас западную сторону города Чимин воспринимает немного иначе. Он многим обязан предзакатному солнцу, потому что благодаря ему передвигаться легче. Сегодня встреча с покупателем немного позднее вчерашнего, поэтому Пак продуктивно поработал — будний день, как правило, наполнен пустотой в кафетерии, а значит, выдается время на полноценный отдых. По крайней мере, для поваров. Для Чимина же это возможность сесть за социальные сети. Может, все и не настолько плохо? — Тэхен каждый раз приходит за камерами к тебе? — интересуется Пак, опираясь на стол. Юнги выходит из своей комнаты с идентичной вчерашней коробкой. — Почти. Все зависит от поставщика. Но зачастую он забирает камеры день в день, да, — разъясняет, и теперь Чимин понимает, почему Тэхен порой отпрашивается с работы пораньше. — Вы делите выручку пополам? — Пак отходит чуть в сторону, позволяя Юнги поставить коробку на стол. — Нет. Восемьдесят процентов получаю я, — честно говорит парень, взглянув на Чимина, чей взгляд немного напрягает. Он у него слишком серьезен — даже Юнги так не смотрит, даже Чонгук. Никто из его окружения. Сколько Паку лет? Кажется, под тридцатник, да? Что ж, жизнь его, похоже, по-старчески выебала. — Тэхен только осуществляет встречи вместо меня, — добавляет. — Почему? — прямо в лоб. Пак сразу спрашивает то, что его интересует, но при этом фильтрует вопросы, зная, когда стоит остановиться. Поэтому про поставщиков бракованных камер ничего и не зарекается. Меньше знаешь — крепче спишь. В детстве, наверное, каждого бесило это выражение, а с возрастом смысл начинает догонять тебя. Чем больше ты познаешь, тем меньше знаешь. Не надо задавать вопросы, ответы на которые создадут больше проблем. — Мне сказали, что я выгляжу, как наркоман, и отказались брать товар, — говорит Юнги без эмоций. — Тэхен добродушно предложил свое лицо. Да уж. Понятно. Чимин бы сам засомневался в качестве и достоверности товара, увидев впервые Мина, который ни грамма доверия не вызывает. Он выглядит как тот, кто пару грамм в этот товар подкинет, а тебя потом накрывать полиция будет с криками «руки за спину». Само собой, Пак этого не говорит, лишь вежливо улыбнувшись: — Хорошо, спасибо, — он берет коробку в руки, и Юнги, как и вчера, провожает его, помогая любезно с дверью. Чимин бы и сам справился — эта коробка небольшая, и ее спокойно можно тащить в одной руке, но все равно приятно. Пак по-прежнему рад, что ему еще не выдалась возможность прогуляться по этой части города поздно вечером, после заката, потому как он явно ничего хорошего бы для себя не вынес. Август целует теплым ветром кожу, а яркое солнце, от вида которого жутко болят глаза, отбивается от стекол городских машин. Под конец дня уже не так жарко, как днем, но лучи все равно заставляют кожу покрываться легким слоем влаги и радоваться каждому дуновению ветра. Чимин старается сильно не глазеть по сторонам, чтобы прохожие не сочли его за вражеского агента, но при этом все равно рассматривает город. Все грязное. За инфраструктурой здесь следят только те, кто хотят раскрутить свой бизнес, а это, как становится понятно, бары, забегаловки, мелкий бизнес по типу ремонта техники или обуви. В этот раз Пак решает пройтись другим путем, который ему показывает навигатор (более длинным), и это приводит его к новой, до этого неизведанной постройке. К постройке, которой больше века точно. К вокзалу. Старому заброшенному вокзалу на пустынной местности, обустроенной под автобусную остановку и территорию с лавочками и навесами. Чимин из любопытства сворачивает с проложенного пути, решая посмотреть на сию достопримечательность, пускающую рельсовые пути, что и отгораживают запад от оставшейся части города. Все засрано. На территории вокзала явно часто тусуются люди, судя по количеству бычков и переполненных мусорок, помои валяются за их пределами. Одна из лавочек изрисована граффити. Чимин обходит всю эту грязь стороной, шагнув в направлении навесы. Множество белых ржавых табличек с почти полностью сползшей краской. Поезда дальнего следования. На свой же риск Пак поднимается по продавленным временем бетонным ступеням к дверям вокзала, с которых сползла сигнальная лента, огораживающая посторонних от входа. На одну из них повесили железный знак, на котором написано красным по белому: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Конструкция здания нарушена, возможны обвалы». Чимин законопослушный гражданин. Его добропорядочная часть призывает к тому, чтобы развернуться и уйти, а другая часть напоминает, что это прекрасная возможность сделать то, о чем никто не узнает. Всем все равно, если он зайдет внутрь. На улице даже камер никаких нет. Это и толкает Пака на шаг. Он протискивается через одну из заклинивших приоткрытых дверей, попадая внутрь зала ожидания с поломанными, покосившимися рядами скамеек. Все кассы закрыты, плакаты порваны — многие давным-давно сползли, в некоторых местах, в частности, в углах и у столбов прорастает трава, новые побеги рвутся через тяжелые конструкции, стремясь вырваться наружу. На стенах разводы от воды, которая стекает через щели в крыше. Повсюду мусор. Абсолютно везде. Бутылки, осколки, бумажки, коробки, разнообразные упаковки, стаканчики и баночки — где-то даже велосипед валяется с отломанными колесами. В некоторых местах рисунки граффити. Солнечный свет проникает внутрь через большие окна у потолка, пуская по полу зайчики через разбитые стекла. Вокзал большой. В нем много проходов, каких-то ступеней, туннелей со стертыми табличками, турникетов, ведущих к рельсовым путям. Так как вокзал строился в качестве главного, то путей здесь достаточно много — около семи точно есть. Тишина. Чимин двигается к развилке путей, рассматривая таблицы с расписанием отправляющихся поездов и до куда они следуют. Парню нравится это место. Нравится видеть процесс разложения человеческих сооружений под давлением природы. Но может произойти все, что угодно, поэтому Чимин остается начеку. Все же здесь не просто так все оцеплено. Пак выбирает наугад один из наиболее доступных путей, попадая на платформу. Взгляд вверх — с навесы на него смотрят старые традиционные фонари. Какие-то разбиты, какие-то валяются на полу. Он шагает дальше. На рельсах стоит множество грузовых вагонов, и Чимин делает то, чего не позволял себе ни один обычный житель Кореи за редким исключением. Ставит коробку на пол, а сам присаживается на край платформы, чтобы безболезненно спуститься на рельсы, заросшие травой и кустарниками. Не хочется, конечно, пачкать одежду, но любопытство в этот раз сильнее. Пак имеет возможность прикоснуться к тому, что мог до этого только видеть, поэтому приседает, взяв пару камней в руку, один из которых ему приглядывается. Он круглый, и к нему прицеплен еще один маленький круглый камушек. Это напоминает Чимину черепашку, поэтому он ради воспоминания кладет его в карман джинсов. И застывает, расслышав посторонний шум. Сердце ускоряет ритм. Пак не шевелится, пытается понять, показалось ему или все-таки нет. Шебаршение повторяется. Как будто… Кто-то идет. Пока звук очень отдаленный, но, сидя на земле, Чимин его буквально чувствует. Пак осторожно и медленно, боясь создать лишний шум, ладонями встает на камни, плюя на чистоту одежды, и легонько выглядывает из-за старого вагона. Парень находится в самом низу, что играет ему на руку, ведь вряд ли его тогда заметят. И видит в метрах десяти-одиннадцати мужчину. Выглядит он отнюдь не дружелюбно: черная одежда создает ощущение маскировки, капюшона на голове нет, но вот половину лица скрывает маска, в руках он держит что-то, а шаги его осторожные. Он тоже старается не шуметь. Черт. Чимин сразу же отшатывается назад. Приподнимается, опираясь на выступы вагона, и возвращается к платформе. Забирается на нее, подтягиваясь с трудом на руках. Не шуметь. Уйти как можно дальше. Кажется, выражение лица Пака говорит за него. Боль в глазах ощутима. Он забирается на платформу, хватает коробку, но страх того, что он не успеет добежать до турникетов по прямой, сильнее, поэтому Чимин разворачивается в противоположную сторону, рванув к длинному столбу посреди платформы, по бокам которого сидячие места, но, не успев забежать за него, сталкивается взглядом с человеком, которого сегодня не застал в квартире. Если вчера он выглядел как тот, кого избили недавно, то сейчас он тот, кого избили только что. Глаза Пака удивленно округляются, охватывая каждую часть парня и запечатывая этот момент на всю оставшуюся жизнь, потому что в такой ситуации он оказывается впервые за все двадцать восемь лет своей жизни. Побитый, с порванной майкой, вытирающий грубыми движениями кровь, что течет безостановочным потоком из его носа. Кровяные потеки размазаны по щекам — видимо, он грубо стирал раздражающую жидкость рукой, пачкая себя еще сильнее. С разбитой губой, которую прикусывает, безжалостно сжимая зубами. Со взъерошенными волосами, испачканными в пыли, влажными от крови, липнущими к коже лица. С разбитыми в мясо обоими кулаками. Его руки ничем не прикрыты, поэтому видны ссадины на них. Неприятный тип. Чимин смотрит на него, как на пришельца, не понимая, что именно вызывает этот жалкий страх на его лице. Он с напряжением застывает, продолжая смотреть ему в глаза, будто готовится, что в любую секунду парень может проявить агрессию, но тот продолжает тяжело дышать через жгущийся изнутри нос, принимая злое выражение лица. Его темные брови сводятся к переносице. На скулах бегают желваки от того, насколько сильно он их сводит. — Где он? — Пак ожидает чего угодно, но только не этого вопроса, поэтому теряется, быстро глянув в сторону, из которой пришел. — Там, за вагонами, — нервно указывает пальцем, вновь глядя на Чонгука. Тот роняет придушенно: — Блять, — себе под нос, кивнув себе за спину. — Зашел. Живо, сука, — не выбирает выражения, шипя гремучей змеей на Чимина, который тут же забегает за спину Чона, присев на корточки. Сердце ускоряет ритм, страх расползается по венам, потому что ситуация оказывается гораздо серьезней, ведь иначе бы Чонгук в таком состоянии не оказался. Он сжимает в руках металлическую биту, конец которой измазан кровавыми разводами, дышит тяжело, сорвано. И чувствует неподъемную агрессию. На само наличие Чимина в этом сраном мире, потому что если бы этого сучьего выродка не существовало… Гребаная помеха. Лишь бы он испарился, ради Бога. — Кто это? — Пак просто шепчет, а Чонгук уже готов снести ему голову с плеч. У него нет времени выяснять отношения с каким-то образом оказавшимся здесь Паком. Сейчас вообще времени ни на что нет. Чон пытается привести в порядок дыхание и голову, по которой адреналин долбит со всей силой, но полагаться полностью на него нельзя — можно только притупить им боль и сказать «спасибо» за то, что он не чувствует ее в полной мере. — Заткни свой рот и не смей дергаться, — если бы Чонгук видел Чимина, то резал бы его взглядом, но вместо этого отдает ему приказ, невзирая на отвращение к сложившейся ситуации. Внутренний стержень Пака просится возразить. Чимину не нравится, когда с ним так разговаривают, поэтому он гордо молчит, не противясь, но и не соглашаясь. Что Чонгук собрался делать? Нападать на того мужика? Обычно все заканчивается обычной дракой, вот только Чимину не кажется это статичной ситуацией, когда двое человек что-то не поделили между собой. У этого неприятного типа гребаная бита — значит, столкновение было намеренным. А если они поубивают друг друга?.. — Как только выдастся шанс — проваливай отсюда, — тихо шепчет Чонгук через боль в горле. Привстает, крепче сжимая биту в обеих руках, и оборачивается на Чимина, глядя на него сверху вниз. — Рванешь со всех ног, и не вздумай оглядываться. Сразу же после этих слов Чонгук выходит из-за колонны. Пак напряженно впивается зрачками в парня, который настраивается, нервно скользя языком по окровавленным губам, и за один широкий шаг исчезает с поля зрения Чимина. Ладно. Так. Вдох-выдох. По крайней мере, в его персоне не заинтересованы, а значит, и сбежать будет легче, ведь никто за ним не погонится. Но отчего тогда становится так страшно? Пак слышит скрип подошвы и на звуке удара вздрагивает, напрягаясь всем нутром. Ощущает дрожание пола. Вдруг Чонгука отбрасывает в сторону, недалеко от колонны, прямо к краю, и Чимин перестает дышать. Кислород умирает. Мужчина показывается в поле зрения. Его рука сжимает нож. Все происходит настолько быстро, что не поддается анализу. Чонгук резко бьет ногой по внутренней стороне ладони противника, отчего того отшатывает в сторону, но холодное оружие из его крепкой хватки выбить с первого раза не получается, хоть и удар пришелся кожаным ботинком прямо по самой слабой части руки. Чон хочет воспользоваться секундным замешательством, но из-за биты не успевает выпустить ее из рук, тем самым совершая ошибку, потому что этот ублюдок использует возможность, замахиваясь ножом и разрезая им воздух одним молниеносным движением вместе с кожей. Чон не реагирует на порез внешней части левой руки чуть ниже локтя, хоть жжение и расходится по телу в попытке парализовать ее. Нельзя. Полное игнорирование своего состояния. Сосредоточение на противнике и ни секунды на отвлечение. Мужчина резким выпадом хочет нанести удар ножом сверху, но Чонгук успевает выставить боком искалеченную руку, врезаясь ей прямо в чужое запястья и не позволяя протаранить себе острием грудь. Чон борется с горящей болью в ране, кровь из которой бежит к пальцам, и крепче сжимает в правой руке рукоять биты, со всей оставшейся мощью нанося удар по колену противника. Тот сгибается, открывая Чонгуку целый блок возможностей, поэтому он разбивает коленом чужое лицо, отскочив следом вбок. Парень обхватывает обеими ладонями свое оружие для большего размаха. Бьет прямо по ножу, и тот отлетает далеко в сторону, на рельсы, лишая возможности обороняться. Мужика рикошетом отбрасывает в сторону. Чимин с замиранием сердца наблюдает за тем, как Чон ударяет битой по второй руке противника при его попытке приподняться, а грубой подошвой ботинок врезается в его голову, выбивая несколько зубов, что вылетают вместе с кровяными ошметками. Стоит остановиться. Этого достаточно. Все, хватит, он больше не поднимется после такой дезориентации в пространстве. Чонгук может спокойно свалить. Но на этом ничего не заканчивается. Мужчина продолжает трепыхаться раненым животным, оказывая сопротивление, а едва стоящий, выжимающий из себя последние соки, Чон, кружит над ним, пытаясь сохранить равновесие. Чонгук замахивается из-за спины, намереваясь нанести самый мощный удар, но громкий возглас человека со стороны, о существовании которого он уже напрочь забыл, дезориентирует его полностью, пропуская дрожь в тело. — Эй! — Чимин делает выпад вперед, встав на ноги, чтобы докричаться до парня, который скоро этого мужика убьет к чертовой матери. Убьет. Хватит. Это уже ни в какие человеческие рамки не вписывается, Господи, это можно просто прекратить, с него достаточно — он получил по заслугам, Чонгук оторвался за свой «изукрашенный» вид сполна. — Оставь уже его! — рвет глотку Пак, и Чон едва не оборачивается на Чимина, вовремя одернув себя. Три секунды времени. И на это жалкое короткое время положение дел меняется в корне из-за одной маленькой ошибки под названием «Пак Чимин». Мужик бьет рукой по ноге Чонгука, чтобы сбить того с толку, и когда у него получается, обхватывает его голень пальцами, с силой потянув в сторону. Будь Чон не в таком разбитом состоянии, то не позволил бы себя уронить, но мельчайший сбой разрезает его голову пульсацией и темными бликами перед глазами. Чонгук с грохотом падает набок, прямо на раненую руку, поэтому и приподняться просто-напросто не успевает. Шипит сквозь плотно стиснутые зубы. Рука на мгновение будто отмирает. А мужик, как будто и не валялся на холодном бетоне, садится сверху на него, грубыми большими пальцами сразу же принимаясь давить на шею Чонгука. Кровь из разбитой челюсти и снесшихся зубов льется на лицо Чона, и как только он, задохнувшись, ощущает прикосновение к трахее, то действует автоматически, по-животному. Бита выскальзывает, освобождая руку. Ладони хватаются за затылок мужика, наклонив его чуть ниже, а большие пальцы вдавливаются в глазницы, стараясь распределить их по бокам, чтобы они разошлись к херам собачьим в две разные стороны. Чонгук совершает это не просто в надежде спасти свою жизнь, а в попытке оппонента убить. Громкий крик кидается прямо Чону в лицо, хватка на шее моментально слабнет, и он откидывает противника в сторону, схватившись рукой за биту. Попытку приподняться преследует головокружение. Чонгук грубо стирает рукой чужую кровь с век, чувствует, как от нее слипаются глаза, жжение вызывает накат слез. Пространство плывет, шатается, видоизменяется. Чон поднимается на ноги — они дрожат. Поэтому он не бьет мужчину ими, ведь сам рискует потерять равновесие. Замах битой. И мощный удар по лицу. Второй. Третий. Шестой. Силы иссякают. Чонгук отшатывается в сторону, оставляя размноженное лицо ублюдка на окровавленной платформе, быстро дергано трет глаза, с безотчетной яростью поворачиваясь на Чимина. А последний не двигается, не дышит, боится даже зрачками шевелить, с застывшими от дикого страха слезами смотря на Чонгука. Не моргает, страшась даже этого, потому что он понимает, что натворил. — Ты… — Чонгук шатко указывает бардовым концом биты на сидящего в трех метрах от него Пака, которого не держат ноги. — Блять, — сорванный вздох наполнен чернотой. Она разрастается в Чоне смертельной болезнью, отравляя ядом каждый дециметр всего его тела, нутра. — Прости… — Пак по-прежнему не моргает. Он в ужасе. Одно ясно — тошнит. Узел завязывается в глотке с каждым вздохом, потому как кислород пропитывается металлическим запахом крови. — Прости, — тише, едва слышно. Чимин хотел как лучше. Чимин просто не хотел смертей. Глаза стекленеют, соленой влаги становится настолько много, что она выходит за края, скатываясь по щекам. Пак все так же не моргает, силуэт Чонгука в его глазах расплывчатый, но даже так он видит ярость, завладевшую этим человеком. По вискам Чона стекает пот, волосы липкие, в крови, что облила все его лицо, как из сраного ведра, ему мерзко и тошно, больно и отвратительно, его сердце отбивает чечетку, все тело — открытая рана, грязь. Внутренности — злость, сплетенная с ненавистью. — Сука… — рычит на выдохе Чонгук. Он вне себя. Чимин довел его до края. — Гребаный, блять, ублюдок! — его ор отбивается ото всех поверхностей, выстреливая прямо в Пака. — Я тебе сказал не высовываться! Я тебе сказал! — крик настолько оглушающий, что Чимин сжимается. Вены на красной шее Чона вздуваются в приступе. В человеческом языке нет таких слов, способных в полной мере описать его чувства к Паку в этот момент. — Из-за тебя! — продолжает указывать на него битой, сделав шаг. — Из-за тебя, нахуй, я, сука, чуть не сдох прямо здесь! — Чимин панически отползает назад, когда Чонгук начинает наступать на него. — Я тебе сказал не издавать ни звука, так какого хуя ты открыл свой поганый блядский рот?! Выдави из себя хоть слово — я тебе зашью его иглами, ты меня понял?! — в ушах Пака звенит от этого дикого вопля, слезы продолжают без разрешения скатываться по щекам. — Ебаный выродок! — Чонгук размахивается битой, и со всей оставшейся силой бьет по коленям Чимина, догнав его в несколько широких шагов. Громкий визг срывается с чужих губ, тупая боль проходится на ногам моментально, позволяя Паку прочувствовать один процент от того, с чем сейчас борется Чонгук. Второй удар приходится прямо по лицу, но уже с куда меньшим размахом и силой, хотя и этого достаточно. Голову Чимина отшвыривает в сторону, и он едва успевает выставить руки, чтобы не долбануться головой об скамейку. Чонгук специально целился прямо в скулу. Ни выше, ни ниже. На коже остается кровавый развод, тошнота охватывает с новой силой уже от сбоя в продолговатой части мозга, и Пак не выдерживает. Боль сильна, но не сильнее рвотных позывов, поэтому он ползет на четвереньках к краю платформе, выворачивая наизнанку практически пустой желудок. Чонгук тяжело дышит, оставляя, наконец, парня в покое, и оборачивается на лежащий размазанный труп мужчины, ударив битой его безжизненное тело. Пинает его ногой, бросив биту в сторону, от себя. Это тот же. Тот, что следил за ним, тот, который хотел свернуть ему голову недавно. Это он. И что там Чимин кричал? Оставить его? Этого ублюдка? Оставить, да? Точно. Именно так. Пощадить. Типа, Бог все видит, Бог всех накажет. Да Чонгук будет разлагаться в канаве к тому моменту, как гребаный Бог кого-то решит наказать. Все так у Пака в мире просто, все по морали, все по-человечески. Человечность? Хах, человечность, еби ее в рот семеро. — Проваливай отсюда, — шипит Чон, мокрыми грязными руками растирая кровь на лице. Он не разбирает, где чья. Ему насрать. — Уходи! — вновь резко повышает голос до ора, и Чимин отшатывается от края платформы, закашлявшись. Его руки трясутся, но он все равно пытается подняться, хоть и первые секунды держится на ногах с большим трудом. Больше Чонгук ничего ему не говорит. Пак трет тыльной стороной ладони рот, обходя парня и лежащего мужчину стороной, первым делом захватывая коробку с камерой. Сбегает. Подальше от этого места. Ни ногой сюда больше. Никогда в жизни.

***

Половина второго ночи. Вся кухня пропахла едой, что бывает в их доме крайне редко. Теплый свет исходит от флуоресцентной лампочки под настенными шкафчиками, освещая пространство. На круглом столе стоит ноутбук с документами, над которыми Чимин работал с самого прихода домой после рабочего дня, и через два часа глаза начали болеть, а желудок сводить от недостатка энергии. Так что Паку просто пришлось наскрести в себе силы для готовки. У них не так уж и много продуктов дома, поэтому пришлось включить все свои кулинарные способности и выбрать наилучший вариант — суп. В большой кастрюле кипит куриный бульон с грибами, крахмальной лапшой и овощами. По традиционному рецепту добавляется еще папоротник, но такового в доме нет, поэтому Чимин с легкостью исключает этот ингредиент. Парень нарезает бобовые ростки, отправляя их в суп. Давно он не готовил, так что Юль наверняка сильно обрадуется по возвращении. К слову, да, он еще не вернулся. Похоже, он упоминал поход в бар с друзьями. Пак надеется, Квон придет уставший настолько, что сразу же завалится спать, не акцентируя на своем парне внимание. Чимин пока не принимал душ, а потому и тональный крем с консилером с лица тоже не стирал, хотя под конец дня они весьма сильно скатались. Попытка скрыть расползшуюся гематому. Пак не назовет ее большой по размеру, но не обратить на нее внимания невозможно: на скуле образовались сначала покраснения, перетекшие через день в грязно-желтоватый цвет, смешанный с синеватым, а под глазом разрослась темнота, словно Чимин не спал трое суток. Таким образом, последствия того дня он маскирует под косметикой каждый день, не рассказывая об инциденте ни вернувшемуся Тэхену, ни, тем более, Юлю, не имея никакого желания затрагивать тему произошедшего. Это же и причина, по которой Пак избегает даже открытой одежды, потому что его колени в отвратительнейшем состоянии — первый день Чимину было тяжело даже передвигаться на ногах, из-за чего он жутко перепугался, но, слава Богу, никаких трещин в них нет, хоть и ноют они до сих пор. Желто-синие гематомы покрывают кожу, обтягивающую кости, и Пак даже не знает, как бы объяснил их состояние Квону. «Меня долбанули пару раз по коленям, я ни в коем случае не сосал кому-то, нет». Звучит уже отвратительно, вам не кажется? В их паре никогда особо не было проблем с доверием, но Чимин не уверен в Квоне на данный период времени, когда стабильно раза два, а то и три в неделю они ссорятся, и вот уже больше двух месяцев Пак приходит домой поздно, вечерами где-то пропадая, кому-то помогая. Чимин не сомневается в доверии Юля к нему, но… Есть маленькое напряженное «но». Даже если рассказать всю правду, придется объяснять, как такое вообще произошло, Квон захочет обратиться в полицию, будет расспрашивать обо всех подробностях, и доведет все чуть ли не до тотального контроля, из-за которого ссор станет еще больше, а Чимин от них устал. Чимин банально хочет приготовить суп и лечь спать. Без лишних вопросов, без лишних объяснений. Пак не собирается выяснять отношения, желая побыть одному. Это странно, ведь они с Юлем и так видятся крайне редко, поэтому у Чимина более чем достаточно времени, чтобы провести его с самим собой. Тогда откуда эта неудовлетворенность? Пак все больше начинает ощущать напряжение, находясь в одном доме с Квоном и боясь его разбудить своим присутствием, потому что начнутся нотации, недовольные вдохи, какие-то претензии, и, хоть многие из них проявляются не без причины, они давят. Давят каменными плитками, сотнями килограммов неподъемных булыжников. Им нужно, в конце концов, сесть и поговорить, как два взрослых человека, не мучая друг друга. Чимин слышит, как пищит дверной звонок после того, как в него был введен код. Пак выключает электрическую плиту, суп на которой уже варится черт знает сколько, и набирается энергии. Улыбаемся, машем, отправляем парня спать. Чимин шаркает по полу, выглядывая из проема кухни в темный коридор гостиной. Легкий свет позволяет разглядеть силуэт Юля, который чересчур громко захлопывает дверь, хватаясь за стену, когда пытается разуться. Слышен его приглушенный смех. О, кажется, вечер прошел очень даже хорошо. Чимин делает шаг вперед, обращая на себя внимание парня, что небрежно скидывает с себя обувь, заметив стоящего чуть дальше Пака. — О-о-о, ты еще не спишь, — радостно тянет Квон, от которого слабо, но все же пахнет алкоголем. Он стягивает с себя джинсовку, путаясь в рукавах, и, жаждая внимания, говорит: — Поможешь мне? — смешок. Не злой, а просто пьяный. Чимин слабо усмехается, без какого-либо негатива реагируя на Юля. — Ну, здравствуй, пьянь, — в шуточной форме подкалывает парня, направившись в его сторону, дабы помочь снять верхнюю одежду. — Я вернулся пораньше, так что приготовил поесть, — оповещает его Пак, тут же получая в ответ шокированное и громкое: — Нихрена себе, вот это я дожил, — Квон хватается рукой за лоб, как только она высвобождается из тисков грубой ткани. На этот раз Чимин улыбается искренне, позабавившись реакцией парня. — Моя ты хозяюшка, моя ты нежная, — продолжает сыпать беззлобным сарказмом, но Пак знает, что парню очень приятно. — Спасибо, — Юль забирает из рук Чимина джинсовку, одним легким движением отбросив ее на пол, на что тот вопросительно поднимает брови, мол, что за озорство? — Я думал, ты придешь позже, — решает сообщить Чимин, чувствуя, как его рук касаются чужие, прохладные от ночной улицы, скользят вверх по выступающим венам. Пак, находящийся доселе на кухне и стоящий у плиты, отдает жаром, который Квон приравнивает исключительно к теплу домашнему, испытывая неподдельный комфорт. — Так говорят изменщики, — полушепот касается раковины уха Чимина, пуская по телу толпу мурашек, но вынудив слегка напрячь тело. Боль в коленях и скулах фантомно усиливается. — Кого-то в шкафу прячешь? — Юль улыбается, чуть ли не промурлыкав, и это именно то, что можно открытым текстом назвать похотью. — Под кроватью, — подыгрывает Чимин. Уголки губ остаются приподнятыми. Теперь уже не до конца искренне. Внимание со стороны парня приятно, и наслаждение от чужого поведения отдается в теле тревожно-предвкушенным ощущением. И почему-то в большей степени тревожным. — Бессовестный, — выдыхает Квон в чужие губы, не отводя от них мутного, потемневшего взгляда, а Пак смотрит прямо ему в глаза, поддерживая игру: — Сорвался от своих друзей ради меня-любимого? — чувствует, как пальцы Юля мягко, настойчиво скользят по его собственным, и… Чимин должен ощущать себя хорошо, ведь это его любимый человек, тем более, с которым они давно не уединялись, но отчего же так странно? Откуда эта тревога, таранящая грудь? — Ты… Черт, — Квон проводит носом по скуле Пака, отчего тот дергается, вызывая на лице парня улыбку. Проблема только в том, что дернулся Чимин не от очень приятных ощущений, а от дикого триггера, ускоряющего сердцебиение за долю секунды. Пульс сразу же бьет в виски. — Ты не представляешь, как мне на самом деле повезло с тобой, — на грани слышимости шепчет Юль, и эти слова должны успокаивать, разливать тепло внутри. Они «должны». Но не успокаивают. Чимин даже чуть хмурится, удивившись этой фразе, потому как слышать ее немного странно. Квон говорит, как ему повезло с Чимином? С Чимином. Почему в это верится настолько слабо? Сейчас Юль пьян, откровенен, но наступит завтрашний день, проблемы вернутся с новым ударом, и все слова покажутся жалкой ложью. Пак не может отделаться от чувства, словно слова людей вокруг, особенно самых близких, — сплошная ложь, ведь почему тогда в ссорах вылетает столько обидных колкостей и даже оскорблений? Куда пропадают слова любви и это «мне так повезло с тобой»? Где? Где оно кроется? — Ты такой теплый, такой спокойный, такой мягкий и твердый одновременно. Я не понимаю, как это сочетается в тебе. Как ты можешь быть таким? — череда риторических вопросов куда-то в шею Чимина рваным дыханием. Да. Это дыхание Пак тоже знает наизусть. Оно наполнено жаждой человека, его наполнением, голодом, тактильностью и алкоголем, вырывающим все это наружу. Чимин не испытывает абсолютно никакого негатива к своему пьяному парню. Внутреннее негодование и сомнение рождаются из совершенно иных вещей. Чимин не один раз занимался сексом пьяным, с пьяными и сам пьяный с трезвым. Знает ситуацию со всех возможных ракурсов, и этот ему по душе не приходится. Они давно с Юлем не проводили время вместе по различным причинам, а сейчас этого не хочет сам Пак, испытывая дискомфорт от напряжения, страха, тревоги. Ему хочется для начала сесть, все адекватно обсудить, решить проблемы, понять, что у них по-прежнему все хорошо, и тогда Чимин будет спокоен, будучи полным доверия к партнеру. Сейчас этого, увы, нет. Но при всем этом Пак не останавливает действия Юля, боясь его обидеть, задеть самооценку, испортить хорошее настроение своим отказом, потому что, когда Квон пьян, то гиперэмоционален. Чимин не хочет ссориться. Просто не хочет. Юль мягко касается губ Пака своими, тут же нежно углубляя поцелуй, и тот отвечает, вроде как давая зеленый знак. Чимин чувствует вкус алкоголя на языке, игнорируя его, когда Квон делает шаг назад, упершись в стену и потянув парня на себя. Ладонь касается скулы Пака, оглаживая ее, а вторая забирается под свободную растянутую майку, сразу же от живота потянувшись к груди. — Я не… — Чимин отрывается от поцелуя, пытаясь выдавить из себя слова, но чужие губы вновь накрывают рот, обрывая звуки. Пак мычит, обхватив шею Квона рукой, чтобы отодвинуть от себя. — Я не готов. Я даже в душ не ходил. И не брился… — Да мне насрать, — Юль тянется вперед, прикусывая губу Чимина. Блять. — Мне не насрать, — противится Пак, и тут же с ужасом осознает, что делает. Он ищет отговорки не спать с собственным парнем. Ищет их у себя в голове настолько активно, что любой бы геолог и археолог позавидовал бы его рвению, потому что Чимин не хочет. Ему некомфортно. Его скула по-прежнему ноет, а колени обклеены гематомами, но неприятнее всего становится, когда Квон поджимает губы. — Опять? — тихая кривая усмешка, взгляд все еще направлен на пухлые губы Пака, влажные от слюны. — Скажи, что просто не хочешь меня больше, и все, заканчивай ходить вокруг да около, это в который раз уже происходит? — начинает Юль уже прикипевшую тему, ведь Чимин очередной раз отказывает ему, навевая мысли о том, что Квон единственный среди них двоих, у кого есть чувства спустя несколько лет отношений. — Я не сказал, что оставлю тебя со стояком вообще-то, — защищается Чимин, среагировав на нападение в свою сторону. — И не сказал, что не хочу тебя, Юль, — Пак коротко чмокает парня в губы, спустив руку с его шеи ниже. Чимин ловит себя на бессовестной лжи, но об этом задумываться не желает. Пальцы на ощупь находят ремень, заученно вынимая его из пряжки и ослабляя давление широких штанов. Квон поддается чувствам, вновь захватывая Пака в поцелуй, тем самым нарочно отвлекая от действий, но Чимина не настолько просто отвлечь, поэтому он расстегивает пуговицу и молнию на ткани. Он шлет прелюдии нахер, сразу же опускаясь на колени перед парнем и вовремя скрывая перемену в эмоциях. Контролирует мимику лица, стерпев сильную боль, которая постепенно будет лишь усиливаться, но Чимин умело пропускает все мысли мимо себя, немного грубо и спешно стягивая чужие штаны, подцепив заодно нижнее белье. Он знает, что Юлю нравится, как и каким образом, поэтому начинает издалека, мягко обхватывая член губами лишь немного. Пак действует по нарастающей, чувствуя руку парня, проникающую в его по-прежнему уложенные волосы, чтобы испортить весь некогда наведенный там порядок. Все происходит как обычно для Чимина и возбуждающе для Квона, которому еще не приходилось находиться в темном коридоре, пока его парень стоит на коленях, работая ртом. Пак слышит чужие стоны, но они не доходят до него должным образом, потому что есть вещи, превышающие собственное удовлетворение от процесса в разы. Чимин старается как можно лучше не только для того, чтобы угодить Юлю, но и для того, чтобы избавить себя от усилившейся боли в ногах и скуле. Рот приходится держать раскрытым, а это большая нагрузка для лица, гематома на котором ноет, периодически угрожая свести мышцы, если Пак не даст им отдохнуть. Так что боль для Чимина этой ночью — лучшая мотивация. Перевозбудившемуся Юлю хватает чуть меньше десяти минут, и, кончая, он даже умудряется извиниться за скорость, но Чимин за нее готов его просто расхвалить. Квон порывается доставить удовольствие Паку, и тот откровенно лжет так тошно, что едва не вызывает у самого себя рвотные позывы: — Будучи бухим? Спасибо, не стоит, — целует Юля, получая уже гораздо более слабый от удовлетворенности ответ. — Я это сделал, потому что хотел, — ложь. — Мне ничего от тебя не надо, — правда. Слабая улыбка на лице. — Катись уже спать, — подгоняет в шутливой манере парня, который выставляет указательный палец, прижимая его к носу Чимина с обещанием: — На первый раз ухожу, но потом ты не отвертишься. Походу, Паку только что пообещали жаркий секс. Прелестно. — Хорошо, — Чимин наблюдает за тем, как Юль, пошатываясь, преодолевает гостиную, поднимаясь по лестнице. И улыбка испаряется. Ноги болят от долгого пребывания на коленях при каждом шаге в сторону кухни. Пак включает кран с водой, наклоняется, набирая ее в рот, чтобы промыть его. Делает так несколько раз, пока горьковатый привкус во рту не исчезнет. Стоит с надутыми щеками, пустым взглядом следит за льющейся водой, выплевывая ее в раковину. Выключает кран. Чимину не хочется сейчас быть одному. Ему нужна легкость. Чтобы кто-то рядом болтал о бесполезных рутинных вещах, не требуя ничего в ответ, и чтобы вторичное внимание Пака было переведено на что-то другое. Парень подходит к столу, без долгих размышлений взяв в руки телефон, лежащий рядом с ноутбуком, экран которого давно погас, заходит в переписку с Тэхеном. Он был в сети двенадцать минут назад. Чертова сова, этот пацан спит вообще по ночам или каждый раз под три ночи ложится? Чимин, не мелочась, нажимает на кнопку вызова, но друг трубку не берет, поэтому спустя еще две попытки Пак возвращается за ноутбук. Проходит около шести минут, прежде чем телефон вибрирует. «Привет! Ты чего звонил?» — голос Тэхена чересчур бодрый для такого позднего времени суток. Сначала Чимин слышит по ту сторону странные звуки, но через пару секунд они прерываются. — Просто поговорить захотел, — не скрывает правду. Ему хочется ощутить светлость и простоту, потому что сам Пак ощущает себя… Непонятно. Серо. Серо-сине, если быть еще точнее. Сердце в груди не находит покоя, изводя тревожностью, но парень не понимает, откуда она берется и отчего он чувствует себя не очень хорошо. Без причины. Или же Чимин не хочет ее искать. «Не спится? Или работаешь?» — у Тэхена всегда на уме только два варианта, и он всегда в них прав. — Не спится, — и в этот раз Чимин лжет, ведь проблемы со сном у него случаются не столь часто — по большей части у него один лишь недосып. — Ты сейчас не дома, да? — догадывается. Ким на удивление молчит, кажется, о чем-то задумавшись. Чимин его не торопит, втыкая незаинтересованным взглядом в файлы на ноутбуке, буквы на котором скоро научатся плясать сальсу. Или же просто падать на строки ниже, перебегать между словами, лишая парня зрения. Удручающе. Вечернее время начинает все больше окрашиваться мрачными тонами, застилая все пестрые ассоциации. «Ну-у, — тянет Тэхен в трубку неуверенно, будто сомневается либо в своем решении, либо в согласии Пака. — Я сейчас с Юнги на вписке у его приятеля. В квартире. Так что ты мог бы прийти, если хочешь. Здесь приятненький контингент», — добавляет, чтобы друг не подумал, что он в каком-то подвальном притоне. Чимин впервые за продолжительное время на полном серьезе задумывается. Он редко выделяет время на столь сомнительные мероприятия, считая, что его можно потратить на куда более приятные и полезные вещи, но идея свалить из дома куда подальше прямо сейчас завлекает. Пак наверняка сможет усесться в уголочек, забыв про все вокруг, и, хоть утром он будет умирать от дикого желания спать, исчезнуть хочется сейчас гораздо сильнее. Чем оно вызвано? Чимин не понимает. Дело в Квоне или же в собственном состоянии? Во всем вместе? Пак не разбирается, и не торопится это делать, потому что загружать мозг лишней информацией — плохая затея. — Хорошо, — отвечает Пак, сохраняя файл на ноутбуке. — Пришли адрес, — на той стороне трубки слышны помехи. Очень странные, будто Тэхен стоит неподалеку от льющегося крана с водой. «О, — вырывается из Кима с очевидным удивлением. — Буду ждать», — его улыбка имеет звуки. Чимин завершает звонок, кладя телефон на стол, закрывает ноутбук, но в последний момент оставляет щелку между экраном и клавиатурой, замерев. Ему кажется, или… Пак стреляет взглядом в сторону раковины. Кран выключен. Странно. Парень напряженно сводит брови, вставая из-за стола и надеясь на то, что ему всего лишь показалось. Остаточное после шума в телефоне. Чимин решает не переодеваться, оставаясь в майке и спортивных домашних штанах. У него нет лишних сил на смену одежды. Он и не хочет ее менять, поэтому сразу же направляется в коридор, захватив с собой мобильный и выключив на кухне свет. Маленький светильник в гостиной у лестницы также гасит. Хватает с крючка в прихожей объемную бежевую джинсовку и покидает дом, тихо захлопнув дверь. Пак заказывает такси на ближайшую автобусную остановку вплоть до конечной точки назначения, ведь, несмотря на ночное время суток, цена выходит небольшая. На самом деле ехать не так уж и долго — минут пятнадцать, двадцать. Поездка на такси проходит безболезненно. Чимин, съехав по заднему сиденью, молча пялится в окно без единого звука, смотря в пустоту огней их небольшого города. Пак решает засунуть руку в карман и понимает, что нащупывает какую-то мягкую вещь. Осторожно достает, взглянув с неожиданностью на белую, помятую сигарету, трава из которой слегка посыпалась. Та самая, которую тот тип оставил в кафе на барной стойке. От неприятных воспоминаний передергивает, и перед глазами всплывают события прошедших дней, нисколько не принося Чимину удовольствия, а лишь затапливая негативом. Тошнота встает в глотке, проводя тонкую линию между прошлым и настоящим, из-за чего Пак убирает обратно давно позабытую сигарету. Надо ее выкинуть. Парень не хочет думать о случившимся. Было бы гораздо предпочтительнее почистить память и не гнобить себя чувством необоснованной вины. Чимин избегал возможных мыслей, но синяки и гематомы постоянно его возвращали, хватались, словно челюстями, за его конечности, не позволяя отпустить ситуацию, о которой парень не рассказывал никому. Абсолютно. Держит в себе, с ней же и уживается. То, что случилось, — насилие, убийство, вот только Пак не знает, что хотел бы изменить, сумей он перемотать время. Наверное, он бы выбрал не появляться на вокзале в принципе, лишь бы не являться свидетелем. На его глазах убили незнакомого человека. И из-за моральных мук чуть не убили знакомого вместе с самим же Чимином следом. Перед Паком встает множество сомнений, мнений, вариаций и вопросов. Первый: вопрос жизни и смерти, ответ на который парень избегает вместе с допуском моральных суждений, загружая себя всем чем только можно, но только не этим. Не думает. Не размышляет. Не вступает с самим же собой в дебаты, не устраивает борьбу взглядов, не пропускает переживания. Потому что Пак Чимин боится темы смерти, выбирая путь побега. Но, несмотря на лично выбранный самообман, он признает одно — боится Чимин не темы смерти, а себя самого. Район, до которого парня довозят, ничем не отличается от всех предыдущих. Разве что ночью ощущение совершенно другое — куда более напрягающее, чем в дневное время, и, вновь вспоминая вокзал и осознавая, на что способны люди, обитающие в этих кругах, гулять по такому месту больше не хочется. Совершенно. Старые здания, бледный свет фонарных столбов, дурные дороги, спящие на лавках бомжи, буйные дворовые алкаши, движущаяся в переулках темнота. Чимин вводит код домофона, после чего с большим трудом открывает тяжелую металлическую дверь с остатками граффити, которое пытались перекрасить, и скрывается внутри здания с успокоением, ведь улица напрягала его еще больше: вокруг слышалась ругань, смех, кто-то пьяно орал строчки из старой песни, кто-то матерился. В общем и целом, Пак старался не реагировать на источники внешних раздражителей и не искать их. Чимин поднимается на четвертый этаж, звонит в квартиру, из которой отчетливо слышен шум, и дверь ему открывает радостная улыбка Тэхена со сверкающими глазами. — Ты быстро! — они коротко обнимаются, после чего Пак легонько улыбается в ответ, кивнув. — Проходи, — отходит в сторону, позволяя другу войти внутрь. Маленькая прихожая с поворотом налево, в сторону кухни, на которой тусуются трое человек, о чем-то громко переговариваясь и выпивая. Впереди же коридор и гостиная. Чимин пока не может понять, сколько здесь людей, но явно больше десяти. Играет неизвестная Паку современная песня, туда-сюда кто-то снует со стаканчиками алкоголя. — Господи, — Чимин вздрагивает всем телом, отшатнувшись, когда сбоку раздается лай собаки. — Это Кимчи, — представляет Ким большую дворняжку, поглаживая ее по голове быстрыми игривыми движениями. — Он трусливый и периодически прячется под кровать, поэтому мешаться не будет, — одаривает пса улыбкой, с радостью ребенка возюкаясь с ним, на что Чимин смотрит со снисхождением, пока разувается. Была у него одна в детстве. Маленькая и кудрявая. — Хочешь выпить? — Тэхен возвращает внимание на друга, согласие на приход от которого абсолютно не ожидал, а потому вертится вокруг него юлой. Ким не хочет, чтобы Чимину было дискомфортно, ведь, даже несмотря на то, что уже много лет он работает с людьми, без особых проблем находя с ними контакт, человеческий фактор никто не отменял. — Что есть? — интересуется Пак, шагая вслед за парнем к светлой гостиной. Сразу же от дверного проема стол с большим количеством бутылок алкоголя, стаканчиками, соками, разлившимися каплями, и прочим барахлом. — Привет. Чимин поднимает взгляд на Юнги, который наливает себе джин Barrister до середины, после чего берет газированный напиток, немного разбавляя высокий градус. — Привет, — здоровается Пак. Честно говоря, он рад видеть еще одно знакомое лицо. — А по случаю чего тусовка? — решает спросить, оглянувшись на Тэхена, который берет со стола свой стаканчик (Чимин не понимает, как парень признает свой). — День рождения чувака из монтажной студии, — поясняет Юнги своим бесстрастным тоном. Он явно здесь, чтобы выпить, и, вероятно, выгулять Тэхена, который успел вписаться в доселе незнакомый ему коллектив. Пака удивляет разносторонность друга — тот вроде бы воспитанный молодой человек, приверженец высокой культуры. Последняя охватывает и такие аспекты жизни, не мешая совмещать высокие градусы с низкими с возможными последствиями. — Они завсегдатаи у него просто, — дополняет Ким, вбрасывая Чимину целую загадку. «Они» — это Юнги и его сосед, да? У них, что ли, не только квартира на двоих, но и средство передвижения? — Я понял, — Пак не собирается вдаваться в подробности, вновь окинув стол взглядом. Уходит от темы. Парень берет бутылку Martini (единственный алкоголь из имеющихся, который ему более-менее нравится), наливая в чистый стаканчик совсем немного. Разбавляет газировкой ровно до половины. Ему хватит. Чимин больше вермута и не сможет выпить. — О, ты кто? — громкий голос прямо под ухом, но, привыкая к громкому шуму, семенящим из стороны в сторону людям, Пак уже не пугается. Он спокойно поворачивает голову, взглянув на высокую девушку с черными длинными стрелками. — Только что пришел? — она выказывает дружелюбие, хоть по внешнему виду ей и не припишешь такую черту. Пухленькое лицо, проколотая середина губы, обе брови и переносица вкупе с ярким макияжем производят достаточно непонятное, но не неприятное впечатление. — Да, — кивает Чимин, без какой-либо охоты отвечая ей улыбкой. Не потому, что она ему не нравится. Ему не хочется. Он не чувствует себя способным давить из себя эмоции, которых не ощущает, но заточенный рефлекс срабатывает замечательно. Тэхен с Юнги уже успевают слинять в открытую комнату, в которую ведет гостиная, оставляя Пака адаптироваться самостоятельно. Чимину не пять лет — в няньках не нуждается. Ему не доставляет дискомфорта это место — было бы смешно, будь так, — потому что преимущественная часть людей не кажется ему теми, которым стоит уделять должное внимание. Пак не ставит себя выше них, конечно же, но иметь близко с кем-то дело он не собирается. Ему навряд ли будет интересно говорить с ними о чем-то. — Чей ты друг? — иной вопрос. — Тэхена, — и парень, одарив ее улыбкой, проходит мимо, направляясь к диванчику, одна сторона которого свободна. Чимин тридцатью минутами ранее сосал, стоя на коленях, — он здесь явно не для новых знакомств. Он здесь, чтобы перестать быть частью общества, растворившись в нем, как капля чернил в бескрайнем синем океане. Чтобы о нем забыли, чтобы с ним не разговаривали знакомые, чтобы он не существовал. Пак нередко задумывался над тем, как исчез бы с поля зрения всех в мире людей по меньшей мере на месяц, закупорившись в своей голове, но, даже если бы он мог такое провернуть, то уже через пару дней начал бы сходить с ума, не выдержав рандеву с самим собой. Чимин хочет отдохнуть от людей, будучи от них зависимым. Неприятно получается. Приходится учиться жить со столь противоречивыми желаниями. Эта ночь обещает быть громкой, наполненной танцами девушек друг с другом, провокационными играми в «правда или действие», или же «бутылочку», ссорами, возгласами, выпивкой и сигаретным дымом. Стонами и смехом. Разговорами ни о чем. Все это лишает адекватного мышления. Чимин сидит в уголке дивана, слившись с ним, маленькими глотками пьет из стаканчика намешанную бурду и безоценочным взглядом прослеживает за парнями и девушками, не пытаясь понять, о чем они говорят. Темный коридор и помещения сужаются даже без большого количества алкоголя. Пак не знает, сколько он так сидит, но через время начинает слышать глухие стоны и чавкающие звуки. Легкий поворот головы вбок — девушка сидит на парне, целуясь. Прелесть. Чимин допивает алкоголь в стаканчике, поднимается с дивана, глянув на соседнюю комнату. Ребята сидят на полу вокруг каких-то карточек, кто-то без майки, кто-то без штанов, так что не трудно догадаться, во что они играют. Среди этого толпища есть и Тэхен, смеющийся вместе с девушкой над какой-то шуткой или ситуацией. Всем смешно. Всем весело. Чимин за них, честно, рад. Он направляется по коридору, желая завернуть на кухню, но слышит и видит, как кто-то за столом плачет, и его обнимают в попытке утешить. Пак поджимает губы, с разочарованием поглядев на все это. Что ж. Здесь ему явно рады не будут. Парень принимает решение открыть дверь, которую все проходят, каждый раз преодолевая путь от гостиной до кухни, и уже готовится к тому, чтобы увидеть там уединившуюся пару, но выходит, мягко выражаясь, иначе. Помещение темное. Полностью. Ни один световой прибор не включен, никакой музыки, абсолютно никакой активности. Небольшая комната с двуспальным матрасом впритык к плотно зашторенным окнам, а рядом со спальным местом низкий столик и бутылки алкоголя. Единственное, что делится частичкой света, — тумбочка со старым телевизором годов так двухтысячных, если не позже, напоминающий квадрат с помехами на экране. По нему идет пока еще не изученный Чимином фильм, зернистость которого затормаживает мыслительный процесс. Взгляд Пака натыкается на силуэт парня, что сидит на матрасе, опершись на три скомканные подушки, и косит глаза, исследуя «гостя». Чимин застывает. Черт. Между ними двумя виснет тишина, как на веревке. Пак не просто напрягается — он пугается. Это первое, что он ощущает в момент пересечения взглядов. Страх. Холодный и ознобный. Чимин моргает, его лицо не меняется, оставаясь довольно спокойным внешне, но внутреннего спокойствия лишает взгляд Чонгука. Абсолютно пустой, равнодушный, мрачный, глядящий на Пака исподлобья, и Чимин даже не знает, искать ли в нем агрессию, или же попытаться сгладить ситуацию. Ты словно едешь по дороге с новым асфальтом, который заканчивается, и начинаются дыры, трясущие тебя при каждом заезде на них. Чон удобно уместился на кровати со стаканчиком в руках, чуть сползя вниз. Он, будучи в громадном сером худи и темных спортивках, замечательно бы заменил смятое одеяло. Разницы между ними двумя никакой. Чимин не надеялся столкнуться со своим новым триггером так скоро. В идеале он надеялся не столкнуться с ним больше никогда. — Эм… — неловко тянет Пак, пространно указывая рукой на гостиную. Ловит себя на дрожи голоса в первую долю секунды, прокашлявшись. — Там громко. Кажется, они решили играть на раздевание. На кухне рыдают. Я не люблю такое, — изложение сухих фактов в попытке привести в порядок эмоции и найти причину, по которой он открыл эту гребаную дверь. — А в гостиной скоро сексом займутся, — добавляет, замявшись. Не смотрит все это время на Чонгука, но чувствует чужой взор на себе. От этого не по себе. Неприятно. Даже тошнотворно. Вот, какой отзыв оставляет Чимин. Чонгук дает в ответ молчание. Информативно, однако. Не поспоришь. Телевизор на фоне продолжает издавать звуки, периодически освещая лицо Чона более ярким холодным светом, ведь тумбочка стоит впритык к матрасу. Пак стреляет в него взглядом, не может разглядеть нормально, но, по первичной недостоверной оценке, у Чона разбито… Все. Нос с ушибом, по глазам поползли большие темные синяки (похуже, чем у Пака), делающие парня похожим на ходячего маньяка-наркомана, край рта темный из-за ссадины — другая красуется на скуле мрачным жгучим пятном. От природы завивающаяся челка наверняка прячет под собой рассеченные брови. Есть ли на этом человеке живое место? Чимину так не кажется. Быстрый взгляд на растатуированную шею, что украшает ободок темных пятен вместо любой бижутерии. Костяшки руки, сжимающей стаканчик, будто бы ни на шаг не приблизились к заживлению. Пак помнит, как пальцы сжимали биту, нанося удары по нему. Помнит, как окровавленное оружие раздалбливало тело и голову того мужика. Но он также помнит, как нож чуть не распотрошил парню брюхо. Чимин пытается помнить все, оценивать обстоятельства трезво, понимать, что не знает истинного контекста случившегося, поэтому не хочет выделять антигероя в ситуации. Ему не хочется пропитывать себя ненавистью к этому типу, из-за чего он и не уходит сейчас отсюда, но… Паку страшно. И это чувство обосновано. — Я могу?.. — неоднозначный жест рукой в сторону комнаты, матраса, окна, штор, мать его, да без разницы. Чимин был бы не против отказа уже, сидеть рядом с трахающимися людьми не настолько ужасно. — Как хочешь, — равнодушно, чуть небрежно. Не радостно, но и не с отрицательными эмоциями. Чонгук отворачивается от Пака, словно теряет к нему какой-либо интерес, и, сделав глоток спиртного, отдает внимание кино. Фальшивая сосредоточенность. Ладно. Чимин осторожно прикрывает дверь до щелчка, тут же потонувшего в музыке. Песни продолжают сменять друг друга, смех звучит теперь приглушенно. В этой комнате как будто другой мир. Пак отправляется назад, в прошлое, вслушиваясь в звуки маленького старого телевизора, которому и правда лет двадцать пять уж точно — в него даже кассеты вставить можно. Чимин хочет обойти матрас стороной, но из-за того, что тумбочка стоит впритык к нему, парень просто перешагивает через угол кровати. Боится хоть что-то задеть — даже закрывать Чонгуку экран. Кто этого ненормального знает вообще. Поэтому делает все сравнительно быстро, усаживаясь на край спального места, почти в полуметре от Чона. Старается дышать тихо. Паку казалось, что, окажись он вблизи к парню, от того потянет морозным холодом, но на деле не тянет ничем. Даже сигаретным дымом, хотя, если приблизиться вплотную, одежда наверняка будет прополощена никотином, а запах алкоголя же Чимин уже не чувствует, так как сам его употреблял. По телевизору идет фильм «Кошмар на улице Вязов». Вероятнее всего, это кассета. — Есть пиво, — вдруг произносит Чонгук, отчего Пак вздрагивает, — соджу и Martini, — добавляет, и Чимин откровенно удивлен этим предложением выпить. С чего вдруг? Проснулась вежливость? Припомнив, что на столе в гостиной бутылки из-под этого алкоголя уже были пусты, рождается только одна мысль. Ее же, осмелев, Пак и озвучивает: — Стащил? Секунды тишины и последующее беспристрастное: — Возможно, — парень хмыкает. Его голос, в отличие от чиминового, не тихий. Он и не пытается таким быть. Пак привык подстраивать тональность под общий шум, и так как здесь достаточно тихо, если не считать голос телевизора, он говорит полушепотом. Чонгук же, наоборот, — привычно глуховато. — Соджу с Martini, — выбирает Пак лучшее из списка, но так как что-то одно он пить не сможет, то предпочитает смешать. — Нихуевый замах, — интонация по-прежнему не меняется. Она пуста. Меняется лишь восприятие. — Во рту мешать собрался? Стаканчик один, — и это стаканчик Чонгука. — Да мне все равно, — ложь. Чимина просто прельщает мысль отобрать у парня то, из чего он пьет, хоть Пак и понимает, что при всем желании этот тип будет спокойно пить из горла. Чонгук же ему не верит. Абсолютно. Потому что Чимин не кажется человеком, который будет так халатно относиться к распитию чего-либо из одного стакана с совершенно незнакомым ему человеком. Идиотизм. Гордость ли им руководствует, вредность ли — Чону все равно, поэтому он берет стоящую на столике рядом бутылку Martini D'Oro, наливая в свой почти пустой стаканчик, а затем доливает сверху соджу с голубикой, уже представляя вкус такого смешивания. Что ж, не Чонгуку об этом говорить — ему все равно на смешивание чего-либо в принципе — сильнее текилы ничего не долбит, потому что однажды он проснулся в ванной с окровавленной ногой, совершенно не помня, как это вообще произошло. Чон протягивает стаканчик Чимину, и тот (все еще поразительно) принимает, к тому же поблагодарив: — Спасибо. Было бы, за что. У Пака словно отсутствует боязнь за свою жизнь, раз он здесь находится. Или же он просто невообразимо глуп и наивен, хотя по нему не скажешь. Чем этот человек руководствуется? Его просто ничему не учит жизнь? Как он дожил до нынешнего момента вообще, как не помер где-нибудь в канаве? Хотя у него же иная жизнь, отличающая от их с Юнги, да и всех остальных тоже. У него нет нужды выживать — он живет своей спокойной размеренной жизнью, не осознавая, какой пиздец происходит за его полем зрения. Это раздражает. Серьезно раздражает. Сильнее, чем многое другое, и Чонгук свои чувства не способен объяснить даже самому себе, ведь Хосок тоже совершенно обычный человек, тем не менее не вызывающий столь ярого негатива. Или тот же Тэхен. Казалось бы, приличный молодой парень с блестючками вместо глазенок, но он достаточно хорошо вписался в их круг. И более, чем просто «хорошо» вписался в Юнги. Со всей дури, судя по тому, как Мин с этим пацаном возится, того не анализируя. Чонгука Тэхен не вымораживает, даже наоборот — в принципе, Ким ему приятен, хотя близко бы они не общались никогда. Но Пак Чимин… Он просто вымораживает. Они с Тэхеном друзья, а вот духовно и физически будто на совершенно разных уровнях. Ничего общего Чон между ними не видит, как и не видит причин для своих эмоций, тогда из каких недр вытаскивается эта злость? Она была заметна еще до случая на вокзале, ставшего основным пунктом, где была совершена остановка негативных чувств. — Почему ты здесь? Блять, не говори, нахуй, с ним. Но Чонгук сам фактически дал согласие на присутствие Чимина здесь, а, значит, и возможность открывать рот у него тоже имеется. Чон скользит языком по губам, на которых ощущает горькость, и коротко бросает: — Алкоголь. Это и правда единственная причина. Если есть возможность выпить бесплатно, то Чонгук этим воспользуется — муки совести его одолевать не будут, уж поверьте. Тем более, за него отдувается Юнги, будучи еще более коммуникабельным существом, нежели его друг. Чимин глотает алкоголь, чуть поморщившись от яркого вкуса и ни в коем случае не от брезгливости — он пытается обмануть самого себя, не верьте ему. Колени побаливают, как и скула, тональный крем на которой скатался еще сильнее, но при таком освещении мало что заметно. Пак все еще чувствует напряжение, неловкость. Ему не совсем приятно здесь находиться, но при этом он ощущает себя посвободнее, чем дома. Казалось бы, у себя он может заныкаться в любой комнате, в любом помещении, и все равно его достанут, где бы он ни был, а здесь, в столь маленьком месте, в столь запутанной кварталами квартире, его никто не найдет. Никто и не подумает, что он здесь, среди всех этих людей. Юль был бы крайне недоволен окружением Чимина сейчас — поверьте, это оправдано, потому что влияние среды еще никто не отменял. Пак пьет даже не от желания, а от скуки. Находиться здесь на полную трезвости голову — нестерпимый бред. — Не появляйся в этом месте без перцовки. Чимину послышалось или этот тип с ним решил заговорить? Вау. — Что? — глупо переспрашивает Пак в надежде, что получит уточнение или более подробное предложение, но получает лишь грубое: — Ты глухой? — ясно, повторных вопросов больше не задаем — Чонгука явно они бесят. Или его бесит сам Чимин. Он склоняется к последнему варианту, хоть первый тоже кажется правдоподобным. — Нет, я понял. Хорошо, учту, — идет на уступки Пак, не видя смысла затевать бессмысленный спор ни о чем. Делает глоток, наконец, почувствовав, как на секунду взгляд ведет. — Не суйся никуда, — это больше приказ, нежели совет. Из уст Чонгука звучит не с заботой о другом человеке, а с раздражением, которое Чимин чувствует, несмотря на едва различимые эмоции в интонации. Будто Чон говорит тем самым не мозолить ему глаза и не мешать. Потому что в последний раз Чонгук чуть не сдох из-за присутствия Чимина. И Чимину стыдно — признает. Укол вины есть и довольно ощутимый, но с другой стороны не пойти бы ли этим типам нахрен с такими делами? С чего вдруг Пак еще должен быть виноват в том, что априори противоречит законам? По хорошему, Чонгуку гнить в тюрьме, поэтому он крайне рискует своей шкурой, портя отношения с Чимином и говоря с ним таким образом. Тут до Пака доходит. А ведь правда. Он до сего момента старался много о случившемся не думать, а сейчас множество мыслей посещают его голову. — Хорошо, — повторяет Чимин бесцветно. Глаза прозрачны, зрачки направлены на экран, но происходящее не воспринимают. — А ты в курсе, что я могу тебя засудить? — безэмоционально. Задумчиво. Пак прижимает к нижней губе стаканчик, не делая глотка. Не знает, зачем это говорит вслух. Вряд ли бы он стал мешкать, если бы желал Чонгуку такой судьбы. Или же у Чимина просто нет времени обратиться в полицию. — А ты в курсе, что я могу тебя сейчас прирезать? — бьет в ответ Чон, не один раз прокрутивший в голове оба из этих вариантов. Да, аргумент весомый. Пак даже и не возразит особо, хотя попытку все же предпринимает: — Здесь люди, поэтому не прирежешь, — свет экрана ослепляет, поэтому парень сощуривает веки до тех пор, пока картинка не меняется на более тусклую. В ответ пока ничего не следует, но через время Чимин краем глаза замечает, как Чонгук чуть поворачивает голову, наконец, открыто взглянув на парня. — Ты реально настолько тупой еблан? — Да нет, — флегматично отвечает Пак, решаясь на честность. — Просто пытаюсь установить что-то типа диалога, — это и правда так. Чимин знает, что Чон при желании может просто выследить его после работы, свернув голову, — наверное, вот истинная причина молчания. Чонгук на это способен. Проверено почти на личном опыте. — Из тебя хуевый собеседник, — фыркает Чон, проявив какие-то эмоции, помимо пассивного недовольства. Сейчас оно стало открытым. И Чимин, глядя на экран и отхлебывая спиртное, отвечает: — Спасибо, из тебя тоже, — страх Пак еще не растерял, ведь в душе он опасается такое произносить вслух, но алкоголь и неустойчивое, со сломанными ногами, душевное равновесие толкают на проявление своих чувств. Настоящих, а не выдуманных и навязанных. Чимин не пытается лгать. — Вот Юнги милый. — Ты его не знаешь, — Чонгук вновь смотрит в телевизор, оставаясь при этом сосредоточенным на словах Пака. Последний не скрывает своего мнения, объясняясь простым языком: — Он кажется хорошим, несмотря на то, что дружит с тобой, — поворачивается на Чонгука, оценивающе осмотрев его. Тот сразу же копирует чужое действие, изогнув брови, и ничего не говорит, пока с хмурым видом ожидает продолжения слов Чимина. Пак поднимает на его избитое лицо взгляд. — Тэхен бы не общался с ним, будь он таким же дерьмом. По крайней мере в отношении людей, — рубит с топора, не заботясь о чувствах Чонгука, на которого жирно намекает в этот момент. Он убил человека. И разбил Чимину колени с лицом. Пошел, значит, нахуй. — А вот ты не милый. Ты и не кажешься милым, — Чон впервые за их знакомство больно сдержанно ухмыляется, сощурено уставившись на парня. С очевидным негативом, даже легкой угрозой. Ждет, когда Чимин подытожит, что тот и делает следом: — Ты агрессивный, больной на всю голову агрессор и мудак. В тоне Пака нет ничего, выдающего его отрицательные эмоции, ведь он даже произносит это адекватно, спокойно, констатируя очевидный факт, но при этом Чонгук сразу же понимает — это его искреннее мнение. Явно не один Чон здесь бесится. Просто он делает это открыто, в отличие от Чимина. — Рад знать, а то не догадывался, — фыркает Чонгук, закатив глаза. Отворачивается к телевизору, на котором Фредди Крюгер кого-то режет, из-за чего комната заполняется криками в унисон с рыданиями. Чимина не ударили. Это прогресс. — Ого, и это все, что ты мне скажешь? — Пак на достигнутом не останавливается, решая проверить, насколько прочна планка Чона. Будь он идеально трезв, то даже пытаться бы не стал, но раз его мрачное удрученное ночное настроение, по причине которого он оказался в этом месте, позволяет, Чимин также позволяет себе на него вестись. Даже если ему в итоге прилетит, уже как-то насрать становится. Да. Паку явно не стоило пить. Вроде бы он не притрагивался к спиртному уже больше трех месяцев как раз по этой причине. — Хочешь для достоверности получить в ебало? — не понимает Чонгук, какого хрена парень продолжает тему, взявшись за провокацию. — Не стоит — мое лицо играет значимую роль на работе, — невозмутимый ответ. — И вопросов много будет, — сощуривается задумчиво. — Например, Тэхену придется рассказать правду, он же мой друг. А вот это уже неприкрытая манипуляция. Чонгук хмурится, покосившись на Чимина, тон которого ему совершенно не нравится. По-прежнему раздражает. Весь он. Даже его лицо, его тело, его высокий голос, его взгляд. Бесит. — Да мне похуй на твоего Тэхена, — Чон все же агрессирует. Ему все равно на Кима — он не его милая подружка, дабы заботиться о том, что этот парень ему предъявит. И тогда Чимин, догадываясь об этом, произносит: — Мой Тэхен знает, что ты людей убиваешь? Чонгук затыкается. Это было попадание прямо в точку. Видимо, Паку и правда может влететь. Прискорбно. Ким Тэхен с резким негативом относится к преступлениям подобного рода, считая, что ни одно насилие не может быть оправдано, особенно физическое. Убийство другого вне рамках самозащиты же в принципе выходит за любые пределы, а, учитывая тот факт, что на вокзале оба человека явно преследовали цель друг друга убить, вряд ли Чонгука может хоть что-то оправдать. И вряд ли обо всем этом неизвестно Юнги. Да, разумеется, вариант с тем, где Мин ни о чем не проинформирован, есть, но, судя по молчанию Чона, все в корне наоборот. Получается, Юнги соучастник, если не больше. Получается, Чонгуку хоть кто-то дорог. — Как заботливой мамаше, мне следовало бы уберечь Тэхена от столь запрещенной и противозаконной компании, поделившись с ним правдой, — продолжает бесстрастно наседать Чимин, открыто угрожая Чону и ставя ему некое условие. — Думаю, в таком случае, Юнги его лишится. А они близки. Это получше полиции, кстати, ведь в таком случае ты меня точно не убьешь. — Огонь вариант, — с пассивной агрессией выплевывает Чонгук. — Просто охуенный, чувак, ты гений, — губы кривятся в злости, направленной на Чимина. — И друг из тебя пиздатый, — читать как: «Наихудший». — Увы, не настолько, как ты, — Пак запрокидывает голову, повернув ее чуть вбок и поглядев на Чонгука с кособокой улыбкой. Нет, Чон правда хочет ему врезать. Причем так, чтобы мозги вылетели, как в фильме. — Че ты, уебок, добиваешься? — знакомый зуд тревожит руки и без того разбитые в мясо. Улыбка с лица Чимина сплывает вниз. Он прекращает весь этот фарс, убирает провокационный тон, поглядев на Чонгука с грузом усталости и неприятных ощущений. И твердо, как в тот раз на кухне, произносит: — Агрессию свою захлопни, пожалуйста. Глаза Чона заливает бешенство. — Ты, блять… — Я ставлю в условие свою неприкосновенность и адекватное отношение ко мне, как к личности, а не кусок Луны, — поимей чертову совесть соскрести хоть грамм присущих воспитанному человеку черт, и промямлить «спасибо» за мое молчание, — перебивает его Чимин, не собираясь слушать чужое возмущение, кажущееся ему жалким в этот момент. Он сам себе жалким кажется, так что Чонгук может не думать, что один такой. Пак решает молчать не ради какого-то там Чона или Юнги, а ради счастливого Тэхена, которым он сам же и рискует, пуская на самотек все угрозы, висящие над его жизнью, пока он имеет дело с такими людьми. Ты плохой друг, Чимин. А вот Чонгук не очень, судя по тому, что в ответ ничего не выдает, сдерживая порывы своей агрессией. Да уж, его злость ощутима на каком-то химическом уровне. Она передается по воздуху, Чимин ею дышит. Таких людей нельзя на свободе держать, потому что они увеличивают показатель преступности во всем мире. И вдруг он кое-что вспоминает. Пак не снимал по приходе джинсовку, поэтому тянется в карман, нащупывая бедную сигарету. Бросает ее рядом с Чонгуком вместе со словами: — Давай-ка жить дружно, — и как ни в чем не бывало возвращает свое внимание к телевизору. Чимин не заботится о реакции этого ублюдка. Гребаный агрессор. Какого хрена он такой? Чего добивается своими действиями и словами? Это ненормально и это надо лечить у психотерапевта, но у парня наверняка ни денег, ни желания нет, а это две взаимоисключающие вещи, без которых прогресс невозможен. И черт с ним. Его выбор. Пак не хочет думать о человеке рядом с собой, как и не хочет думать ни о чем другом. В идеале просто опустошить свою голову, оставив там свистящий ветер вместо мозгов. Разумная их часть говорит брать себя в руки и уходить отсюда, а другая часть уговаривает отдохнуть, невзирая на наличие этого неприятного типа… Шум. Зрачки Чимина застывают на одном объекте в виде кнопки на телевизоре. Прислушивается. Музыка. Разговоры. Редкий собачий лай. Фильм ужасов. Монотонное журчание. Пак с потрясающей быстротой разделяет все звуки на слои, выискивая тот, который его напрягает. Очень странное ощущение, потому что Чимин отдаленно, где-то далеко, слышит, как льется маленькая струя воды, будто кто-то не закрыл кран полностью. Весьма ненавязчивый звук на самом деле, но именно он заставляет окинуть помещение взглядом в поисках чего-то водного. Пак совершает непонятные действия, протянув вбок руку, дабы отодвинув массивные черные шторы и выглянуть в окно. Дождя на улице нет. Тело автоматически становится в режим напряжения. Парень сразу же поднимается на ноги, стерпев съехавшую в глазах картинку от принятого алкоголя, и перешагивает через угол кровати. Чимин подходит к столику с алкоголем, ставит на него стаканчик с улыбкой. — Благодарю за гостеприимство, — в него врезается мрачный взгляд исподлобья, который Пак пропускает мимо себя, и берет в руки бутылку соджу, направившись к выходу с новым твердым решением. Утром его накроет сожаление. Но этой ночью он будет пить.

… — лучшая мотивация.