«Океан»

Люди — самое нестабильное, что есть в нашей жизни.

Уложенные шелковистой тканью волосы — они сухие из-за отсутствия правильного ухода. Слегка подкрашенные мягкие губы — они сохнут каждую минуту. Гладкая кожа без тени пятен — тональный крем перекрывает синяки. Небольшая ссадина над бровью — ничего, всего лишь ударился о шкафчик на кухне. — Ваш латте. Улыбка. — Большое спасибо, — девушка коротко кланяется, улыбаясь Чимину в ответ, после чего уходит из кофейни, и уголки губ падают, а сам парень возвращается к своей прежней работе, вновь беря тряпку и начиная протирать рабочее место, дабы избавиться от накопившейся грязи. Она его бесит. Мерзко находиться там, где хоть что-то портит ему вид, и он не в силах ничего сделать со своим раздражением. Обычно он руководствуется тем, что ему просто нравится порядок. Сейчас он руководствуется тем, что отсутствие порядка его вымораживает. Он должен навести его хоть в чем-то, и потому даже мелочь способна растормошить его психику до состояния невроза. Чимин уже давно не чувствовал себя так… Остро. Особенно остро и раскаленно. В попытке избежать растянутых во все стороны нитей из не менее острых проблем, возникших на его пути, он понимает, что ситуации сильно разнятся с теми, что у него были раньше. Август. Отвратительнейший месяц из всех, что есть в году. «Я завтра вечером в бар схожу с ребятами, они хотят с тобой познакомиться. Не пойдешь? Ты к этому времени уже освобождаешься». Они с Юлем помирились молчанием, не говоря друг другу ничего, кроме слов «прости, что нагрубил, люблю тебя», еще позавчера вечером, в день, когда Чонгук ночевал у них дома. И все идет нормально. Ровно. Квон, пообещав больше на своего парня не давить, немного расслабился, отпустив себя морально в отношении своих требований, но… «Прости, я скорее всего устану, но я напишу тебе, — Пак слабо улыбается, растирая пальцами глаза. Кардиган скрывает его бинты на руках. На вопрос о ссадине ответ очевидно прост. — Скинь мне адрес, я приеду, если будут силы», — пустое обещание, но Юль словно расцветает. Его яркая улыбка распускается пионами, когда он целует Чимина в висок, ответив: «Хорошо». Их диалоги напоминают театральную сценку, где оба актера, — единственные, кто присутствуют на сцене, — забыли свои реплики от растерянности. Тэхен, находящийся в зале и протирающий столик, выглядит удрученно, и, хоть он улыбается в лицо и ведет себя нормально, его улыбка — самая, очевидно, наигранная из всего, что доводилось Чимину встречать, и последний — непосредственная тому причина. Они с ним так нормально и не поговорили с того дня, как Пак пришел в кафе с нездоровыми гематомами на всей шее, а сам Ким явно опасается трогать эту тему. Юль и Тэхен всегда были чем-то похожи в своем отношении к миру, к вещам, сами по себе в целом, и порой Чимин ловил себя на мысли, что, будь на месте Пака его друг, то Квон чувствовал бы себя гораздо счастливее. Они были бы хорошей парой. Самой лучшей, что можно было бы вообразить. Чимина всегда удивляло то, как они живут свою жизнь, как они ее чувствуют, как из любой мелочи выцеживают концентрат эмоций. Они могут просто есть чипсы — и каждый раз это самые вкусные чипсы в их жизни, а каждый фильм — шедевр кинематографа. Они раздосадовано воют голосом обнищавших семей, когда происходит что-то неприятное, с межзвездной тропой в глазах глядя на свои произведения искусства, которые им удалось создать, — будь то картина или крышесносящий танец. Все, что делают они, происходит на полном двигателе, на реактивной скорости, большим «бум». Иногда в такие моменты Чимину хочется переглянуться с кем-то и запечатлеть в чужих глазах ту же озадаченность, то же чувство своей ограниченности, своей пятипроцентности на фоне их ста. Юль и Тэхен так похожи — они любят тех людей, которые любят их совсем не так, как им бы того хотелось. Пак отрывает взгляд от друга, который возвращается за барную стойку, и не может отделаться от стойкого омерзения, испытываемого в свою же собственную сторону. Ты дерьмовый друг и дерьмовый парень, но гораздо хуже то, что ты ничего с этим не способен сделать, а потому Чимин хочет только пролить слезы от своего бессилия и сказать: «Простите». Простите его за равнодушие. Потому что он будто плесень из канавы: все, к чему он липнет, превращается в непригодное. Тэхен становится рядом, и вроде бы говорить особо не о чем, а Пак смотрит перед собой в одну точку, пытаясь перебороть жжение от подступившей пелены слез в глазах, но вдруг Ким сглатывает вязкое напряжение и говорит с некой обреченностью, ведь кто-то должен сдвинуть с места тяжелый камень молчания: — Сегодня мне бы хотелось уйти пораньше, — с непринужденностью. Тэхен плохой лжец. Он не способен скрыть своих внутренних переживаний. Пак делает крайне тихий глубокий вдох, но кислород ощущается осколками, а после говорит с гораздо более лживой непринужденностью, звуча ровно, как и всегда: — Хорошо. — Спасибо. Да, Чимин, спасибо за ложь. — Хочешь съездить домой? — Пак кое-как пытается продолжить диалог, выдавить его из себя, собрать по кусочкам, как пазлы, но тот постоянно не сходится, а Чимин продолжает пытаться понять, куда же приткнуть его маленькую частичку, чтобы встала ровно. — Нет, просто нужно встретиться, — отвечает Тэхен достаточно отвлеченно. Ему хочется все рассказать, хочется всем поделиться, но он не может заставить себя что-то другу рассказать. Атрофированность языка. — С Юнги? — Чимин догадывается сам, и что-то внутри Кима размазывается по поверхности. Он настолько очевиден? — Да, мы договорились посидеть вместе. Давно такого не было, — делится Тэхен потихоньку в надежде, что напряжение между ними двумя спадет само по себе. Ему не кажется, что друг захочет получить вопрос о случившемся, так что лучше оставить это в темноте, но Чимин вылавливает из этой кромешной темени кое-что другое. Жесткое. Острое. Колкое. — Ты не боишься? Первое, что чувствует Тэхен, — недоумение. Второе — злость. Третье — страх. Наружу выходит исключительно первые два набора: — Кто? Кого? Юнги? — Ким хмурится и поднимает голову в сторону друга, который продолжает лениво протирать стойку, достаточно легко восприняв чужую реакцию и дав ей честный отпор словами: — Обоих. Места, в котором они живут. Жизни, которой они живут, — Чимин, заметив на себе чужой пристальный взгляд, поворачивает голову, глянув на парня, который с какой-то горестной обидой, грузом свисающей с век, смотрит на него напрямую. Кажется, Пак зацепил что-то неприятное, но знаете? Он это понимает, но эти мысли закрадывались к нему в голову давно. Тэхен знает этих двоих гораздо более продолжительное время, так что же известно ему? И известно ли вообще? Не это ли то, на что он так насильственно закрывает себе глаза, лишь бы не видеть и не слышать? — К чему ты? — Ким ощутимо напрягается, но эмоции его направлены не на Чимина, а на себя самого, на то, от чего он сбегает. — Ни к чему конкретному. Я просто интересуюсь, напрягало ли тебя когда-то все, что вокруг них, — честно отвечает Пак, поясняя: — Ты же частенько бывал на тусовках на «западе», клубах. Тебе там… — пытается подобрать нужное слово, — привычно, наверное? — Ну, так тоже можно сказать, — не отрицает Тэхен. — Я же познакомился с тем же самым Юнги на одной из таких тусовок. Я рассказывал, — напоминает, но Чимин, конечно же, не помнит этого. Впрочем, не это важно. — С того момента я начал там появляться часто и как-то свыкся. Да, неприятности там явно случаются, но в остальном там много забавных и хороших ребят с такой же тяжелой жизнью, которых я знаю, — делится своим мнением парень, отворачивая голову и упираясь взглядом вперед. Отчего-то смотреть на Пака становится сложнее. Тэхен бы испугался гораздо сильнее Чимина. Вот, что очевидно, ведь они разные люди и иначе видят грани этого мира. Они знают одних и тех же людей с поразительно разных сторон, и Паку интересно одно — как бы он относился к ним, зная, какие они люди вне их общения? Чимин представляет, кем является Чонгук, но вот Юнги? Он для него — закрытая книга, но вряд ли менее опасная. Не может быть так, чтобы два друга и соседа работали просто на одной работе на складе, и Мин просто закрывал на все глаза. Пак поверит в пришельцев, но только не в это. — И тебе не страшно? — повторяет свой вопрос Чимин после этих слов, и новая волна тревоги охватывает Тэхена изнутри, из-за чего тот на продолжительное время замолкает, и невольно в его голове прокручиваются сцены, которые ему приходилось наблюдать, слова, которые приходилось терпеть, вещи, которые ему недоступны, но вызывают шквал подозрений. Все проносится метеоритом, что разбивается о бездну на звездные осколки, вколачиваясь в планеты поблизости и разрушая их. — Нет, — достаточно твердый ответ, но есть в нем то, что Чимин может расценить как «незнание». Пак понимает — ему стоит помолчать. Опустить эту тему. Ничего не говорить — что он вообще может Тэхену сказать? Все как есть? Чимин не собирается брать ответственность за шаги, которые Юнги с Кимом еще не сделали в сторону друг друга, — у него и без того этой ответственности до омерзения много. Пак будет молчать о самом насущном, но сейчас принимает решение сказать только одно: — Тебе не страшно только потому, что тебя еще не пугали. И их диалог обрывается. Приходит новый клиент, и Пак принимает у него заказ, пока сердце Кима ускоряет свой ритм. Он, ведомый неприятными ощущениями, достает телефон, печатая Юнги сообщение с вопросом «все в силе?», и замечает, как холодеют его пальцы от тревожности, одолевающей его в этот момент. Ответа не следует ни через пять минут, ни через десять. Через полчаса прилетает ответное: «Да. У тебя все в порядке?» Тэхен тут же реагирует на вибрацию в телефоне, печатая: «ага» «Я могу задержаться. Напишу, как освобожусь» Звоночек бьет по его груди. Часы продолжают свой ход: тик-так, тик-так. Цельсий мирно потягивается на своей лежанке на подоконнике, спрыгивая с нее, дабы вальяжно пройтись в сторону стеллажа с книгами. Жесткий ритм в груди не замолкает. Тэхен пытается сосредоточиться на своей работе, вернуть себе прежнюю внимательность, но что-то не так. Вокруг него. Везде что-то не так. Рядом с Чимином, рядом с Чонгуком, рядом с Юнги, дома, на работе, в семье. Чувство тревожности не унимается. Ким улыбается клиенту в ожидании, когда он сделает заказ. Тревожность прорастает в страх.

***

Здесь всегда пахнет розовым шампанским — сладкий запах, стоящий в кабинете из-за ароматического масла. Поздний вечер сгущает атмосферу, оставляя гореть лишь настенные теплые светильники. Ноутбук, брошенный, валяется на кожаном диване без внимания, спрятанный за небрежно брошенным туда же пиджаком. Здесь все строго и выполнено в темных оттенках, включая древесину, кожу, даже единственное живое, что здесь есть, — монстеру, оттеняющую бразильский дуб. Под ногами узорчатый бело-черный ковер, на стене над рабочим столом переливающийся на свету мрамор. Дорого. Единственное место подобного рода, которое парню привилось настолько, что он привык его терпеть. Свежо и душно одновременно, с метафорической петлей на шее и повязанными бинтами руками, кажется, он нравится ей таким еще больше. Одежда женщины валяется на диване, и, оставшись в одном брючном жилете, она кажется еще более худой. Ее кости ощутимо выпирают, кожа в некоторых местах уже начинает слабеть от возраста, неумолимо преследующего ее, а короткие черные волосы, уложенные набок, подчеркивают заигрывающую грубость ее глаз. Тонкие губы под острые черты лица и коричнево-бордовая помада. Она красива. Бесспорно. И она старше его собственной матери больше, чем на десять лет, что, вопреки всему, не мешает ей взглянуть на парня снизу вверх, кольнув его своей косой усмешкой: — Я словно издеваюсь над больным, — она гортанно смеется, лежа на деревянном столе, и тут же мычит, как только Чонгук входит в нее грубее, сдунув прядь челки с лица: — Это Вас и радует, — парень неаккуратно сдавливает пальцами ее колени, разводя ноги в стороны так, как сам того хочет, и вместо того, чтобы отпустить, продолжает держать, дабы не позволить женщине сделать так, как хочет она. Не дает провести щиколоткой по своей оголенной спине, не дает скрепить ноги на его пояснице, придвинуть к себе ближе, не дает сжаться так, как ей нужно. Ей и не нужно, чтобы парень учитывал ее пожелания. Но ей нужно при этом, чтобы он не пренебрегал ими стопроцентно. Тонкая грань ограничения и свободы, которую Чонгук научился соблюдать уже давно, а потому понимает, что игнорирование ее желаний — это все равно что им потакать. Чон не ускоряет темп, а вместо этого резко подтягивает женщину к себе, чтобы бедра чуть свисали с края стола, и придерживает, вдалбливаясь резкими глубокими толчками, и та на первый раз достаточно громко мычит, наслаждаясь болезненно-приятными ощущениями внутри себя. Женщина. Женщина ли? В ней яда больше, чем в аптеке. Чонгук дышит через нос, но дыхание начинает сбиваться чуть сильнее, когда движения нарастают вместе с трением, скорость увеличивается, и вдруг женщина сглатывает вязкую слюну, говоря нарочито невозмутимо: — Ты мне больше всех нравишься, — с нетронутых губ слетает тихий стон, когда Чон подается корпусом вперед, меняя уровень наклона. — Все такие непривычные, неприятные, но ты… — Особенный? — парень говорит это без эмоций, вот только его насмешка очевидна. Женщина смеется, а следом вдруг громко стонет от резко накативших ощущений в области мочевого пузыря. Чон со слишком трезвой головой подходит к сексу с ней, и он ни на физическом, ни на ментальном уровне не способен наслаждаться им даже на пятьдесят процентов. Ее реакция не вызывает у него ровным счетом ничего, а потому все, что приходится делать, — это трахать ее без морального удовлетворения и довольствоваться чисто физическим. Женщину все устраивает. Еще бы не устраивало, когда ее оргазм настает быстрее, чем мужской, а значит, и в пролете она не останется никогда. Чонгук знает, что у нее фетиш не на маленьких мальчиков. Ее не возбуждал парень поначалу, она ждала, пока он подрастет, и ей явно нравилось наблюдать за тем, как он формируется, как набирается опыта, как из мальчика превращается в мужчину, и именно поэтому он ей нравится больше всего. Потому что тот, кто был маленьким, теперь вбивает ее в стол и обращается с ней так, как надо. Страсть к нездоровой привязанности. Чонгук знает, что она спит с парнями его возраста для разнообразия, чтобы потом вернуться к нему вновь, туда, где ей «идеально», где сформирована необходимая ей связь, которую она взращивала годами. Чонгук знает, что ей нравится в сексе и как, — ни одного партнера за всю свою жизнь он не знал, как ее. Чонгук знает, что ей нравится в нем, и он знает одно — его тошнит, но физическое и ментальное насилие над ним длится настолько долго, что он его больше таковым не воспринимает. Полноценное удовольствие от секса он испытывал в последний раз лишь с Сорой в их самые первые разы, после чего короткое замыкание случилось у них двоих по различным причинам. Девушка сидела на наркоте, трахаясь со всеми подряд, да и Чонгук достижениями лучше похвастаться не мог, а потому хорошо помнит время, когда они с Юнги развлекались с ней вместе. Когда-то Чон испытывал тревожность от того, что не мог получить удовольствие даже в столь банальном и очевидном способе разрядки, но опыт ни с девушками, ни с парнями не перекрывал этого. — Ты красивый. Она любит делать ему комплименты. — Уверены? — скептически бросает ей Чонгук, а она продолжает улыбаться и тяжело дышать. — Садистское удовольствие. Главное, что целы глаза. — На все остальное насрать? — И тело, — добавляет. — Глаза и тело. Руки, ноги есть — уже отлично, — она смеется. — Ссадины и порезы не играют роли — они идут в приятный контраст с твоими чертами лица, да скоро от тату ничего не останется, — точек над бровью уже нет, зато жив смайлик на скуле, хоть и подтерт уже местами — либо ждать, когда исчезнет полностью, либо корректировать заново. Ей нравится тело Чонгука. Нравятся его бинты на руках, нравятся его ссадины и татуировки, его гематомы и шрамы, разбросанные с головы до ног, как звездные скопления, но больше всего ей нравится выведанная путем шрамирования небольшая четырехконечная звезда — ее ногти постоянно скользят по ней при возможности, обводя выпирающие полосы, образующие рисунок на груди. Чон терпит ее взгляд на себе постоянно, но прямо сейчас он не выдерживает ее улыбки, грубо дернув тело женщины на себя. Выходит из нее, чтобы перевернуть и вынудить ту встать ногами на пол, а грудью проехаться на столу. Брови невольно сходятся на переносице, но она этого хотя бы теперь не видит, и в момент, когда женщина подается корпусом вверх, чтобы не валяться лицом на столе, Чонгук резко впечатывает руку в ее затылок, не позволив встать. Может, в этот момент она и хочет возразить. Может быть. Пусть ее переживания волнуют кого-нибудь другого — ее сраного брата, к примеру, а не Чона. Поэтому, только когда ее выражение лица скрывается с его глаз, он позволяет себе хоть чуточку расслабиться, начиная входить в нее быстро, под необходимым ей углом, но на этот раз преследуя сугубо свое удовольствие. Иначе это может продолжаться вечно. Женщина стонет, хочет зацепиться пальцами за ту руку, что сжимает ее шею, и не успевает этого сделать, ведь Чонгук тянет ее мгновенно на себя, отрывая верхнюю часть тела от стола. Слишком близко для того, что происходит обычно, но удобно для того, чтобы доставить необходимое удовольствие обоим. Чон перехватывает несильно ее шею рукой, прижав к своему плечу и вынудив выгнуться, а пальцами второй тянется к клитору, продолжая входить в нее отрывистыми глубокими толчками. Женщина громко мычит, пропуская среди звуков легкие стоны, ее ногти цепляются за руку Чонгука, и тело вмиг покрывается мурашками, когда она чувствует тяжелое дыхание парня у своего уха. Еще минута беспрерывных систематических действий — ее тело начинает содрогаться, она сжимается внутри, а ноги дрожат, но она продолжает крепко на них стоять, пока парень сам не кончит, и только после того, как оргазма достигнут оба, он отпускает ее, позволив упасть на успевший охладеть лакированный стол с тяжелым дыханием. — Не хватает выдержки? — сарказм сквозит через ровный тон голоса. Чонгук подтягивает штаны, шагая в сторону мусорки, чтобы выкинуть в нее презерватив. Женщина приподнимается на локтях, глядя вперед, на парня. — Хорошая шутка, — она не спешит одеваться, продолжая полу-стоять, полу-лежать на столе с полностью голым телом, не считая жилетки. — Это было чувственно. Подай мне сигареты, — приказывает. Чонгук берет с ее стола — того, за которым она обычно работает, — пачку с сигаретами в обыкновенной упаковке, возвращаясь обратно со словами: — Зато действенно. — Возбуждает, — улыбается, принимая пачку. Достает сигарету, поджигая ее. — Открой окно, — в ее словах нет «пожалуйста» и нет просьбы. Ничего, кроме приказов. А Чонгуку ничего не остается, кроме как пойти и открыть это чертово окно, чтобы весь кабинет не провонял сигаретами. Ей можно в нем курить. Парню — нет. Так что он молча бредет к кожаному дивану, беря черную майку и натягивая ее на тело. Подцепляет черную потрепанную джинсовку, пока не надевая ее из-за духоты. Женщина тем временем садится голыми бедрами на стол, закидывает ногу на ногу. Делает глубокую затяжку и произносит: — Касаемо той девочки, которую ты сегодня привел. Милая, — выдыхает дым, пока Чонгук стоит к ней спиной. Блять. — Ты знал о ней? — ее колкий взгляд утыкается ему в лопатки. Чон молчит, ожидая ее последующих слов. — Ты занимался тем мужиком и знал же и о девочке, и о жене. Нет смысла врать, поэтому Чонгук выплевывает ложь так, словно это правда: — Да. И какой смысл в этом? — парень поворачивается к ней лицом, заглядывая в него без страха и сомнений. — Он каждый день их бил, угрожать им не было смысла — они были бы рады его кончине. Женщина лояльно ведет плечами, отмахиваясь от его слов достаточно легко: — И не возразить даже. Чон не собирается спрашивать, что с этой девочкой будет, куда ее определят, — все равно ответ ему известен, но подробности ему категорически не нужны. Ему хватило. Хватило тащить насильно подростка и хватило цепляющейся за его ноги матери, которая молила забрать ее, а дочь оставить. Ему хватило, он сыт по горло, и не хочет знать о девчонке абсолютно ничего — ни ее дальнейшую судьбу, ни жива ли она, ни мертва ли. Ему хватило того, что мать ему пришлось вырубить, чтобы та не поплелась за ними следом. — Я свободен? — Чонгук всегда спрашивает перед тем, как уйти, потому что нельзя этого делать без разрешения. Каким бы человеком он ни был, в каком бы приоритете у женщины не находился, ее лояльность в отношении него поводком обернулась на его шее, а руки и ноги заковались в кандалы. Покорность ею выдрессирована. — Возьми ребят и наведайтесь-ка в течение ближайших дней к тому мужику, что торгует палеными украшениями на рынке, — отдает приказ женщина. — Есть важный повод? — уточняет Чонгук. Обычно она таких приказов не отдает — этим занимается Главный. Контроль должников не ее прерогатива, а брата. — Обчисть всю его лавку. Видится мне, этот ублюдок торгует наркотой за нашими глазками, — она говорит это спокойно, делая затяжку. — Окажется правдой — приведешь ко мне, а там пусть разбирается Главный, — не называет имени своего брата даже Чону, который сводит брови, кое-что припомнив: — Это не из-за копов, которые недавно бывали на рынке? Детдомовцы рассказали. — Не нравится мне их наличие там само по себе. Ясное дело, что ничего они не сделают, но, — она обрывает предложение, дав Чонгуку понять, что двое полицейских за собой ничего хорошего не притащат. Не для их группировки точно, а потому не дай Бог кого-то поймают за торговлей наркоты так в открытую. Никто не знает, придут ли они вновь, но есть подозрение, что да. — Да, Сестра, — равнодушно-лениво отвечает Чон, стоя уже у двери, но перед тем, как выйти, оборачивается на женщину и та, зная, что он ждет ее разрешения, делает взмах ладонью, мол, свободен. Лишь тогда Чонгук выходит из кабинета, оказываясь в коридоре по ту сторону. Сразу же отписывается Юнги о том, что сейчас спустится. Все то же здание, но самый последний этаж обустроен дорого, не вычурно. В меру. Чтобы не вызвать ненависти у подчиненных. У лестницы обязательно стоит охрана, чтобы на этаж не попадал каждый второй, и Чонгук проходит мимо двух мужчин, спускаясь по лестнице. Минует иные этажи, имеющие свое собственное предназначение, оказываясь на самом первом. Изрисованные баллончиком стены, базовое поддержание жизнедеятельности, чтобы все, кто сюда приходят, особо не жаловались. Тем более не для жизни это место предназначено. Скорее, скопление сброда, и Чонгук к нему относится сам. У стены рядом с лестницей уже стоит Юнги, заметив друга и его дерьмовое настроение, соответственно. Мин лениво отрывается от стены, тянется в карман кофты, чтобы достать сигареты. — Опять? — коротко интересуется. Судя по тому, как долго Чонгук пробыл в кабинете Сестры… — Снова. Заебет, — выплевывает друг, и Юнги не может не фыркнуть насмешливо: — Точнее, ты ее. И в ответ слышит черствое: — Будто бы у меня был блядский выбор. Что ж. Не Юнги на это возражать. Уже случался момент, когда он решил это сделать, и больше такого не повторялось. Со стороны можно пиздеть что угодно, говорить, как Чонгуку повезло, ведь он не только имеет право трахать Сестру, так еще и красивую статную женщину, иметь неплохой такой авторитет и более благосклонное отношение к себе. Вот какие аргументы были у Юнги, и в ответ он получил кулак в лицо и не менее жесткие аргументы «против», накопившиеся с того момента, как Чону исполнилось пятнадцать. Больше эта тема на дебаты не выносилась. У всех своя история того, как жизнь их привела сюда, и ни одна из них еще не прошла классификацию с пометкой «нормально». Они с Чонгуком выходят из этого мерзопакостного здания на воздух, в темноту, Юнги поджигает зажатую меж губ сигарету, и, как только поднимает глаза выше, те сталкиваются напрямую с самыми уебищными из всех, что ему доводилось встречать. — Бу, — его рот растягивается в широкой улыбке. Опять это короткостриженое бесоебское ебало. Гу стоит прямо напротив него расслабленный и дерганный одновременно, сушит зубы от того, как сильно разрываются в разные стороны уголки его губ. Юнги приоткрывает рот, с очевидным отвращением во взгляде посмотрев ему прямо в глаза и пробубнив вместе с дымом на выдохе: — Съебись. — Или? — брови удивленно-заигрывающе взлетают ввысь. Мерзкий. — Эта сигарета прожжет тебе глаз, — Юнги не церемонится. Он бы это сделал в любой момент, перейди Гу когда-то грань, но тот особо Мина не доебывает, как и Чонгука, собственно говоря. Последний молчит, не говоря ни слова. Всегда, когда бы эти двое ни пересекались, Чон старается ему уступать и сдерживать свою агрессию, если та имеется, потому как он понимает, насколько большие неприятности этот ублюдок может принести им всем. Он больной. Не назвать их всех здесь здоровыми психически, но Гу — грязь. И люди вокруг него крутятся всегда такие же. В таких бандах, как их, все строится по методу деления: те, кто имеет какой-то статус и уважение, собирают себе команду для большей сплоченности, защиты и чтобы легче было выполнять задание. И Чонгук с Юнги не исключение, поэтому они поддерживают хорошие отношения с некоторыми людьми здесь — самыми нормальными из всех, кто мог бы быть. В каждой команде есть, как правило, свой «индивид», но самый неприятный из тех, кого знают они оба, — Гу. Неизвестно, имя ли это, прозвище ли, да и неважно это. — Гукки. Как жизнь, дружок? — внимание его больших зрачков переключается на Чона с очевидным намеком. Последний всеми силами пытается сдержать себя от того, чтобы не выхватить сигарету изо рта друга и не вмять ее кончик ему в глаз самостоятельно. — Отодвинься. От меня. Нахуй, — медленно и жестко вдавливает свои слова, словно в землю, Чонгук, на что в ответ реакция не меняется — этому ублюдку нравится такая наглость, поэтому он еще довольней улыбается, отчего его глаза на миг кажутся ярче в темноте. — Так не любишь интим? Чонгуку было восемнадцать, когда Гу впервые попал в банду, и он впервые подумал о том, что этот парень странный. Отношения в самом начале у них были самые простые — Чон брал его с собой на мелкие задания, следя за тем, чтобы тот не облажался нигде, и, казалось, не было в нем ничего особо странного. Специфичный экстравертный тип за двадцать, которого явно гнобили в школе, если он вообще в нее ходил. Самый первый конфликт произошел, когда он предложил им с Юнги и еще двоим парням сходить в баню, где предложил вызвать проституток. Никто не отказывался, но то, что происходило следом, породило первую драку. Гу решил засунуть бутылку в задницу одной из девушек, аргументируя это тем, что «она же проститутка, какая разница?», и вечер тогда закончился тем, что Чонгук чуть не приложил этого парня лицом об раскаленную печь, пообещав сделать это в следующий раз стопроцентно. Та проститутка вскоре пропала. Чон узнал об этом от второй, что, видимо, была ее подругой, и не было ему никакого дела до того, куда там она подевалась. Ничего из того, что совершал Гу, не было кем-то доказано, но знающие люди понимали, что он за человек — кто-то помогал ему, покрывал, а потому и связь с этими людьми у него была тесная. Таким образом он и обзавелся своей «компашкой». Ему абсолютно все равно, какого пола человек и какого возраста — он соблюдает лишь одно общее правило железобетонно — не убивать никого из своей же банды. За ее пределами он может творить что хочет, если это не принесет проблем. Живя по принципу «нет тела — нет дела», Чонгуку не хочется знать, сколько таких тел он успел превратить в трупов. Никто из его группы не скрывал, что насилием они занимаются частенько. Всеми его видами и проявлениями. Чону довелось побывать в квартире, где собралось больше шести человек, насилующих двух девушек, и увидеть, как одна из них стояла на четвереньках в слезах, пока Гу трахал ее и говорил: «Гавкай. Как собака. Гавкай». Что случилось с ними, известно только тем, кто был в этой квартире. — Ты же тот еще извращенец, что скрываешь? Чонгук не моргает. Смотрит прямо на него и взглядом надеется продырявить ему мозг. — Проваливай, — громче и жестче произносит Чон, сделав угрожающий шаг к Гу, который не двигается с места, подняв ладони: — Воу, — усмехается, шире раскрыв свои узкие глаза. — Не нагнетай, — подается вперед со смехом, наклоняет голову вбок, вцепившись взглядом в разодранное его прихвостнем лицо Чонгука. — Привет своей шлюшке передавай, сопляк. Чон остается каменным. Непробиваемым, ведь знает — Гу распознает мельчайшие эмоции, каждую морщинку, каждое движение зрачков. Чонгук молчит, чувствует чужое дыхание на себе, а после нарочито весело заговаривает, блеснув недобрым оскалом на губах: — Faen ta deg (норвежск. Пошел нахуй). Чон резко обходит его стороной, шагая вперед, и Юнги без заминки следует за ним. Они не оборачиваются на парня, и уже через несколько шагов Чонгук спрашивает: — Где машину оставил? — За углом. — Подкинешь до дома матери, — просит Чон. Они не говорят о стычке только что — и без слов понятно все. — Хочешь поехать в таком состоянии? — Юнги относится к идее с сомнением, на что друг говорит: — Либо так, либо я не приеду в ближайшее время вообще, — они доходят до автомобиля, Мин занимает водительское сиденье, а Чонгук пассажирское, и заодно спрашивает: — Ты на всю ночь? — Не знаю. Как пойдет, — Юнги заводит машину со второго раза, получая от друга в качестве поддержки малость саркастичное: — Удачи. — Прибереги для своей мамы, — Мин пускает смешок, подначивая Чонгука в ответ. Но, к сожалению, удача никогда не была на их стороне.

***

Юнги помнит момент, когда он отпустил свои чувства, терзавшие его долгое время изнутри, тревожа его детский мозг, еще во времена, когда он жил с отцом. Будучи занятым человеком, разъезжающим по командировкам, он проводил с сыном время не больше, чем тюремщик проводит со своими родными. Юнги помнит, как находился вдали от дома, — отец скоро уезжает, парень будет поздно. И он его отпускает. Не хотел больше нуждаться и искать. Уехал — уехал. Вернулся — вернулся. Нейтралитет. Бесконечная погоня за человеческим теплом утомляет, и принятие всего как есть — вот ценность. Излечить рану короткого присутствия? Юнги может. Холод берет свое начало отсюда. Обретение одиночества и возможности реальных взаимоотношений. Паритет и партнерство вместо просьбы о времени. Мин не помнит больше никого в своей жизни, к кому бы у него было такое же отношение, как когда-то к отцу в глубоком детстве, и его это не пугает. Можно сказать, ему повезло гораздо больше, чем Чонгуку, — он не умеет привязываться. Одному выживать будет проблематично, учитывая, какая у него жизнь, а потому Чон скрашивает его будни во всех смыслах, но есть ли нужда в этом парне как в человеке? Навряд ли. Юнги часто об этом думал — он прожил бы и без Чонгука, но это принесло бы в его жизнь больше трудностей, а что дело до Тэхена? Тот никак не влияет на него. Он с ним не живет, не работает, они не состоят в одной группировке, не имеют общую машину — не имеют буквально ничего общего. Отсутствуют хоть какие-либо причины, чтобы к Киму привязаться. Есть он, нет его — это не имеет никакого значения. С практической точки зрения Тэхен бесполезен. Он не делает жизнь Юнги проще — напротив — усложняет ее, и, тем не менее, Мин смог найти причины для того, чтобы приехать сегодня. Значит, они были. Тэхен смеется. Его квадратные губы тянутся в улыбке при очередном рассказе. Мин сидит на диване, а на другом конце Ким. Кофейный столик перед ними оккупирован бутылками с алкоголем, какими-то печеньями с шоколадом, к которым Юнги не притрагивался ни разу. В руках стакан с неразбавленным Martini, а на коленях, почти у самого живота, скрученный в клубок Цельсий, которого парень отстраненно поглаживает за ухом. Ненавязчиво. Высокая температура его тела обжигает даже через ткань джинсов. И все нормально. Не так плохо, как могло бы быть. День не самый хороший, но хотя бы заканчивается в окружении человека, который своей непосредственностью, полным незнанием о том, что происходит в жизни Юнги, отвлекает. — …Все в норме? — внезапный вопрос Тэхена. Мин вынуждает вернуть себе сосредоточенность, утекающую все сильнее под воздействием алкоголя. Юнги не чувствовал градус до тех пор, пока Ким не вынудил его подняться и помочь ему готовить блинный торт, а именно смазывать его начинкой. Ким глядит на парня на другом конце, улыбаясь мягко и спокойно. Мин смотрит на него в ответ. Казалось бы, все в порядке. Но что-то не так. — А у тебя? — Юнги зеркалит вопрос, и видит, как Тэхен на мгновение теряется, не понимая: — К чему это? Брови Мина едва заметно дергаются. Его взгляд — суженный и равнодушный — продолжает глядеть прямо на друга, и не поймешь, не прочитаешь. Много ли в нем мыслей, мало ли — неизвестно. Его глаза изредка меняются. Чонгук читается гораздо легче. Одного зрительного контакта хватает, чтобы понять спектр его эмоций, даже если он их подавляет, но с Юнги все в корне не так. По нему не скажешь ничего. Лицо парня периодически поддается натиску улыбки или негатива, но его взгляд остается неизменным — ни яркости в нем, ни эмоций. Словно спичку пытаешься зажечь, постоянно чиркая ее о коробок, но на том живого места не находится, и в конечном итоге спичка ломается с тихим треском, а в коробке их бесконечное множество. Пытайся хоть миллион раз — результат не изменится. Тэхену Юнги не хватает. Молчаливо громко, надрывным смехом, поломанными пальцами. Его любовь к нему похожа на борьбу, преодоление препятствий. Тяжелая, но принимающая. Любовь страдающая. Ким собирает по крупицам факты о Юнги — факты неочевидные, больше похожие на препарирование биографии. Очередная попытка сохранить в себе человека, его присутствие рядом с собой, и это то, что принадлежит только Тэхену, его ментальная собственность. Неся свой крест, закрадываются в голову крамольные мысли — если не он, то никто другой. Но с другой стороны нестерпимо хочется сделать шаг вперед, идти дальше, а не бросать якорь в пустыне. Столько людей достойных. Столько не менее потрясающих. Сердце бьется с надрывным плачем, уколом стреляя в грудь, как только молчание затягивается. Песня, издающаяся из колонки, сменяется на другую, и среди этого звучит чужой ленивый голос: — Заканчивай ебалом стену точить. Смешок вырывается из груди Кима с задержкой. Кольцом на пальце постукивает по маленькой бутылке дынного ликера. — Все в порядке. Я чувствую себя достаточно хорошо, — делится Тэхен, и в его словах нет лжи, потому что сегодня вечером с ним Юнги. — Мне нравится ничего не делать, знаешь ли, — парень пожимает плечами, говоря открыто: — Пить, лежать, готовить, есть, трахаться, опять спать, курить… Мин пускает смешок, а затем делает новый большой глоток, которым опустошает бокал до дна. Тэхен протягивает руку, чтобы парень отдал ему его. Бутылка закончилась, а вторая стоит на столешнице на кухне. Идти далеко не надо — та прямо в трех шагах от зоны отдыха. — А что ты смеешься? — Ким поднимается с дивана, и Цельсий резко приподнимает голову, уловив чужое движение. — Вот ты себе такое позволить можешь? — с напущенным издевательством спрашивает. — Периодически, — коротко отвечает Юнги, наконец меняя положение, как только кот спрыгивает с него, проследовав за хозяином. — Раз в год. — Примерно. Пить, курить и трахаться там просто будет больше, чем всего остального, — прослеживает за реакцией друга, который кривит губы. — Фу, — разумеется, с сарказмом. — Развлечения двадцати пяти, — забавы ради скидывает все на свой возраст, чтобы сгладить углы. — Я не поцелованный искусством человек и не буду смотреть в свободное время биографию Гинзберга, посещать семинары по мифологии древнего Рима, а перед тем, как лечь спать, учить китайский. Тэхен хмурится, обратив на него взор. — Я так не делаю. — Все, кроме китайского. — У меня есть и другая сторона, — закатывает глаза Ким, скрывая свою реакцию. Слова парня его позабавили. — Я заметил, — многозначительно произносит Юнги, с неохотой поднимаясь с дивана. Движения плавные, медленные, крайне неохотные. — Я удивлен, как тебе удается успевать. Что еще ты делаешь? Плетешь из бисера? — бровь с невзрачной насмешливостью ползет вверх. Мин проходится взглядом по квартире-студии еще раз. Его не перестанет поражать количество декоративных мелочей, из которых состоит помещение. Мелкие растения в виде суккулентов или кактусов (единственные, кто выжил), в вазе на столе засохшие и опущенные вниз головками розы. Виноградник, купленный на рынке, мирно покоится на подоконнике, протянув свои гибкие ветки по всему столу. Баночки для чая, свечи, рядом с односпальной кроватью мольберт, на котором стоит холст с незаконченным пейзажем моря, краски, валяющиеся на полу неподалеку. Хаос создает гармонию. — Накупил херни для создания ароматических свечей, — абсолютно серьезно говорит Тэхен, открывая новую бутылку Martini. — Первую сделал с лавандой. — Лавандой? — Юнги подходит к столешницам, опираясь на них копчиком. Лаванда не тот аромат, что Киму близок, но вот человеку, который им пользуется… — Да. У Чимина в конце августа день рождения, и я подумал, что ему бы понравилось, — Тэхен чувствует взгляд на своем виске, но намеренно старается его игнорировать в надежде, что это заставит парня смотреть на него дольше. Настолько, насколько это возможно. Ким наливает алкоголь в бокал и выпаливает первую мысль, пришедшую в голову: — Если хочешь, мы могли бы как-нибудь попробовать сделать их вместе. Просто скажи, с чем бы тебе хотелось свечу, и все. Ответ Юнги следует моментально: — Не стоит тратиться на меня. Это не те слова, что Тэхену приходятся по вкусу. Абсолютно. Они неоднократно поднимали эту тему. Попытки привнести что-то материальное в жизнь парня заканчиваются тотальным провалом, но Ким продолжает их совершать. Юнги ничего не должен ему в ответ, и Тэхен продолжает вбивать ему это в голову даже сейчас: — Я не вижу в этом траты. Деньги на то и созданы, это буквально их предназначение. — Хватило твоего подарка на мой день рождения, поэтому… — На то это и твой день рождения, — брови невольно сходятся на переносице, но Юнги остается непреклонен, оставаясь на своем. Все равно что стараться сдвинуть с места тысячелетний булыжник. Его слова звучат твердо, отрезвляюще: — Мне ничего от тебя не нужно, Тэхен. И последний не выдерживает чужой неприступности, выпалив бездумно: — Кроме моего тела. Блять. Тишина омертвляющая. И Ким чувствует физически, всем своим эмоциональным пьяным телом, как эти слова опускают их ниже и ниже над уровнем ссоры. Все равно что ходить по краям кратера вулкана в надежде не сорваться вниз, превратив себя в лаву, смешаться с ней и раствориться. От перепада давления начинает пульсировать голова. Возможно, они не просто опускаются ниже, приближаясь к ссоре. Возможно, они падают в нее с нарастающей скоростью, словно в эту чертову лаву. — Прости, — Тэхен моментально извиняется, но боится бросить взгляд в сторону и узнать, как именно смотрит на него Юнги, и смотрит ли вообще. — Это был не упрек, просто… — Все в норме, — сухо. Еще не поздно раскрыть парашют. Может, им повезет, и вулкан не почувствует вес их тел, позволив спокойно приземлиться, а после даже попросить о помощи, связаться со внешним миром, вскарабкаться. — Юнги. — Я тебя услышал. Может, парашюта за их спинами не было изначально. — Юнги, — настойчивее повторяет Тэхен, а в ответ слышит ледяное: — Все… И, зная конец этого предложения наперед, перебивает: — Не замыкайся. Пожалуйста, не говори этого, — как бы Ким ни старался, но мольба в его голосе очевидна. Он поворачивает голову в сторону Юнги, что глядит перед собой, намеренно не собираясь смотреть на Тэхена, который бегает зрачками по всему лицу парня. — Извини за то, что я сказал. Это не то, как я считаю, — оправдание в глазах Мина звучит тупо. Пусто. — А то, как ты думаешь, — категоричность слов отрезвляет в самом отвратительном смысле, и Ким поджимает губы, развернувшись всем корпусом в сторону парня, которому выпаливает прямо в профиль: — Основываясь на твоих же действиях, на твоей же недосказанности. Юнги резко поворачивается к нему, перебивая с хладнокровной болезненностью, читающейся в словах, но его глаза остаются такими же неизменными: — Моя недосказанность не признак моего недоверия, Тэ, и не попытка оттолкнуть морально. Это не необходимая тебе информация, не то, что тебе нужно, — изо льда в чужой интонации можно строить иглу. Оба парня понимают, что подразумевается под «недосказанностью», а именно вся жизнь Юнги в целом. Он понижает голос, оторвавшись от столешницы, чтобы сделать шаг к парню, который вздрагивает, напрягшись. Но не отходит. Смотрит в чужие темные глаза, а тревожность внутри него тикает тихонечко старинными часами. — Я никогда тебя. Ни к чему. Не принуждал, — напоминает, выдержав паузу. — Поэтому не говори мне это так, словно мне нужно только твое тело — мы даже не трахаемся. Тэхен хочет разреветься. Прямо здесь и сейчас. Встать и просто начать плакать, но глаза стеклянные, сверкающие своим открытым испугом от чужих слов. Ким не хотел слышать этого — не в такой форме, не в таком виде, не таким тоном. Не от него. Юнги мастерски умеет давить психологически, и его молчание во многом напоминает Чимина, но с тем гораздо легче, проще найти подход, наверное, а вот Мин совершенно иной случай. Каждое его слово проходится по телу Тэхена порезом, и никакие поцелуи на коже их не залечат. — Напомнить? — голос Юнги нарочито спокойный, тихий. — Изначально, кто все это начал? — Юнги, — прошу, прекрати. Хватит. Не напоминай. Заткнись. — Инициатором никогда не был я. Веки Тэхена вместе с бровями нервно дергаются. Он приоткрывает рот, собирая по осколкам свои эмоции, чтобы напомнить парню кое-что в ответ: — Ты согласился, так что не скидывай всю вину на меня. Все обоюдно. — Так какого ебаного хуя? — сощуривается Юнги, повысив голос до прежнего, и Ким на физическом уровне чувствует, как давление уменьшается. Дышать чуточку легче. — Я не собираюсь сейчас что-то выяснять, — тон приобретает большее спокойствие, и в нем перестает проскальзывать угроза. Они остаются стоять повернутыми друг другу, смотреть друг другу в глаза. Тэхен ведет плечами, вынуждая себя пустить легкость в слова: — Нечего выяснять. — Тем более. Не надо делать дерьмовый день еще более уебским, — выдыхает Юнги вместе с усталостью, с алкоголем, с опьянением, с просьбой. Он не хочет ничего выяснять и ни в чем разбираться, да и было бы в чем — не так ли? — Почему ты тогда вообще пришел? — интересуется Тэхен. Если парень так измотался и изначально без настроения, то разве их посиделка не вынужденная? Последнее, что Киму хочется, так это принуждать парня проводить с ним время. Но Юнги глядит на него беспрерывно, отвечая ровным тоном: — Потому что даже в тяжелые времена жизнь должна продолжаться. Иначе сил на борьбу не останется, — ноги подкашиваются. Киму хочется свалиться на пол, но он держится, терпит глубокий взгляд чужих глаз. Нечитаемых, беспристрастных. Молчат. Зрачки Тэхена мечутся по лицу парня перед ним, который гораздо более спокоен и решителен. Чужие раздумья заканчиваются в тот момент, когда Юнги говорит вслух самое откровенное, на что способен сейчас в принципе: — Мне не всегда нужно только твое тело, ведь тогда мы напрочь все проебем. Тэхена устроит даже нужда в теле. Нужда в нем хотя бы в каком-то ключе, и, как бы жалко он ни выглядел со стороны, это его правда. Он же умничка, не правда ли? Хороший мальчик, послушный, семейный, порядочный, отличник в учебе, отличник в работе. Поставьте ему высший балл. Он молодец, привык угождать. — Ладно, я понял, — Ким нервно скользит взглядом по чужим губам, чувствуя, как трясутся руки. Все тело холодеет рядом с Юнги до мандража, но пока терпимо, пока еще нормально… — Ага, — сходит с губ Мина. Замечает взгляд друга, но не отодвигается ни на шаг, оставаясь на месте. Люди — самое нестабильное, что есть в нашей жизни. Они уходят и приходят. Юнги осознал это очень давно, а потому не думает о том, «его» ли это человек — если ему хорошо, он будет просто наслаждаться моментом столько, сколько сможет. Привязанность не его стезя. Оставьте это для Чонгука, ведь у этого человека с ней явно большие проблемы. Мину привязываться ни к чему. Ни семьи, ни родных, приходящие и уходящие люди все равно что приведения. Просыпаться в постели с кем-то или одному — неважно — его привычка к холоду смертельна. Он не нуждается в тесной моральной близости, ему не нужно ничье понимание, не нужна ничья любовь, не нужны стремления, и о мотивации, которая заставляет его двигаться дальше, он не задумывается. Просто живет сам с собой, надеясь однажды выбраться из этого дерьма, сбежать с кучей денег как можно дальше, работать на стабильной нормальной работе, сидя дома с книгами о всякой бесполезной херне. Нормальная жизнь — вот она. Может, собаку заведет ради разнообразия. Ему хорошо в компании себя. Да и в роли наблюдателя тоже неплохо. Наблюдать за Тэхеном — умиротворяющее занятие, успокаивающее. Юнги был бы не против просто молчать рядом с ним, пока парень носится вокруг, чем-то занимаясь. В идеале если бы Мин оказался немым — тогда бы с него вообще ничего не требовалось. — Твой бокал, — Ким держит его в руках, протягивая парню. Юнги опускает на него взгляд, приняв алкоголь. Сразу же делает глоток, продолжая глядеть на Тэхена, который опускает глаза, бубня под нос: — Думаю, торт уже можно вытаскивать из холодильника. Попытка свести тему, избежать близости. — Тэ, — зовет его парень, ставя стакан на столешницу. — А? — тот вынужденно подтягивает глаза выше, упираясь ими в чужие, — пьяные, темные. И понимает все сразу. Никакого торта не будет. Точно не сейчас. — Мне насрать на торт. Что и требовалось доказать. Тэхен скользит языком по губам, прикусывая нижнюю изнутри, и с тихой неуверенностью спрашивает: — Ты хочешь меня? Юнги остается равнодушным внешне, в отличие от Кима, который готов дергаться от каждого чужого действия, будто дворовый загнанный в угол кот. И спокойный тон голоса Мина бьет по горячей коже Тэхена в уверенном парировании: — Ты меня, — как ни в чем не бывало забирает свой бокал и отворачивается от парня, направившись к дивану. — Ого, — выказывает свое удивление Ким, расслабляясь на секунду, но вместе с тем его одолевает недоумение. — И это все? — смотрит в спину Юнги. Он не сдвинется с места, не сядет с ним. Не сможет. Тело противится. — А должен был что? — Мин издевается. — Я сказал тебе, что не за этим сюда пришел, — повторяет. Он никогда ничего не повторяет. Обычно шлет нахер вместо повтора. Юнги ставит бокал на стол под цепким взглядом Тэхена, что сглатывает напряжение. — И я тебя понял, — Ким тянет. Тянет специально, тянет намеком — чем угодно, но главное не прямым предложением. — Ты че-то от меня еще хочешь услышать? — Мин спрашивает это с оттенком скучающей манерности, ведь провоцирует парня специально, и тот молчит, потому что быстрее попросит себя застрелить, чем скажет напрямую. И дело не в гордости — по ней Тэхен топчется каждый день, ест ее на завтрак, обед и ужин, выплевывает и заглатывает вновь. — Нет. Да. Бесполезная борьба. Юнги оставляет стакан на столе, невесело усмехаясь тому, из-за чего они разговаривали только что, и наблюдая поведение Тэхена сейчас. — Идиот, — фыркает Мин то ли самому себе, то ли парню, разворачиваясь. Бесит. Какого хуя? Киму нужно было словесное опровержение своим тревожным мыслям, но сам думает лишь о том, чтобы Юнги к нему подошел. И он подходит. В несколько шагов преодолевает между ними расстояние, с настроением не самым приятным, с внутренним раздражением, действия его грубые и совершенно не нежные. Но Тэхен стоит на месте, удерживая свое ломающееся тело от падения, когда Юнги хватает его затылок, притягивая к себе так, что они сталкиваются кожей болезненно, рвано, надрывно. И целует. Целует его.

***

— Я приду. — Уж постарайся. Чонгук закатывает глаза на эти слова, не в силах выдержать интонацию, с которой женщина это произносит. «Уж постарайся». Сука. Как только он слышит этот манипулятивный тон, желание куда-либо приходить взрывается вместе с его терпением, и за столько лет Чон так и не смог до самого конца к этому приспособиться. Он стоит в прихожей, пока женщина стоит позади него, сложив на груди руки в терпеливом ожидании чего-то. Она постоянно от Чонгука что-то ждет. Всю его жизнь. Это единственное, к чему он привык уж точно. Раньше ее волнистые волосы всегда были аккуратно собраны в вылизанный до каждого волоска пучок, но теперь они собраны в небрежный хвост, над которым женщина лишний раз предпочитает не заморачиваться. Минималистичные сережки, идеальная осанка, высокий рост и худоба — таков ее набор. Может, еще дерьмовый характер, но в этом они с ней похожи, как ни крути. В коридоре дома темнота — лишь торшер горит в гостиной, чтобы что-то было видно. Чон обувается под пронизывающим взглядом матери, и тишина между ними разбавляется активным радостным дыханием двух больших собак, что крутятся вокруг него. Та, что постарше, Бета, мирно сидит, наблюдая за парнем, в то время как вторая вертится, утыкается носом в его ноги, мешая одеваться. Чонгук вытягивает руку, остановив рядом с ее мордой, и говорит твердо: — Сидеть, Пада. И та моментально усаживается, продолжая вилять хвостом. Два черных крупных босерона. Чон тренировал их давно — с самого их детства, к чему приучал как сестру, так и мать, на что последняя шла гораздо с большей неохотой, чем первая, но сейчас уже привыкла. Они знают много команд. Знают, когда есть, когда прыгать, когда притвориться мертвым, когда лаять и лежать на спине пузом кверху — неплохой набор леди, волнующий Чонгука в последнюю очередь. Ему главное, они знают, когда рычать, когда нападать, когда защищать, когда вгрызаться так, что ломаются кости и отрываются руки. Основной столб, на котором строится его индивидуальное воспитание. В них должна быть агрессия, но та, которую надо уметь сдерживать, и пока она в них есть, Чон спокоен за тех, с кем босероны живут. — Чонгук, — вдруг зовет его женщина. Сдержанным тоном, не терпящим сантименты, но способным на них. Парень надевает поверх свитшота серую большую кофту. — Hva skjedde? (норвежск. Что произошло?) — она повторяет вопрос второй раз за этот вечер, и вместо повторного «ничего» Чон бросает: — Gløm det (Неважно), — поворачивается к женщине лицом, заверив: — Jeg har det bra (У меня все в порядке). На этот раз настает ее очередь закатывать глаза. Да уж. Она видит по его лицу и телу, как у него все хорошо, но сколько бы раз она ни задавала один и тот же вопрос, ответ на него никогда не менялся, и ей пришлось просто с этим смириться. Главное, что руки и ноги целы хотя бы, что на звонки отвечает. Женщина даже не знает, где Чонгук живет, поэтому в случае, если с ним что-то случится, не сможет никак помочь, но тот явно помощи никакой не ждет — более того, даже не расскажет о произошедшем. — Ты на машине? — последний ее вопрос, когда парень открывает дверь, качнув головой. — Нет. — Осторожнее будь, — женщина продолжает стоять со сложенными на груди руками, наблюдая за тем, как Чонгук испаряется за дверью. Парень спускается со ступенек, преодолевает территорию дома и выходит за забор, наконец покидая это место. Он знает, что оставляет мать в который раз на пороге с тревожным сердцем, но его максимум — соболезнование. Жаль, что так выходит. Правда, жаль. Тяжесть ее боли это не уменьшает. Чонгук шагает достаточно медленно, не собираясь тратить много сил на быстрый шаг, так как путь до дома предстоит достаточно долгий. Да, что поделать? Ей больно. Ничего страшного, Чонгуку тоже. Парень тянется в карман, вытягивая пачку с сигаретами и сразу поджигая одну. Вечер близится к концу, и через час ночное время суток полностью оккупирует город. Как бы некомфортно Чон себя ни чувствовал в этой части, здесь хотя бы спокойно, в отличие от западной части, да и в ночное время людей практически не встретишь, если говорить о спальных районах. В центре еще кто-нибудь и тусуется среди клубов и баров, но так — по мелочи. Город напоминает старый черно-белый фильм. Да, здесь есть высокоэтажные дома, но их немного. Зато промышленных зданий хоть отбавляй. Преимущественно пасмурная погода, затянутое облаками солнце, которое проглядывает периодически, горы и холмы, на которых все построено, протекающая широкая река и раскиданные старые храмы. Рынки, жужжащие, как мухи. Двадцать минут прогулки днем по тому же центру — и голова начнет гудеть. Весь город кажется тусклым, смятым, будто кто-то стиснул графит вместе с цветными мелками, — и краски рассыпались. Скрипя и повизгивая, на главных улицах постоянно пытаются разминуться трамваи. Над головой вечно что-то нависает: узловатые деревья, лианы, вывески, провода, кондиционеры, спутниковые тарелки, балконы, строительные леса, дорожные знаки, трубы и развешанное для просыхания белье. Что «восток», что «запад» — у их рынков мало различий внешне — тошнотой накатывает запах кунжутного масла, кислого уксуса, который шипит на сковородках, воняя жареной мочой. Повернешь голову влево — через машины протискивается старичок на велике, в три своих роста нагруженный какой-то трухой. Хочется сбежать. За столько лет жизни здесь город не перестал его угнетать, а ведь сюда приезжают туристы ради лесов и гор, ради храмов и тишины. Отвратительно. Здесь слишком тесно и узко. Чонгук не скажет, что с радостью бы жил в столице, — там все то же самое, только гиперболизировано в сто раз, но именно поэтому легко затеряться. Много шума, толпы прохожих, километровые пробки, ночи сопровождаются пьяными парнями и девушками, гигантское количество баров, и, честно, в этом сумасшествии, в этой грязи Чон бы нашел свое место, — была бы только работа законная. Он бы провел всю жизнь за барной стойкой по ночам и все. Больше ни о чем не просит. А после этого, заебавшись, собрал бы деньги и свинтил туда, где от цивилизации одна лишь деревушка среди гор и где белье стирают в реке руками. Тот отшельник в их лесу — его Чонгук прекрасно понимает. Чон замедляется. Невольно. Потонув в своих мыслях, он поздно замечает, что улица, по которой идет, ему чем-то знакома. Он не так часто ходит пешком здесь, чтобы полноценно ориентироваться, да и от дома он, если приходилось, ходил разными путями. У Чонгука хорошо с запоминанием местности. Более чем. Одного раза ему достаточно, и именно поэтому он понимает, куда направляется, уже через несколько минут. Замечает впереди, как звенит колокольчик и закрывается дверь магазина, выпуская на промозглую улицу парня в майке и длинном вязаном темно-синем кардигане. Целлофановый пакет шумит не так громко, как бутылки, которые в нем находятся. Судя по немного растрепанным, но все еще уложенным волосам, парень не так давно вернулся с работы. Взгляд пустующий и равнодушный, отстраненный. Чонгук останавливается. Чимин останавливается через пару секунд, заприметив движение сбоку. Чон хмурится. Неужели? Заметил. Чимин поворачивает голову, и ничего в его взгляде не меняется, когда он замечает парня, но вот тишина ощущается хорошо. Они ничего не говорят. Просто пялятся друг на друга, чересчур спокойно воспринимая эту встречу. Молчание наполняется невысказанными словами. Чимин ничего не спрашивает. У него даже не рождается идея спросить, что Чонгук забыл в его районе. Пусто. Никак. Может, немного пьяно, потому что он успел подвыпить коньяк по приходе домой. Прохлада щиплет кожу, но не так сильно, как сжимается глотка, замазанная тональным кремом. Чимин существует в залог морально. Чонгук — физически. — Какая встреча, — мрачно, уныло. Пак делает вид, словно крайне удивлен. Сейчас его чувства притуплены, но он ощущает странный укол в груди, вызванный появлением этого неприятного типа. По крайней мере, не такой уж он и неприятный, как некоторые экземпляры. Такой же побитый, с теми же самыми ссадинами на лице, что и пару дней назад. Судя по его недовольному лицу, Чонгук не рад его видеть. Чимин не вписывается в картину этого вечера. Будто он насильно ворвался в чужое личное пространство, но не просто насильно, а выбил ногой дверь в сопровождении фанфар. И, словно в подтверждение своей наглости, Пак приподнимает пакет, говоря невозмутимо: — Будешь? Открытое предложение составить ему компанию. — Что там? — кивает Чонгук на целлофан. Он знает, что именно, и спрашивает только о разновидности, а Чимин понимает его по-нездоровому верно: — Вино и пиво. Чон беззлобно усмехается, сделав первый шаг вперед со словами: — Нихуевый такой разгон. Спасает от бессонницы или от депрессии? «Ни от чего, включая зарождающийся алкоголизм», — мысленно проносится у Чимина в голове. Он отворачивается от приближающегося к нему Чона, направляясь в сторону дома. Слышит шаги, и уже вскоре парень начинает идти рядом с ним. Пак, кажется, может ощутить его физически, хоть тот в метре от него. — В детстве, конечно, не употреблял алкоголь, — после длительной паузы произносит Чимин. — Мне было достаточно налить стакан сока и сесть за просмотр передачи о мире животных, — и добавляет: — Люди меняются. Времена меняются. Методы тоже. Судя по его замогильному голосу, методы эти ухудшаются с каждым днем. Чонгуку не стоит в это лезть — уж точно не ему с дерьмом позади своей спины глубиной с океан. Свою жизнь не хочется ухудшать еще сильнее, но только другими людьми, и Чон мог бы сказать, что ему насрать. Плевать. Душевно и честно похуй — в этом даже будет какой-то процент правды, но оставшиеся проценты уходят на то, что он становится первым, кто подает голос на пути к дому: — И где твой парень? — даже не «ебырь». Это, можно сказать, победа, Чонгук. В тебе появилось хоть какое-то словесное уважение к тому, кого ты видел один раз в жизни. Перед глазами вдруг пролетает образ того самого парня, которого Чон увидел в кафе. Того, что был в шапке и капюшоне худи, и напоминал хип-хоп артиста, хотя, как сказал потом ему Тэхен, он танцор. Впрочем, недалеко по стилистке ушел. Поразительна разница между ним и Чимином, с которым он в отношениях. У Чонгука при мысли об их паре не укладываются две их личности, не собираются в пазл, не формируются. Как они могли в принципе сойтись друг с другом? У них есть что-то общее вообще? Может, у Пака какие-то скрытые таланты, помимо его педантичной строгости? Сосет, например, хорошо или рэп читает?.. — М-м-м, хороший вопрос, — тянет Пак. — Он, как и я, пьет. Мы с ним в этом похожи. Только он в баре, а я дома. Чонгук не чувствует в этих словах ни грамма положительных эмоций, но не ему лезть в чужие отношения, напряжение в которых наверняка могло бы превзойти их напряжение с Чимином, несмотря на все произошедшее. — Непримечательный день. Обычный, — добавляет Пак, и вдруг спрашивает то, от чего Чон выпадает: — А у тебя день как прошел? — Че? — Что? — Чимин опять это делает — то ли реально не понимает, то ли просто делает вид, словно не понимает странность своего вопроса. — Кажется, при дружеских отношениях люди подобным интересуются, — они подходят к воротам дома, заходя на участок. — У нас не дружеские отношения, — к сожалению, эти слова звучат без злости. Лишь с напоминанием, потому что Пак запамятовал. Что угодно может быть между ними: ненависть, презрение, равнодушие, отвращение, жалость, страсть (в негативной ее окраске), но не дружба. Что угодно. Чонгук готов назвать это чем угодно и как угодно. Он готов это нарисовать абстракцией, сыграть спонтанной мелодией, обозначить взглядом, приготовить в виде блюда, и ничего из этого не будет напоминать, даже отдаленно, дружбу. Дружба не начинается с убийства. Ничего с ярлыком «адекватность» не начинается с убийства, особенно, когда ты сам подвергаешься угрозе смерти. Любая связь между ними обречена изначально, с самой первой встречи. — Что ж. Вероятно. Ты бы предпочел горы или океан? — резкий вопрос. Чон удивляется, но не придает этому значения, ответив: — Первое. — А я второе, — они приближаются к дому. — В какой-нибудь другой, более радужной и пина-коладной жизни мы даже могли бы стать друзьями. Ты бы обживал халупу в горах, а я шалаш у моря, мы бы ходили друг к другу в гости периодически, обменивая ракушки на шишки, и ни о чем бы не беспокоились. Думаю, я улыбался бы чаще, а ты чаще шутил, — Чимин абсолютно спокойно все это говорит, с ярко выраженной интонацией, дающей понять уровень абсурдности его слов, но Чонгук вдруг ощущает, как что-то болезненно сжимается внутри, только вот причину этому не находит. — Ни одного ножа на душу населения и ни одного пистолета. Никаких шрамов. Странная была бы жизнь, — задумчивость проскальзывает в его словах, а после, перед тем, как пройти внутрь дома, Чимин оборачивается на Чона со слабой изможденной улыбкой. — Я лично такую не встречал и не видел, но где-то определенно о ней слышал. — В сказках, — отрезает Чонгук. Пак никак не комментирует его слова, молча впуская их обоих в дом. Чон уже видел весь этот сюжет не так давно, но сегодня за его плечами лишь усталость, пассивно-дерьмовое настроение, а у Чимина в пакете несколько бутылок бесплатного алкоголя, одна из которых уже явно в нем. В гостиной вокруг телевизора горит встроенная подсветка с теплым светом, освещая тускло помещение, а на кухне горит приглушенный свет. Чонгук непривычно молчалив. У него нет больше сил на какие-то разговоры и провокации, — все свои эмоции он истратил на девочку, на истерики, на злость, на раздражение, на долгий секс и на мать с собаками. Чаша пуста. Чон двигается бесшумно и медленно, следуя за Чимином, в котором прослеживается не меньшая усталость, но вот сил на разговоры у него откуда-то побольше. Он ставит пакет на стол и шагает к столешницам, пока Чонгук достает алкоголь. В запасе имеется две бутылки вина и четыре бутылки пива. Вряд ли бы Пак осилил все это за раз, так что это предназначалось явно на будущее. Чон молча осматривает пиво, пока Чимин разворачивается к нему. — Тебе нужна… — замолкает, наблюдая за тем, как Чонгук одним плавным движением открывает бутылку зубами, — …открывашка, — Пак поджимает губы, наблюдая за тем, как парень спокойно берет вторую бутылку пива, повернув голову в сторону парня. Смотрит прямо, ровно, кинув: — Nei. — Я так понимаю, это «нет», — уголки губ слегка приподнимаются. — Ты будешь? — интересуется Чонгук, что Чимина удивляет. Последний жмет плечами, отвернувшись от Чона. — Да, — открывает ящик, доставая штопор, дабы откупорить вино. Никаких стаканов и бокалов этой ночью не будет. Пак возвращается к столу, молча достает бутылку, принимаясь открывать алкоголь. Краем глаза замечает, что голова Чонгука повернута в сторону картины напротив стола, а потому мимолетом говорит: — Ее нарисовал Тэхен, — слова, не требующие никакого ответа. Чимин уходит в гостиную с бутылкой, и за ним тянется холод, ударяющий Чона в спину. Странное ощущение. Чонгук задумчиво смотрит в одну точку перед собой, смотрит на две бутылки пива, после чего прихватывает их одной рукой, двинувшись вслед за Паком. Последний включает первый попавшийся канал по телевизору, по которому, судя по мрачным оттенкам, идет дорама в жанре триллер. Звук приглушенный, и Чимин не собирается делать его громче. Он снимает кардиган, закинув его на спинку дивана, а сам усаживается на него, ставя бутылку между ног, чтобы не упала. Чонгук протягивает ему пиво перед тем, как сесть. Пак с задержкой поднимает на него взгляд исподлобья, сначала не поняв, зачем ему алкоголь, а потому не спешит принимать бутылку. Находят глаза Чонгука, который поднимает брови, мол, ты идиот? И говорит: — Ты просил. А, точно. Выражение лица Чимина мимолетно сменяется рассеянностью, но он быстро возвращает себе непринужденность, протянув руку к бутылке. Чон следит цепким взглядом за чужими движениями, замечая, что пальцы, которыми парень обхватывает алкоголь, трясутся так же, как и в прошлый раз, когда они ели на кухне. Чонгук всегда сталкивается с подобным и понимает, что в его случае это происходит под воздействием страха, адреналина, переутомления и порой алкоголя, но у Чимина тремор систематический. Он вообще прекращается? Прошло несколько дней с погони. Стресс? Может, проблемы с тревожностью, и, судя по наличию транквилизаторов, достаточно большие, но тогда пить в таком количестве и так часто ему тем более противопоказано, если он не хочет попасть в крематорий. Хватит, Чонгук. Меньше мыслей. Чон садится на другой конец дивана со сведенными бровями, потому что теперь то, за что он зацепился, не отпустит его. Раз он заметил за Чимином нечто подобное, то будет об этом думать постоянно, находясь рядом с ним. До тех пор, пока не получит ответы на свои вопросы, и не факт, что ему их вообще дадут. У этого парня явно проблемы со здоровьем. Только вот тебя, Чонгук, это ебать должно в последнюю очередь. А потому Чон молча пьет пиво, глядя на то, как на экране девушка дерется с каким-то мужиком, но не анализируя происходящее. Парень открыто косится на Чимина, который смотрит дораму. Он реально хочет ее смотреть или делает вид, мыслями уплывая далеко за буйки? Чонгуку стоит помолчать. Чем больше слов, тем хуже для него ситуация, но в итоге он становится первым, кто решает нарушить тишину между ними: — Типа это лучше, чем сидеть со своим парнем в баре? — он реально не понимает, какого черта. Чимин не отрывается от экрана, но отвечает сразу же, задавая риторический вопрос медленно и спокойно: — Имеешь в виду лучше ли бара просмотр триллера под вино и пиво с отмороженным избитым ублюдком? — драматичная пауза. — Вероятно, да. С губ Чонгука слетает смешок. Бред. Его забавляет то, что он услышал, и эта тонкая ирония, спрятанная в предложении, ведь сам Чимин прекрасно осознает идиотизм происходящего, но напрягает оно его в десять раз меньше. Он плывет в абсурдности, как акула в океане, игнорируя все вокруг и воспринимая это с хладнокровием. — Не думаю, что у нас тем для разговора больше, чем с ним, — Чонгук делает пару больших глотков. — Тебе стоит передумать, — Чимин поджимает губы, улыбнувшись сдавленно. Он продолжает смотреть на экран, а Чон продолжает смотреть на него. Ему плевать на телевизор. — Серьезно? — сарказм Чонгука очевиден. — И о чем ты собрался со мной пиздеть? — О всяком, — короткий ответ, исключающий лишние эмоции. Это слишком даже для Чона. Чимин ему непонятен. Он видит его выражение лица, не выдающее что-то искреннее, а если такое и случается, то точно ли это искренность? Точно ли это «живое» чувство у него? Он говорит равнодушно, но вкладывает оттенки различных цветовых сочетаний в слова, создавая видимость каких-то реакций. Его улыбка болезненно-мягкая. Да. Это неприятное чувство. Не то, что Чонгуку понравилось бы увидеть. Было лучше, когда Чимин орал на него, когда вырывался и угрожал, когда мог позволить себе едко улыбнуться, когда затыкал ему рот, потому что в нем хотя бы чувствовалась искренность — неподдельный, смазанный керосином, негатив. Сейчас Чон не видит ничего, но при этом очень много одновременно. Сломленная непоколебимость, строгая нежность. Сочетание несочетаемого. Оксюморон. Будто он реагирует на людей, словно на объекты, к которым нужно относиться со снисхождением. Отвратительно. Ужасное чувство, потому что Чимин толком ничего не делает, но заставляет ощущать себя как последнее дерьмо. Было лучше, когда он кричал. Потому что сейчас он Чонгука злит, и последний не может сделать ничего, чтобы чужая искренность приобрела более позитивную окраску, нежели мрачную. Чон знает, как сломать пальцы, раздробить кости изнутри, как проигнорировать чужой животный ор, адресованный только ему и никому больше. Он знает, как люди злятся, — глаза наливаются бешеным алым, кровь вскипает, бурлит вся жидкость организма. Чонгук знает, как уколоть человека матом прямо в сердце, или уколоть его в сердце физически, как разломать к черту мебель и сломать смеситель своими руками или чужим лицом. Как исправить все, что он натворил, он не знает. А потому его бессилие выливается в ненависть, но ни к кому иному, кроме себя самого. — Почему тогда не можешь говорить «о всяком» с Юлем? — чуть погодя спрашивает Чонгук, впервые, кажется, назвав этого парня по имени. Ответ Чимина выходит жестче, чем Чон ожидал. — Мы знакомы шесть лет — он уже наобщался со мной, — парень продолжает пить алкоголь, и Чонгук, наблюдающий за парнем неотрывно, видит, как блестят мокрые губы, когда Пак отрывается от бутылки. Они ярче его глаз. Гораздо ярче. В глазах темно, и в этой темноте не разглядеть дороги. — Когда общение заканчивается, приходится выстраивать коммуникацию по обрывкам, — вдруг продолжает Чимин, выражаясь мутно, но крайне понятно для него самого. — Криком, просьбой, молчанием, сексом, уговором, — перечисляет формы их с Юлем «общения». — А кто в этом виноват? — вопрос выходит провокационным, потому что Чонгук спрашивает его несерьезно. Больше с намеком на самого Пака, но на деле лишь провоцирует специально, чтобы узнать мнение Чимина на этот счет, и мнение того абсолютно прозрачное. — Я. — Да ты тот еще самокритик, — фыркает Чон, отрываясь от пива. Облокачивается на проем между спинкой и мягкой ручкой дивана, согнув ногу в колене. Получается так, что он повернут к Чимину еще больше. — Потому что не хочу кидаться с обвинениями на другого человека, зная, как часто проебываюсь. У Юля один минус во всем этом — излишняя самоуверенность, — Пак решает пояснить, не вдаваясь в подробности: — Перед тем, как вступить в отношения, мы год общались, потому что такой срок выставил ему я. — Нахуя? — не понимает Чонгук, и Чимин хмурится скептически, впервые за все это время обратив на Чона внимание. — Чтобы он узнал меня? Очевидно же. Потому что со мной тяжело. — И, походу, понял, что ты ему ни в пизду, ни в армию, — грубое заявление. Жесткое. Чонгук не хотел этого говорить, но почему-то это единственное, что пришло в голову сейчас. Это показалось ему правдивым, и каково его удивление, когда Пак соглашается: — Можно и так сказать. Но он продолжал считать иначе, движимый влюбленностью, поэтому я пустил все на самотек и согласился на отношения, хоть и поступил неправильно… — Так а на кой черт? Зачем встречаться без симпатии? — Чон изгибает бровь. — Все выглядит так, словно ты сделал ему одолжение. — Почти, но я не говорил, что он мне не нравился. Просто на одной влюбленности далеко не уедешь, и это то, о чем я пытался ему сказать, — Чимин чувствует, как внутри него поднимаются со дна неприятные чувства, которые он может охарактеризовать как обиду. Даже злость, если говорить прямо. — Я рассказал ему, с чем ему придется столкнуться, и он с этим столкнулся сам, утверждая, что мы со всем справимся. Да, будет тяжело, но мы будем друг у друга и прочая херня, — на губах Пака расползается усмешка, показывающая, как неприятно ему осознавать смысл собственных же слов. — Мы и правда справлялись, наши отношения еще больше окрепли, и лишь спустя несколько лет я впервые смог вздохнуть спокойно и подумать, что все будет хорошо. Юль подумал, плохой период прошел, а тяжесть ушла, — Чимин делает многозначительную паузу. Голос его тихий и размеренный. — Он думал, что «тяжело» закончилось, — улыбка, сквозящая через опустевшую давно обиду. — Но, видимо, забыл, что со мной тяжело всегда. Рано или поздно понимаешь, что переоценивал свои силы и возможности. — Синдром спасателя? — догадывается Чонгук, осознавая смысл чужих слов даже без подробностей. Значит, он не ошибался, и проблемы у Чимина психологического характера присутствуют, и уже давно. Вряд ли речь идет о физиологии, но если психика страдает сильно, то тогда здоровья это тоже сильно касается. — О, у него есть одно, — отшучивается Пак, посмеявшись то ли над собой, то ли над всей ситуацией. Чонгуку же не смешно. — Он много печется о других людях вокруг. Эмпат тот еще. Просто теперь он осознал глубину своей проблемы — его эмпатия не сработала, как он думал. — Тебя это вымораживает. Чон рубит напрямую, как думает. От бутылки алкоголя не остается ровным счетом ничего, и он ставит ее на стол. — Меня? Не думаю, — отрицает Чимин, протянув Чонгуку вино, к которому пока не притрагивался. Последний задерживает на бутылке взгляд, обхватив стекляшку чуть выше пальцев Пака. — Передумай. Чимин пускает смешок, а Чон тем временем принимает прежнее положение, поясняя: — Это вызывает ярость, а не обиду. Мне бы захотелось человека убить. — Не сомневаюсь, — подкалывает его Пак, но Чонгук на этот раз более серьезен, чем обычно. Все из-за алкоголя — это единственное, что его может успокоить мирным путем, кроме таблеток. Благодаря спиртному и опьянению его состояние подстраивается под окружающую обстановку, и если она будет мирная, то и поведение его будет ей соответствовать. — И убил бы? — Нет, но попытку бы предпринял, — Чон представил себе такую ситуацию. Ее исход его абсолютно не радует. — Обида была бы слишком сильна. Когда человек прет напролом, несмотря на твои отказы в его же пользу, вызываясь сраным спасителем, хочется в конечном итоге сдаться и поверить, что градус боли снизится благодаря ему. Появляется больше сил, чтобы выкарабкаться. — Человек не думал, что… — Да мне насрать, у него для этого есть башка, — Чонгук отсекает попытку Чимина оправдать таких людей, как его парень. — Когда тебе прямо в ебало заявляют, что «я инвалид», «я шизик», «я слепой», «я убийца», то стоит, быть может, постучать себе по черепной коробке и проверить наличие там мозгов, — грубо и жестко. Чона явно выводит на эмоции эта тема, хватает за живое. — Устать от отношений кто угодно может — от обычных устают, не говоря о подобной херне. Никогда не предугадаешь исход, но давая надежду «больному» человеку, ты рискуешь его ебаной жизнью. Он для тебя — серьезные отношения. Ты для него — все. Пусть он будет лучше одинок, чем сломлен, как позвоночник. — Ситуации разные. Даже уверенный в своей любви человек может разлюбить без особой причины, — произносит Чимин, и Чонгук впивается в его мягкие глаза своими — твердыми, категоричными. — Значит, никакой блядской любви в нем не было. Какая разница, что за отношения? Дружба, любовь, семья — один хуй. У любви не должны быть причины и не должно быть только одних гормонов — это выбор человека и все. — Достаточно здоровая мысль для того, у кого не выстроены отношения как с самим собой, так и с обществом в целом, — вклинивается Чимин, полностью отдавая свое внимание парню. — Я на них и не претендовал, — отрезает Чон. — Мне никто ничего не обещал, как и я. — Даже Юнги? — Пак знает, что ходит по острым шипам. Зрительный контакт между ними не прерывается ни на секунду, и, глядя прямо в глаза, Чонгук повторяет то же самое, но с утверждением: — Даже Юнги, — молчание виснет между ними на мгновение. — Наша связь не требует никаких пустых обещаний, — Чон начинает говорить медленнее, успокаиваясь. — Мы есть друг у друга и все. Порадуюсь за него, если в конечном итоге он сбежит на Мальдивы при возможности, потому что я сделал бы так же. Отпустить его, а не удерживать своим эгоизмом — сойдет вместо любого доказательства. Чимин видит, как в глазах, — больших и твердых — плескается боль. Бешеными волнами бьется о прибрежные скалы, стачивая камни до идеальной гладкости, пока не останется ни одного острого угла. Взбиваясь в белую пену, вода превращается в нечто большее, чем просто «порадуюсь», и Пак вытаскивает все это наружу, будто хочет проделать рану в его теле, заняв место зрителя, пока кровь потоком окрашивает все вокруг красным. — А ты бы уехал? При возможности на Мальдивы, даже если бы пришлось Юнги бросить? Или только он? — Чимин вонзает нож в грудь, но не попадает ни в легкие, ни в сердце, оставляя Чонгука медленно умирать, прослеживать за жжением тела. — Мы для этого и вместе, — Чон избегает ответа. Чимину он больше и не требуется. — И в чем тогда разница? Если уход Юнги не вызвал бы в тебе злость, то почему тогда вызвал бы уход того, кто тебе в чем-то клялся? Они были одинаково тебе ценны. Что меняет обещание? — Пак продолжает копаться во внутренностях парня, чья привязанность к людям оказывается сильнее, чем казалось изначально. Будто сердце Чонгука ему не принадлежит. Оно подвешено в воздухе над обрывом и к нему тянутся ниточки, оборвав которые, лишишь его жизни. Они говорят о сложной теме. Они говорят о том, о чем Чимину не нравится говорить больше всего. Они говорят о любви. — Дело в самом обещании, не так ли? — Пак догадывается самостоятельно. — Ни Юнги, ни Тэхен, ни кто-либо еще тебе ничего не обещал, а значит, никакой договоренности не было и тебе нечего с них требовать и просить. Тебе никто не обещал любви до гроба, — Чимин прямолинеен. Он словно поезд без тормозов, который едет напрямик к стоящему на рельсах поезду в намерении снести его столкновением. — Ты себя не обнадеживаешь и не позволяешь отдаться эмоциям полностью, расслабиться, позволить себе проживать то, что чувствуешь… — Завязывай с этим, — Чонгук не хочет слушать его. Хочет закрыть себе уши, но в идеале — заклеить Чимину, нахер, рот. — Но когда было обещание, то хочется в него верить, особенно, если оно подкрепляется действиями. Теперь это не одиночество рядом с дорогими людьми вокруг тебя — теперь это его отсутствие. Долгожданное слияние с тем, кто не оставит тебя, будь у него хоть тысяча таких возможностей, тем, кто будет выбирать тебя осознанно, несмотря на все. Люди тоже не называют эту любовь здоровой, ведь это выбор страдания, — поток мыслей Пака не прекращается. Он структурирован и понятен, потому что парню не впервой думать об этом, крутить в голове и мучить себя. — Заткни. Свой. Рот, — фундамент его злости — обида, боль, страх. Боязнь принимать услышанное, потому что принимать весь спектр боли потом будет сложнее. — Я соглашусь, мне бы тоже захотелось человека убить, — Чимин возвращается к словам Чонгука. Чонгук, который сжимает напряженно губы, хмурит брови, выдерживая то, что говорит Пак в конечном итоге: — Тебе клялись и обещали что-то вроде «любви до гроба», а в итоге проходит время, и они думают, что могли бы тогда остановиться и на «любви». — Надо было тебя задушить, чтобы не мучился, — равнодушно припечатывает Чонгук, и за секундной заминкой следует поистине громкий и искренний смех. И злость Чона дает сбой. Его брови, сведенные к переносице, дергаются от неожиданности. Глаза намертво прикованы к Чимину, к тому, как он посмеивается, улыбаясь так же широко, как тогда, под навесом. То ли реакция Чонгука его позабавила, то ли у него суицидальное чувство юмора, но напряжение испаряется. Пак постукивает пальцами по почти опустевшей бутылке, подуспокоившись. Что-то в его больном разуме находит умозаключение Чона веселым, поэтому Чимин не прекращает улыбаться, вдруг признавшись легко: — Это было больно, но… — задумывается, глядя вновь на экран, но без внимания к происходящему на нем. — Я не знаю, с какой точки зрения мне понравилось, — не находит ответ, но Чонгука сказанное заставляет закатить глаза, а вслед сделать глоток красного сухого вина. — Не то чтобы я мог назвать это фетишем, просто мне казалось, я умру, и это ощущение было интересным, но не хотелось, конечно, дергаться в судорогах, поэтому лучше бы шею мне свернул. И неясно, шутит ли он или говорит это на полном серьезе. Шея Чимина в подтверждение своих слов болезненно сжимается. Замазанные отметины будут проходить очень долго. — У тебя повернутость на страданиях, — излагает факт Чонгук, решая не акцентировать внимание на внезапном признании. Одно ясно — он был прав в своих догадках, но Чимин ни за что бы ему не признался в этом, если бы не сегодняшний вечер недосказанных откровений. Или, может, дело просто в градусе. — Ты в них сам живешь, так что не тебе мне об этом говорить. — Мне приходится так жить вынужденно, — Чон не соглашается, признавшись в том, что не он выбирал эту жизнь, но и Пак в этом вопросе стоит на своем: — А мне будто нет? — поднимает брови, окинув парня вопросительным взглядом. В голосе слышна не столько обида, сколько то, что Чимина эти слова просто зацепили. Случайно поцарапали. — Даже если бы у меня была обычная склонность к страданиям, то не я это выбирал, — Пак вновь смотрит на Чонгука, говоря серьезно. — Насильно строение мышления не изменишь, а жить, переиначивая свои мысли и переживания, — дерьмовое решение проблем, уж поверь, я столько пытаюсь и лучше как-то не становится. Чонгук запрокидывает голову, чтобы сделать несколько больших глотков вина и не блевануть при этом. Полость рта и глотка вся сухая, да и Чон не ценитель этого напитка, но выбирать не приходится. Главное, что накатывает опьянение. Чонгук молчит в ответ на слова Чимина, который прерывается на размышления. — Люди привыкли думать, что смысл жизни в счастливом ее проживании, но если я хочу сделать смыслом своей жизни страдания? — выдвигает вдруг идею. — Потому что могу исповедовать идею о том, что через страдания добьюсь освобождения, и хуй мне кто что скажет, — Чонгук усмехается, оценив рвение Пака. — И если в страдании я найду свое счастье, будет ли это считаться романтизацией? — Чимин понимает, что задает вопрос в пустоту, но он хотя бы может высказать вслух то, что долгое время крутилось в его голове. — Ведь некоторое страдание это тоже своего рода наслаждение. Целый процесс. У тебя был хреновый день, плохое настроение и тебе срочно надо потратиться на любимое мороженое с клубникой, включить тупой комедийный фильм и слушать грустную музыку. Ты не получишь от этих действий того же успокоения в обычный день, нежели когда тебе плохо. Наслаждение и страдание имеют тесную связь. — Меня скоро от слово «страдание» начнет тошнить, — разбавляет Чонгук мысли Пака, потому что чем дольше они об этом говорят, тем глубже лезет Чимин. Что самое неприятное — Чон его понимает. Но ему больше интересна первопричина, переломный момент, время, когда что-то в жизни Пака пошло не так. А, может, все шло не по той дороге с самого детства, как у Чонгука. Он не помнит, когда в последний раз с кем-то нормально разговаривал о чем-то, помимо работы. Редко Юнги становится инициатором какой-то темы — их не волнуют разговоры о чем-то «пространственном», «неясном», прибавляющие больше вопросов, чем уже есть. Важно решить насущные проблемы и ссоры — выжить, как минимум, а не задумываться о том, у кого какие травмы и кто там кого любит. Личностные переживания отходят на второй план, потому что у каждого их полно, — не хватало еще в чужие влезать. Чонгук и так много проблем причиняет своей агрессией — этой нагрузки Юнги хватает с горкой. Поэтому Чон продолжает. Продолжает говорить после продолжительной паузы, спросив: — И это приносит тебе счастье? Чимин посмеивается приглушенно. — Вряд ли мне поможет любимое мороженое и фильм. Чонгук смотрит на него. На человека, которого не знает, но это ложь. Он знает достаточно. Даже больше, чем хотелось бы или можно было бы себе позволить. Он знает, что у Чимина красивый и комфортный дом с картиной лучшего друга на кухне. А еще, что его голос напоминает шипящую перекись — ею можно промывать ожоги и раны, превращая их в кровавую пену. Об него можно точить ножи — жесткая наждачка. Если раздробить его лед и добавить сладкую начинку, то выйдет неплохое такое мороженое — съедобно, может, даже вкусно. Или слепить снежок. Лед не тает, но его можно деформировать и вырезать скульптуру. Чонгук знает, что единственное, что способен вырезать на нем Юль, — это напоминание о количестве шрамов, и вывести их цифру ножом. Чон соврет, если скажет, что способен на нечто большее. Он знает, что в другой Вселенной, может, спускаться с гор к морю, чтобы посидеть в чужом шалаше, идея любопытная — подвергается рассмотрению. — В чем тогда твое несчастье? — Чонгук протягивает бутылку вина Чимину, когда замечает, как тот ставит пустое пиво на кофейный столик. Пак встречается взглядом с чужими глазами, и только после этого смотрит на протянутый алкоголь. Чимину приходится подвинуться ближе, чтобы дотянуться, и он касается пальцами горлышка вина, задевая руку парня, — разодранную, растатуированную, постоянно разбитую в кровь до грубых шрамов и царапин. Задерживается на ней дольше, чем может себе позволить, сразу же отодвигаясь назад с полученным алкоголем. В мимолетных прикосновениях появилась привязанность. — Во всем, что должно приносить счастье, — отвечает Чимин, неожиданно осознав, что это первый их продолжительный и спокойный диалог. Первый раз, когда они говорят друг с другом так, словно они простые сближающиеся знакомые. — У меня в принципе-то все в порядке, но почему я так себя чувствую? — риторический вопрос. Пак вновь смотрит перед собой, перед тем, как начать говорить, отпивая вино. Горлышко бутылки влажное, и Чимин понимает, что дело не в алкоголе, а потому некая растерянность одолевает его, заставляя замолкнуть на мгновение. Чонгук пил из бутылки. Пак это понимает, да и не в первый раз, но почему он решил вдруг задуматься об этом только сейчас? — Я безработный? Нет, у меня свой бизнес. У меня съемная квартира? Нет, двухэтажный дом. Я одинок? Нет, у меня прекрасный молодой человек, который меня любит и с которым мы в отношениях пять лет, — бездушно проговаривает Чимин, не в силах отделаться от мыслей о простой бутылке, а потому все его последующие слова прямые и острые, как нож. — У меня нет друзей? Нет, у меня есть такой хороший человек, как Тэхен. Я беден? Нет, у меня есть неплохие финансы, несмотря на долги. Что не так? — задумчивая хмурость посещает его лицо. — Почему, просыпаясь утром в свой выходной, имея возможность провести его с любимым человеком, развеяться и повеселиться, я лежу на кровати и хочу умереть? Журчание в голове становится сильнее, стоит Чимину сделать вдох, сопровождающийся сдавленностью легких. Покалывание в носоглотке такое, будто он собирается разреветься, но этого не случается, и постепенно ощущения нарастают. Что-то першит, колется неприятно, затекает внутрь водой — медленно и размеренно, а Пак никак не может это прекратить. Фантомное насильственное удушение. Его самый доступный выбор — сидеть и терпеть то, чего не происходит в реальности, но дискомфорт приносит не менее слабый. Чимин выучил наизусть цепочку симптомов, а, значит, скоро у него разболится голова до такой степени, что шум будет сливаться с нескончаемым гудением. Одна только мысль об этом вводит его в ужас. Ему должна помочь крепкая доза обезболивающего, но никакие успокоительные и психотропные, имеющиеся у него дома, не спасут. Шум усиливается до такой степени, что Чимин вовсе забывает о том, что не один сейчас, и по другую сторону дивана находится человек, который безотрывно за ним наблюдает, явно находя собеседника интереснее телевизора. Пак пока в состоянии контролировать выражение своего лица, но вот надолго ли? Чимин не знает, что думает Чонгук о его словах, и знать не хочет. Состояние разлитого вокруг бензина, в котором отражаются перемешанные огни, будто раздробленные разноцветные мелки, и одна короткая вспышка приведет к смерти. Смертью становится звонок в дверь. И все сосуды внутри организма покрываются ледяной коркой. Чимин ощущает это на физическом уровне. Звуки вокруг схлопываются вокруг потопа в его голове. Невроз тянется от его ледяных ног, обдавая холодом руки и голову, переплетается с горячим давлением, и единственное, что он различает среди грязной бирюзовой влаги перед глазами, — голос Чонгука, достаточно спокойно изрекающего: — Я так понимаю, это дерьмово. Пак соскребает с пола вместе с пылью все свои силы, и, превозмогая боль внутри себя, поворачивает голову в сторону сидящего по другую сторону дивана парня. Последний равнодушно глядит на входную дверь, и звонок повторяется — протяжный долгий звон, ударяющий по черепу Чимина молотом. Во внутренностях расползается порез, внутреннее кровотечение не остановить, но у Пака нет времени на то, чтобы подлатать себя, — никогда не было. Он подрывается с дивана, роняет бутылку с вином, и та черным пятном расползается по всему белоснежному ковру плесенью, а сам парень несдержанно хватает Чонгука за руку и тянет за собой, вынуждая того резко подорваться с дивана. — Какого, блять… — Заткни свой рот, — шипит на него Чимин, скорчившись от беспрерывного звонка. Чон идет за ним, не успев опьяненным разумом осознать быструю смену событий, и лишь хмурится, когда Пак подводит его к небольшой двери, находящейся под лестницей. Чонгук чувствует холод чужих пальцев, обхватывающих его оголенное запястье и идущих в жгучий контраст с его теплой кожей. Чимин не чувствует ничего, кроме холода. — Ты стебешься? — Чонгук оборачивается на парня, когда тот открывает дверь в небольшую кладовку, и застывает на короткую секунду, стоит только столкнуться со взглядом Чимина. — Нет, — ледяная честность. Темно. В этом углу крайне темно — не видно ни синяков, ни недостатков, но Чонгук видит чужие глаза, распахнутые не столько от страха, сколько… Это нельзя описать. Блеск в зрачках ровняется с безумием. Вместо глаз — пара открытых ран на лице, из которых сочится мрак. Влажные губы едва шевелятся, шепча под тишину затихшего дверного замка. — Не выходи. Пожалуйста, не выходи, пока я не открою, — умоляет Чимин, и толкает Чона за руку назад, вглубь кладовки, из-за чего тот с шумом протискивается в компанию ведер, тазиков, швабр, тряпок и иного различного барахла, не разрывая с Паком зрительного контакта. Чонгук смотрит на него до тех пор, пока щель не превратится в кромешную темноту, наполненную его тяжелым дыханием. Чимин слышит, как Юль начинает вводить код на двери, и понимает, что ему пиздец. Им обоим. Нет — всем троим в случае провала. Пак быстрым шагом добирается до дивана, глядит на то, как багровое пятно расползается целой вязкой лужей, и лишь сжимает губы, не в силах что-то предпринять, потому что входная дверь открывается. Чимин никак не может отреагировать. Не кусает губы, не сжимает пальцы, не стучит нервно ногой. Ничего. Абсолютно. Внешняя колкая непоколебимость. Пак безотрывно следит за тем, как Квон, не разуваясь, замечает парня. Небольшая заминка — и смех. Приглушенный пьяный смех. — О, так ты здесь. Думал, спишь. Если бы ты так думал, то не звонил бы на весь дом. Чимин приоткрывает рот, желая сказать, что только-только спустился, но вспоминает вовремя о пустых бутылках пива на столе и о вине, которые выдадут его с потрохами. Он не находит варианта лучше молчания. Впервые он не знает, что сказать даже для вида. Не может ничего из себя выдавить насильно, не может спросить, как Юль посидел с друзьями и как прошел день в целом. Квон проходит дальше, его неспешные шаги достаточно твердые, и Пак, пригвожденный к полу, стоит и смотрит улыбающемуся парню в глаза. Его улыбка всегда была прекрасна — по-прежнему лучшая, что Чимину доводилось встречать в своей жизни, но сейчас, моргнув, когда чувствует чужие руки на своей талии, Пак смотрит на его губы и понимает одно. Улыбка как улыбка. Красивая, и не более того. Правда, красивая. Сухая оценка чужой внешности. Юль красив весь с головы до ног. У него высокий рост, широкие плечи и накаченное тело, которому дарована гибкость, отработанная годами танцевальных практик, у него завлекающие татуировки и пирсинг в носу, умение заботиться, быть ласковым и смешным, внимательным к мелочам, касаться правильно — так, как нужно, — прижиматься телом к телу, стонать приглушенно и сминать кожу до красных пятен. Прекрасный партнер, друг и любовник. — Ты пил? В улыбку Квона вмешивается замешательство. Он косится вбок, оглядывает кофейный столик с алкоголем и, не глядя на Чимина в своих руках, чересчур спокойно произносит: — Если бы ты сказал, я бы не пошел в бар и просто выпил вместе с тобой. Пак не может ничего. Молчание — его пожизненное заключение. Он стоит статуей, глядит на лицо парня перед собой, чувствует, как тот поглаживает рукой его тело через майку, выше по спине и спускается вниз. Вторая рука мягко тянется к его лицу, касается кожи, очерчивая контур губ, на которые Юль опускает взгляд и шепчет: — Я все понимаю, — Чимин чувствует чужое дыхание на своей коже. — Пить ты не хочешь именно со мной, — большой палец, закованный в серебряное толстое кольцо, оттягивает слабо нижнюю губу Пака. — Так нравится проигрывать себе? И часто ты пьешь? — то спокойствие, с которым Юль разговаривает с Чимином, идет в громадный разрез с его чувствами, а также словами, адресованными Паку. В руках, что касаются его тела, нет теплоты. Нежность вскоре свернется грубостью. Чимин чувствует, как изнутри лезет все выше страх, не позволяющий что-либо выдавить из себя, а потому парень спасается молчанием. Глаза с поражением опускаются вниз, голова непроизвольно косится вбок, выдавая его истинную реакцию на столь близкий контакт с Юлем, который, наоборот, сдавливает его лишь сильнее, не позволяя дернуться. Теплые мягкие губы невесомо, но и настойчиво одновременно целуют щеку Чимина из-за свободного доступа к ней. — Я проверял запасы алкоголя не так давно. Знаешь, а там много чего не хватает. Пак прикрывает веки, дыша так тихо, как только может. — Часто ты пьешь у меня за глазами? — вопрос не требует никакого ответа. Юль целует с задержкой край губ Чимина, и лишь это действует отрезвляюще. Пак тут же отворачивается всем телом, вырываясь из хватки, но не успевает сделать больше трех шагов, как Квон хватает его за предплечье, дернув на себя. Голос, до этого наполненный душащей мягкостью, теперь звучит серьезно: — Это еще что? — Чимин оборачивается на него через плечо, проследив за хмурым взглядом. Тот направлен на ссадины на локтях. — Откуда?.. Пак порывисто выдергивает свою руку, не позволяя парню касаться себя, и пытается свести тему к нулю, достаточно строго произнося: — На сегодня мы закончим. — Нет, не закончим, — Юль отвечает той же твердостью, делая заметные паузы между словами. — Чимин, давай поговорим, — не просьба. — Что это? — кивает на локти парня, и последний понимает, что просто так его сегодня не отпустят, поэтому отвечает без желания: — Содрал об асфальт. Упал, — есть в этом доля правды. Обстоятельства Юлю не нужны, и при обычной ссоре тот бы повысил голос, ударяясь своими эмоциями о непробиваемую стену в виде Чимина, но он остается чересчур сдержанным и требовательным, когда произносит: — Ты врешь мне. — Я не вру тебе, — вторит ему Пак, и смелость его исходит от нарастающего раздражения. — Что с руками? Почему трясешься? — поднимает вопросительно брови Юль, давя на парня, который сжимает губы, и со внутренней злостью глядит на Квона. Его агрессия ощутима. Она возмутительна. Напряжение между ними необычайно тихое, но ровно до тех пор, пока кто-то из них не решит растоптать проведенную ими когда-то черту. Юль знает, почему Чимин трясется, и все равно решает, что имеет право задать этот вопрос. И это оказывается не пределом чужой наглости. — Разденься. Паку первую секунду кажется, что ему послышалось. Его отпечатанное на лице возмущение сменяется недоуменным шоком, рождающим неверящее: — Прости? Юль отвечает без промедлений так, будто парень перед ним умственно отсталый: — Сними одежду. Майку и штаны, Чимин. — Ты сейчас серьезно? — Пак сощуривается. Вмиг шум воды в его голове начинает нарастать вновь, стоит только учуять слабость. — Я уже много лет этим не занимаюсь. — Не пьешь ты тоже много лет, и что я вижу? — Юль обрывает его, повысив голос и кивнув в знак доказательства на стол. — Отсутствие бутылок на кухне просто фантастический пример, родной. Верю тебе, — натягивает улыбку, не предвещающую ничего хорошего. — Охуеть как верю, потому что доказательства прямо огонь, знаешь, — широкий шаг вперед, непозволительная близость, зрительный контакт, наполненный взаимной злостью и обидой, которая у Юля вытекает в следующие режущие слова: — Ложь — твоя основная привычка, Чимин. Я не верю ничему из того, что ты мне говоришь в последнее время. Глаза Пака вспыхивают впервые после долгих ссор, заканчивающихся его холодом. Но не сегодня и не сейчас. Сейчас парень приближает свое лицо к Юлю еще ближе и выплевывает с непривычной для них обоих честностью, так, чтобы Квон ею подавился к черту: — Потому что ты не слышишь, когда я говорю правду. Квон нервно скользит языком по губам, кивнув. — Хорошо, окей. Поэтому ты нихера мне не скажешь? — вопросительно изгибает брови. — Не покажешь тело, чтобы доказать, есть ли там порезы, не ответишь, что происходит с тобой за пределами моего внимания, не скажешь, что с твоей блядской шеей, — короткая пауза с последующим давящим: — Что с шеей, Чимин? Я, может, правда закрываю глаза на многие вещи, но не делай из меня полнейшего идиота! — громкий крик вырывается из Юля на самых последних словах. — Меня пытались задушить! Собственный крик полностью переигрывает чужой. Кадык едет туда-сюда, будто бульдозер. Настрой Чимина всегда напоминал переключатель, и если недавно ему хотелось расплакаться, то сейчас есть лишь жажда вцепиться в бутылку на столе и разбить кому-нибудь из них двоих череп. Вонзить осколки внутрь, чтобы и следа жизни не осталось. Тошнит. — Ты мог мне, сука, сказать об этом прямо! — злоба Юля, услышавшего эти слова, спадает, но ее градус в Чимине с этими словами только повышается. — Чтобы что?! Чтобы ты полез разбираться?! Чтобы мельтешил перед глазами со своей гребаной опекой, вытягивал из меня все подробности и каждый час просил все рассказать, чтобы посадить этого человека?! — Да! Именно так и делают в подобных ситуациях, Чимин! — Квон взмахивает рукой, и в какой-то момент кажется, словно он его ударит, но Пак об этом даже не задумывается, выпаливая на эмоциях: — Я так не делаю! Я! Чимин еще дышит, но уже не моргает. Кровоточит изнутри тысячью маленьких порезов. — Это мне и не нужно, Юль, — Пак близок к тому, чтобы зарычать бешеным животным, но из саднящего горла выходит лишь искореженная честность. — Твоя непрошеная помощь там, где она не нужна. Ты ее втискиваешь куда угодно, кроме нужного ей места. И эти слова лишают Квона голоса. Надувается пузырь тишины, а тишина надувается отвращением и злостью, сплетенными воедино. Это то, что дают пять лет отношений? То, на что поставил свое психическое состояние Чимин? Прекрасно, просто слов нет. Все просто опездохуительно. Весь его привычный мир превращается в пыльный хлам, сгорает дотла, а он стоит и абсолютно не способен что-либо с этим сделать, потому что не в силах изменить другого человека. Их отношения похожи на состояние расфокусировки, когда ты ловишь себя на мысли, что не думаешь ни о чем конкретном, когда мешаешь ложкой по дну пустого стакана, пялишься на форзац дочитанной книги, сидишь в кинотеатре, когда титры уже закончились и пытаешься выдавить из зажигалки огонек, но ничего. Ничего нет. — Как скажешь, — Юль понижает голос, и в ярости выплевывает Чимину в лицо: — Если не сдохнешь раньше, то сообщи, пожалуйста, когда решишь взять себя в руки, податься на банкротство, и, наконец, лечь в клинику, ебаная ты психичка. Они давно не целуются по вечерам. Не валяются на кровати в обнимку на смятых простынях, не смеются над тупыми шутками и видео в соцсетях. Чимин помнит этот инсектарий в его животе при долгой растянутой прелюдии, мягких настойчивых касаниях, саднящих губах, полная нагая открытость тела и души. Хорошо помнит каждое чужое выступление на сцене, мечту переехать в столицу и стать востребованным танцором — Чимин надеется и сейчас, что у Юля все получится. Но как только рядом с ним не будет Пака. Время, когда их замыкало друг на друге до сварочных швов, прошло. Сейчас это лишь короткое замыкание. Последний светлячок в темноте, отживающий свой срок. Это ли есть любовь, данная Чимину? Его способность чувствовать? Его хватило на пять лет — честно говоря, даже меньше, и Паку тошно от самого себя за это осознание, потому что Юля хватило явно на большее. В какой момент все разрушилось и откуда пошла первая трещина, повлекшая за собой разлом? Хотелось бы найти на это ответы, но Чимин понимает, что ответом является он сам. Будь он нормальным, то все сложилось бы иначе. Собрался воедино пазл, который сейчас уродливо не может состыковать частички единой картины. Форма неправильная изначально. Юль уходит наверх, а взгляд Пака утыкается в разлитое на ковре винное пятно. Что-то неизменно в его жизни идет не так, хотя он столько лет старался выстроить самый крепкий фундамент из всех, что есть в ассортименте этого мира. Что-то не так с августом в этом году — что-то непоправимо не так. Страх. Кожа холодная, мятная. Глаза разъедает сонливый ужас. Чимин не слышит ничего, кроме воды, заменяющей собой кровь. Пак на негнущихся ногах шагает в сторону кладовки, открывает молча дверь и тут же уходит, не смотря на Чонгука, ничего не комментируя, ничего не говоря, дыша через раз разве что. Неровно, невпопад. Они шагают к выходу из дома, Чон обувается, абсолютным молчанием загоняя в Чимина гвозди, словно в гроб, и Пак не понимает, отчего злится сильнее, — от того, что этот придурок просто молчит, или от того, что если бы он сказал хоть слово, Чимин бы ему врезал. Грани неопределенности. Пак первым открывает входную дверь и выходит на прохладную улицу босиком, стоя на террасе дома. Чонгук обходит его стороной, спускаясь по лестнице вниз, на тропинку, но Чимин, чуть нахмурив губы, кидает: — Стой. Чонгук останавливается с заминкой. Поворачивает голову к возвышающемуся парню, ожидая, что тот решит ему сказать, и слышит просьбу. — Дай сигарету. Чон разворачивается к нему всем телом, глядя в чужие глаза без осуждения или одобрения, без негатива или позитива. Чонгук, наклонив голову к плечу, скользит языком по губам, которые вскоре произносят с долей насмешки: — Кричать об удушении, спрятав убийцу в собственном доме… — Сигарету, — Чимин его перебивает с замиранием сердца, коротким инфарктом, болезненной пульсацией. Чон лениво достает из кармана помятую пачку, пальцы ловкими движениями вытаскивают одну сигарету, протягивая ее парню. — Я бы убил тебя, узнай о таком. Пак опускает взгляд на чужую руку, забирая сигарету так, чтобы избежать касания к чужой коже. — Ты бы не смог, — трясущимися пальцами подносит ее ко рту. — Уже не смог, — сдавливает жалкую бумажку с травой губами, вытянув руку, чтобы ему отдали зажигалку, которую Чонгук держит в руках, но не предлагает. Не отдает. Замыкание. Чон чиркает колесиком, и огонек вспыхивает, окрашивая черные пятна на костяшках в кровавый бордовый. Чимин смотрит на него, будто моль, жаждущая полететь на свет и сгореть, обернувшись пеплом. Чимин смотрит и наклоняется, потянувшись к этому свету, на что Чонгук вытягивает зажигалку навстречу, глядя на то, как зажигается кончик сигареты, а слабо освещенное лицо Пака кутается в дыму. Он отодвигается, прислоняется плечом, с которого слегка сползла майка, к дому, и пальцы — заржавевшие механизмы — пытаются не сломаться окончательно. Чимин не смотрит на Чонгука, а тот беспрерывно пялится на него в открытую, непонятно зачем вообще еще тратя время на это место и этого человека. Ночные цикады раздражают, горький сигаретный дым заменяет кислород, и Чон сует руки в карманы кофты, глядя на то, как Пак просто смотрит куда-то вниз, не моргая. Оболочка человеческого существа, которая быстрее повесится, чем вернется обратно в дом, а потому тянет время со вкусом никотина и сухой табачной травы. У Чонгука нет к нему жалости. Но есть абстрактное «что-то», которое Чону внутри себя не нравится и которое он предпочел бы избежать. Его избегание стопорится на крыльце чужого дома, чужом теле, своей сигарете в чужой руке, чужих неслышных мыслях и действиях, загоняющих под кожу настороженность. Она говорит, что надо разворачиваться и уходить. Надо подсечь все это под корень, вырвать так, чтобы ничего больше не выросло, сколько ни поливай. Все больное и искалеченное однажды уйдет в утиль в мусороперерабатывающем заводе. Вспыхнет, истлеет, перестанет существовать. «Надо» имеет высокий голос, убивающий внутри себя и других каждый живой периметр и говорящий прямо сейчас: — Не приходи в «Цельсий», — Чимин тушит бычок о стену дома, выкидывая его на пол. Чонгук недоуменно сводит брови, а Пак открывает настежь дверь, улыбнувшись напоследок Чону прозрачно и сжато. — Я тебя больше не побеспокою.