«Океан»

«…Он злится?» Женщина, уложив подбородок на свои сложенные на столе руки, поднимает мягкий взгляд исподлобья на сына. Ее черные прямые волосы хлопком оседают на стол — мягкие, ухоженные, длинные. Пухловатые веки подкрашены, выделяясь ярче всех остальных черт ее лица, блесточки сверкают каждый раз, как она открывает глаза. Суженый нежный взгляд. Ее ресницы ласкают, пухлые губы, подчеркнутые яркой бордовой помадой, тянутся в улыбке, отчего зрачки частично исчезают. Еще такая молодая, ей нет даже тридцати. Внимание с мужской стороны не обходит ее стороной, и сегодняшний день не стал исключением, но на каждый комплимент ее обворожительности следует спокойный доброжелательный отказ. Мягкая улыбка — ее самое острое оружие. «Разве что чуть-чуть», — отвечает девушка, наблюдая за тем, как сын ест нарезанные ею пятью минутами ранее яблоки. Такой безмятежный и спокойный — прелестный мальчик. Глаз радуется, глядя на него. Она бы смотрела и смотрела, покуда могла, проводила бы с ним все свое время. Девушка чувствует, как ее брюки под столом обнюхивает Маргаритка, а потом слышит, как собака шумно и неспешно шаркает лапами к миске. «Почему?» — интересуется мальчик так же спокойно. Пережевывает яблоко, разглядывая тарелку, чтобы выбрать следующую самую красивую дольку. «Думаю, папа устает, — нежная улыбка не покидает ее лицо до самого конца, держась на нем, как дамба держит воду, спасая город от разрушения. — Чаще, чем обычно». «Почему?» — повторный вопрос. Позднее время. Она не так давно пришла с работы, нужно пойти и уложить сына спать, но она позволяет ему пробыть с ней чуть дольше, безотрывно глядя на то, как пухлые губы обхватывают яблоко, неспеша пережевывая. Такой же медленный и вдумчивый, он с ней в этом — все равно что отражение в зеркале. Ему завтра в школу, но девушка проигрывает своему эгоистичному желанию побыть с сыном чуть дольше. С ним спокойно. Словно что-то в ее внутреннем океане налаживается, волны подуспокаиваются. Ей так повезло с сыном — не описать словами. Он слишком хороший в своем восьмилетнем возрасте. Слишком спокойный для ребенка, слишком мягкий, слишком тихий. Закрытый малыш. «Ему бывает тяжело со мной, поэтому он устает, — отвечает девушка, зная, что мальчишка все равно не поймет смысл ее слов. — Надеюсь, тебе не будет тяжело», — на короткое мгновение ее улыбка слабеет. «Мне не тяжело с тобой», — сын не смотрит на нее, беря в руки последнюю дольку яблока с тяжелым вздохом. Наелся. Девушка ничего не отвечает, лениво и сонно моргнув с тревожностью на сердце после недавней ссоры. Сын, конечно же, не понимает, что именно она подразумевает под своими словами». Быстро, бешеным потоком, вверх. Окоченелые руки с искусанными ногтями. Запах холода и лаванды, проникающий в легкие до тошноты. Покрасневшие глаза, покрытые мутной пеленой сомнений, родившихся еще в детском сердце. Чимин тяжело дышит, до сих пор не понимая, где находится. Сердце в груди болезненно бьется, легкие сжимаются и колются, словно при приступе невралгии, и парень кашляет, трясясь от холода. Ледяная вода каплями стекает с лица, жжение в носоглотке не перепутать ни с чем. Дыхание хриплое, булькающее, и Пак понимает, что наглотался воды, — отсюда и такое непреодолимое желание блевать. Внутренности полны и пусты одновременно. Он чувствует, как органы жгутся от воды внутри. Чимин пытается привести в порядок дыхание, впивается ладонями в края ванны, в которой лежит, так, будто бортики — его последнее спасение. Ноги затекли. Он уснул. Он уснул в ледяной воде, которую набрал, и проснулся, когда понял, что оказался под ней. Резкий рывок из мертвенно холодной зоны. Блять. Пак трет пальцами пульсирующие веки, игнорируя камни под своим еще живым сердцем. Легкие в остро наточенных булыжниках. Кольцо гематом на шее душит трахею. Чимин уже не различает дискомфорт, его уже больше не рассортировать, как товар: по цене, по качеству, по алфавитному порядку. Будто всю списанку закинули в мусорное ведро. Этот внутренний дискомфорт ни с чем не спутаешь. Это нечто большее. Это то, что сидит целыми днями внутри тебя. Каждый год, каждый месяц, каждую неделю, каждый чертов день. Ты ощущаешь эти иглы, пронзающие, скользящие под кожей. В голове стоит этот гребаный шум, этот звон, это сладкое течение воды, эта помеха, и не оставляет его в покое. Вода везде. Повсюду. В раковине, в ванной, в глазах, в органах, в напитках, в голове, в воспоминаниях. На каждом шагу, куда ни беги. Чимину некуда себя деть. Кажется, ему плохо. Очень плохо. Парень продолжает лежать в ванне, смотря перед собой болезненным взглядом. Белки жгутся, но словно и не от попавшей в глазницы воды вовсе. Температура не приносит ему неудобств. Он к ней привык. Тихо. Лишь журчание в его голове. Чимину тяжело двигаться, он не может заставить себя встать, потому что ему надо преодолеть плотность воды и тяжесть своего тела. Он не способен на такой подвиг. Ни на что не способен. Подрагивающие пальцы чешут кожу на бедре, на животе, на руках, задевают маленькие ранки от бритвы, раздирают все в кровь до лопающихся капилляров, пока Чимин не почувствует боль. Кожа под короткими ногтями болит, краснеет вместе с содранными заусенцами. Пак знает, что аутоагрессия была с ним все годы, сколько себя помнит, какой бы хорошей или плохой его жизнь ни была. Внутри копится недовольство самим собой, и этим августом оно растет каждый день, по крупице падая на него, закапывая в землю живьем. Он жестче и грубее расчесывает волосы, принимает горячий душ, пока не поймет, что скоро потеряет сознание, резко ставит или даже швыряет вещи. Он не выдерживает. В детстве всегда говорили не проявлять агрессию и гасить ее. А вот как гасить — никто не рассказывал. Ему требуется больше двадцати минут лишь на то, чтобы спустить воду, и еще столько же, чтобы попытаться выскрести свое бледное тело с мокрого дна. Будто избавление от плесени, которая появится вновь. Сколько прошло времени с того дня, как они с Юлем перестали друг с другом разговаривать? Два? Три? Чимин не понимает и не считает. Он не может выдавить из себя хотя бы слово, чтобы позвать парня и поговорить спокойно, на грани плача, на последнем вздохе что-то выдавить из себя, потому что тот при попытке издать звук уходит. Хлопает дверьми, игнорирует, не смотрит, пропускает мимо, оставляя Чимина давиться своими попытками. Попытками сказать «давай просто разойдемся». Паку тяжело говорить хоть с кем-то. Он не выходил на работу все это время, не разбирался с документацией, не интересовался делами в кафе, написав сообщение Тэхену серым «прости, что нагружаю», потому что тому приходится работать с утра до вечера одному. «Ничего, поправляйся» — вот ответ Кима. Чимин ему соврал. У него не простуда, но ему определенно плохо. Хуже, чем при простуде или температуре сорок. Хуже, чем бред, хуже, чем жар. Тяжело. Тяжело что-то делать. Тяжело заставлять себя что-то делать. Желудок ноет — аппетита нет. Пак кое-как натягивает на себя нижнее белье и штаны, но майку не может на себя нацепить, а потому остается стоять полуголый, осматриваться заторможенным, дезориентированным взглядом. Не узнает ванную. Редкие блики в глазах усиливают общую цветокоррекцию: светло, темно. Экспозицию на максимум. Чимин касается подушечками пальцев раковины, ведет по белоснежному акрилу. Чувство жамевю. Он не понимает, где находится, но знает, что место знакомое. Глаза пусты в своей усталости. В счастливый день Чимин не чувствует счастья. Он не помнит, что было вчера. У него все в порядке. Он спит, чтобы забыться. Он не хочет кушать свою любимую еду. Он не хочет алкоголя. Ему не все равно на вас. Ему некуда себя деть не от лени. Он не планирует, потому что не хочет. Он не чувствует боли, потому что не смеялся. Он… Чимин по неосторожности задевает стоящую на раковине бутылочку с мицелярной водой, и та, покачнувшись под его взглядом, заваливается набок, ударяясь об ароматическое масло, которое падает вместе с бутылкой прямо в ванную рядом. Мицелярка громко катается по дну, а баночка с маслом заваливается в узкий промежуток между раковиной и ванной, и глаза Пак Чимина безутешно наполняются слезами. Горят. Вспыхивают немым пламенем, неморгающим взглядом, застрявшим криком. Он слышит, насколько судорожно дышит, как тяжело дается ему такая простая вещь, как дыхание. Удушение сжимает крепкими руками шею. Чимин не моргает. Слезы застилают обзор, голова пульсирует, звонит, орет животным, которое режут на живую. Соленая влага стекает по подбородку, капает на пол, бежит по шее, а парень стоит и не дышит, трясется и не делает ничего. Тихо, Чимин, успокойся. Это всего лишь бутылочка, всего лишь баночка. Ты можешь поднять их, когда захочешь. Упали и упали, в этом ничего страшного нет. Тихо, Чимин. Все нормально. Приведи себя в порядок, хватит этого дерьма. Руки дергаными рывками стирают слезы с лица, из зеркала на него смотрит мужчина с покрасневшими глазами и щеками, придушенный, расчесанный. Ссадина у брови кровоточит, ведь он содрал запекшуюся кровь, и сдирает каждый чертов раз, как и с локтей, запуская круг заживления по новой. Каждая маленькая рана пульсирует. Рана на ладони красная, болезненная. Гематомы он больше не скрывает, не замазывает ни дома, ни когда выходит в магазин за базовым поддержанием жизнедеятельности. Юль их истинный вид не прокомментировал. Плохо физически. Словно тебя мучает растянутая на триста дней в году мигрень, а шестьдесят пять уходят на проваливание в сон, если получится. Чимин дышит, смотрит на себя, стирает слезы, без конца льющиеся из глаз, терпит. Щемящая и скрипящая боль. Будто каждая ее разновидность одолевает тело в один момент, губы подрагивают при попытке вздохнуть через рот, потому что… Пак сжимается, как сгорающий цветок, тлеющий, чернеющий, опускается к раковине, держась за ее края, и всхлипывает, одновременно с этим корчась от давления, приходящего на грудь. Он словно находится в комнате пыток, где стены, трясясь и роняя на пол ошметки штукатурки, потихоньку двигаются, пока не достигнут друг друга и не расплющат тебя в мясо — так, чтобы не осталось ничего объемного. Кровавая мясорубка. Чимин плачет до тех пор, пока не начнет задыхаться. Пока голая влажная спина не упрется в бортик ванны, потому что ноги ломаются, пока слезы не начнут оставлять дорожки на теле, пока он не начнет трястись, как при температуре сорок. Пока стопы не заледенеют, пока пальцы не онемеют, пока звон в ушах не перекроет шум воды. Неизвестно, сколько времени требуется на то, чтобы он начал приходить в себя хотя бы немного, но сидит он на ковре еще дольше, чем в самой ванне. Неважно, успокоится он сейчас или нет, — подвешенное состояние сохранится на весь день, и это в лучшем случае. Пак пытается подняться. Умыться хотя бы. Трет красные глаза, такого же цвета, если не хуже, губы, даже горящие от давления уши. Привычная ему холодная вода. Его боль и его спасение. И в какой-то момент замирает, расслышав голоса в гостиной. Чимин пытается прислушаться, но больше, как назло, ничего не слышит. Юль с кем-то разговаривал по телефону? Пак не выходит. Он ждет специально, дабы не столкнуться с парнем, пока краснота не начнет сходить с его лица. Все нормально, Чимин, держись. Вдох. Медленный выдох. Глаза не закрывать, чтобы не потеряться в себе. Держись. Могло быть и похуже. Да, сейчас тоже состояние так себе, но могло быть и хуже, помни. Чимин принимается часто моргать, чтобы согнать вновь появляющуюся на глазах влагу, кусает изнутри щеку. Да, могло быть и хуже. Но процент боли сейчас это не снижает. Соберись, черт возьми. Пак стоит в помещении еще некоторое время без ощущения приятного после истерики опустошения. Оно не появляется. Никакой свободы не чувствуется, но Чимин все равно вынуждает себя переставлять ноги. Дергает ручку двери, тихо открывая ее, и замыленный, песчаный взгляд упирается сразу же в Юля, который обувается, стоя в прихожей. Он уходит. Куда и зачем — неизвестно. Пак не закрывает за собой дверь, а просто молча глядит, как парень, бросив на вышедшего Чимина косой взгляд, выходит из дома. Тихо. Тихо ровно до тех пор, пока не слышится вопросительное: — Чимин? Нет. Нетнетнетнетнетнетнет. Только не это, только не сейчас. Пак двигается на шатких ногах в сторону кухни, вставая на пороге и впиваясь взглядом в сидящего за столом Тэхена. Не моргает. Смотрит. Смотрит на то, как Ким, пытаясь подавить в себе любые вопросы о его внешнем виде, о синяках на шее, обо всем в целом, натягивает на лицо самую очевидно фальшивую улыбку. — Прости, пожалуйста, что вот так пришел. Я звонил и писал тебе, но ты не брал трубку, поэтому я связался с Юлем. Он сказал, что ты дома, — волнение, скрытое за словами, наполненными непосредственностью. Тэхен здесь без конкретной цели, видимо. От волнения. Чимин не хочет знать, что сказал ему Квон и сказал ли что-то вообще. Он сейчас не хочет никого видеть. Никого. Ни Тэхена, ни Юля, ни Цельсия, ни Юнги, ни Чонгука. Никого. Ничего, что могло бы дышать. Чимин давно не чувствовал себя скучающим по кому-то, кроме моментов нестерпимой боли по матери. Она — вот то единственное, с кем он хотел бы поговорить. То единственное, с кем он мог бы поговорить по-настоящему, — так, как он не говорит даже с самим с собой, и стоит только проскользнуть мысли об этом, Чимин лишается дара речи. Ему не хочется ничего и никого, кроме мамы. Что Тэхену сейчас от него надо? Что можно хотеть от Пака? Он ничего не даст. — Как ты себя чувствуешь? Чимин следит за тем, как парень поднимается из-за стола, передвигаясь по кухне. Пак не двигается. Не может. — Будешь есть? — холодильник открывается. Чимин, проследив за тем, как друг заглядывает внутрь, выталкивает из глотки хриплое: — У нас нет еды. — Я заметил, да, — кивает Тэхен, поджав губы. — Что ж, ладно, тогда схожу куплю, — он говорит это с максимально добрыми намерениями, при этом понимая, что не хочет навязывать и акцентировать внимание на состоянии Чимина. Это ценно. Правда, ценно. Чимин это точно ценит. Где-то внутри, мозгом, разумом, логикой. Он это ценит. Он это проходил уже. Он знает, что такое бережливое отношение к тому, кому плохо, наизусть за столько лет жизни, и не может ничего сделать с тем, насколько сильно ему плевать. Ему не нужна эта никчемная забота от Тэхена. Он ее ценит, но она не нужна. Лучшая помощь — пусть он уйдет. Съебется нахуй из этого дома и не попадается на глаза — почему так трудно, блять, Чимина хоть раз послушать? На кой хер все пытаются помочь, как им кажется, правильно? Хочешь помочь — сделай то, что по-настоящему будет помощью, — прислушайся к чужой просьбе и просто уйди. — Не нужно, — прямо говорит Чимин, пальцами давя на больные жгущиеся глаза. Тихо, угомонись. Тэхен даже не знает, что с тобой, — он ведь и не поймет, если ты не объяснишь, так что не смей злиться на человека, который никак не причастен к твоему состоянию. — Уверен? — изгибает бровь Тэхен. — Ты же не солнечной энергией питаться будешь. Почему он вообще здесь? Он закрыл кафе и решил наведаться специально к Чимину? Который час? Почему… А это важно? Волнует ли это Пака сейчас? Навряд ли. Пузырь внутри него начинает надуваться по новой и раздавливать его изнутри, увеличивая радиус окружности, и каждое слово дается Чимину пыткой. Одно слово — один вырванный ноготь. — Не надо, — повторяет Пак, опустив взгляд вниз, чтобы не пересекаться взглядом с Тэхеном. Пытается придумать вежливый отказ. — Не хочу тебя заразить, поэтому лучше иди домой, — медленно проговаривает, добавив безэмоционально: — Иначе никто не будет работать. — Да все норм, мне не сложно, — успокаивает его Тэхен, и Чимин чувствует, как от собственного отвращения к себе начинает злиться на Кима, ведь не хочет, чтобы друг видел его таким. Не хочет даже на метр подпускать его к себе «такому», потому что знает, чем это заканчивается. Это заканчивается громкими хлопками дверью, выгоранием, болью и игнорированием. Это заканчивается словами «больная психичка». Это заканчивается усталостью. Чимин на некоторое время замолкает, переплетая пальцы на руках. Неестественным взглядом обводит кухню, не имея представления, что можно ответить Киму. А тот ждет. Руки чешутся. Пак тянется пальцами к предплечью другой руки, позабыв о том, что верхняя часть его тела полностью оголена, а, значит, видны все разодранные им же места. Мерзость. Хочется скрыться. Вскрыться, вероятно, тоже. — Просто, — бубнит Пак, и другу приходится немного наклонить голову, чтобы расслышать блондина. Даже сделать шага два ближе. Чимин кидает короткий нервный взгляд на парня, вовремя отдергивая себя от повторного кровавого расчесывания и складывая руки на груди. — Я не хочу, — вываливает бессвязно. Он не может. Он не знает, как объяснить. Он не хочет ничего объяснять. Он просто… Блять, он не может. Ни слова нормального сказать. Предложения не складываются, не вяжутся — спицы кривые, а пальцы поломаны. Чимин скользит языком по губам, прикусывает их в который раз. Глаза в пол. Еще одна попытка что-то сказать, и он не выдержит. Объяснения. Буквы. Не может. Просто не может. Ему плохо. Молчание. Друг секунд пять-десять обрабатывает полученный ответ, вновь задавая вопрос: — Чего «не хочешь»? — тон голоса не грубый, но серьезный. Пак смотрит в пол и считает удары собственного сердца, пока парень ждет от него ответ. Но Пак не может его дать. Не может заставить себя больше поднимать глаза. — Чимин, — зовет его Тэхен, и теперь он говорит размеренней, настороженней. Ему кажется, что проблема в нем, ведь отчего тогда на него реагируют подобным образом? Где он провинился? — Я тебя… — видно, ему непривычно задавать такой вопрос, так как Ким делает паузу, обдумав последующие слова. — Я тебя чем-то обидел? Чимин внезапно растягивает губы. Слабо, болезненно, но Пак улыбается, оставаясь уставшим, и уголки постепенно опускаются, а взгляд без усилий скользит по полу. Лицо становится хмурым, головная боль возвращает себе мощь, приходится прижать ко лбу хладную ладонь, чтобы собраться с мыслями. — Нет. Все нормально, — сглатывает камень в глотке. — Просто… — моргает активно, сгоняя пелену, от которой голова идет кругом. — Мне не очень хорошо, — признается, и, наверное, это предложение кажется бредовым, но Чимин с такой немощностью выплевывает его из себя, что… — Я заметил, — усмехается иронично Тэхен, и это становится ошибкой. Два слова, а внутри Пака происходит взрыв. Глаза стекленеют. Веки не двигаются. Они перетянуты жгутом. Все. Чимин больше не может. Одна секунда — и перестройка в нем разрушает города, взрывает здания, сжигает все, что способно гореть, а что — нет — расщепляется в труху. Утиль, не более. Выжженое поле. Ничего, кроме сухой гиблой земли, в которой даже насекомые не копошатся. Чимин теряет последние крупицы контроля над своими эмоциями и весь образ, вся личность, выстраиваемая им годами, в один миг перестает существовать. Отвратительная боль в руках в одно мгновение распространяется по телу, словно паразиты, размножающиеся под кожей. Чимин чувствует, как они скользят, передвигаются, вскрывают кожный покров, вызывая гнойные язвы, от которых желание растерзать себя, снять с себя «шкуру» усиливается в разы. Пак не понимает, каким образом остается без движения. И теперь неприятные ощущения охватывают всего парня. Вода в голове начинает течь активнее, быстрее. — Тебе стоит уйти, — произносит Чимин прямо. Так вежливо, как еще может, — поверьте. Очевидно, что Тэхен теряется от его слов, попытавшись скрыть укол обиды за вежливым: — Прости, я не хотел и не хочу давить на тебя, но… — Ким замолкает, нахмурившись, ведь не уверен, стоит ли поднимать эту тему сейчас. Ему уже давно хотелось нормально сесть и поговорить с Чимином — сделать первый шаг навстречу тем вещам, которых он опасается, но у него слова застревают в горле. Он по-прежнему боится. И Чимин сейчас лишь подтверждает его опасения — он боится не зря. Тэхен не готов смотреть в глаза правде. — Тэхен… — парень покрывается мурашками от собственного имени. Чимина так неприятно парализует, но ощущения не покидают тело. В кончиках пальцев чувствуется колющий песок. Сжимает и разжимает ладонь, быстрым взглядом заметавшись из стороны в сторону. Его начинает трясти. — Сейчас не лучший момент, понимаю, но знай, что я просто хочу помочь тебе. Давай мы потом, когда тебе станет лучше, поговорим, — Ким осмеливается сказать хотя бы это, а Чимин цепляет из чужих слов только одно. «Когда тебе станет лучше». — Тэхен… — повторно зовет его Чимин. Все возвращается. Одним сильным ударом в голову, который прошибает защитную оболочку, открывая для остальных тревог возможность проскользнуть внутрь. Дыхание сбивается, словно под воздействием взрывающихся нервных клеток. Сложно контролировать свои мысли, вовремя выявлять те, что окажут ядовитое воздействие на его психику. Чертовски трудно обрести шаткую гармонию. И так легко потерять ее. Пак Чимин теряет мгновенно. — Я тогда… — Ким хочет сказать, что тогда пойдет, наверное, но не понимает, что каждое его движение, — триггер для человека перед ним, а потому в следующую же секунду кухню разрезает крик. — Тэхен! Чимин сжимает ладони в кулаки, чувствуя, как все тело охватывает мерзкий жар. Воздух вокруг иссякает. Ненормальное дрожание рук распространяется. Ему требуется скрыться. Уйти. Собраться с мыслями, вернуть контроль над их потоком. Они атакуют. Зверски расправляются с сознанием парня. Лицо морщится. Перед глазами вовсе не плывет, но кухню будто клонит в сторону. Наверное, Чимина охватывает такое ощущение, потому что усиливается головная боль, а головокружение мешает здраво ориентироваться в пространстве. Это все эмоции. Они заполоняют. Чимин обязан взять их под контроль, но все меняет Тэхен, который, не сдержавшись, тоже срывается: — Да что?! — кричит, ведь не понимает, что от него толком хотят, и Пак не выдерживает. Он открывает рот, не жалея голосовых связок, когда орет на Кима: — Отвали! — делает шаг вперед. Дрожь в руках заметно усиливается. Губа дергается. Тэхен открывает рот с желанием ответить, но затыкается, ведь Чимин повышает голос до дикого ора. — Просто свали, блять, нахер из моего дома, что я сказал непонятного?! — сильно толкает парня в плечо, вынуждая того отступить назад с шоком в распахнутых глазах. — Уходи! — он подключает вторую руку и бьет Кима по плечам. Тот начинает идти спиной, не на шутку пугаясь. — Проваливай отсюда! Оставь меня! Убирайся к чертовой матери из этого дома и оставь меня, сука, одного! — указывает рукой в сторону, в свободное пространство в проходе, тяжело дыша. Он не справляется с контролем дыхания. Он не справляется в принципе. И Тэхен осознает, чего именно он боялся. Он не видел друга за все годы знакомства таким. Никогда. Чимин, конечно, отчитывал парня и порой повышал на него голос, но, кажется, именно так выглядит настоящая ярость Пак Чимина. Ким теряется, не зная, как реагировать, и первым делом поднимает в примирительном жесте руку, пытаясь говорить так мягко, как он только может: — Эй, все хорошо, я понял… — медленно, скрывая испуг в глазах, но это не работает. Ему приходилось сталкиваться со вспышками агрессии у Чонгука, поэтому ему казалось, что он понимает, что они из себя представляют, но как же сильно он ошибался. Тяжело Тэхену не с агрессией. Ему тяжело осознавать, кто является агрессором прямо сейчас. — Что ты понял?! Если ты все еще стоишь здесь, то нихера ты не понял! Проваливай! — крик сотрясает стены дома, и Ким, поняв, насколько все плохо, обходит разъяренного парня стороной, приговаривая по-прежнему спокойно, будто успокаивая дикое животное: — Я ухожу, все-все. Чимин стоит на месте. Не смотрит на то, как Тэхен уходит, как тот обувается, роняя обувь, и в конечном итоге плюет, взяв кроссовки с собой. Ему надо как можно скорее сбежать, потому что один Бог знает, на что еще выведет Чимина чужое присутствие. Хлопок двери. Секунда — и Ким вздрагивает, резко обернувшись, когда слышит и буквально чувствует дрожь, прошедшую по двери, когда в нее врезается что-то стеклянное, разбиваясь вдребезги. Тэхен с волнением смотрит на дом, спускаясь по ступенькам сначала медленно и вскоре переходя на бег. Грохот в доме повторяется. Чимин теряет контроль над собой и над своим разумом. И сейчас он начнет разрушать.

***

Тэхен любит водить карандашом по бумаге, выводить слова и подбирать рифмы. Он ежедневно слышит замечания в свою сторону о том, что его стихи получаются ужасными, однако реагирует спокойно и просто улыбается. Какая разница в качестве, если дело приносит настоящее удовольствие? На его подоконнике из всех цветов выжил один лишь небольшой суккулент — Ким зарисовывал его в дневнике черным линером, цепляясь за каждую деталь растения. Он сажает каждую весну в пластиковые горшочки семена астры, следит со скоплением звезд в глазах, как землю прорывают маленькие зеленые ростки. Самая лучшая часть. Самая воодушевляющая. Ничто не приносит ему в цветах столько радости, как созерцание их роста с нуля. Тэхен поливает в кафе свисающие циссусы и пеперомию, слушает, как вода промачивает сухую землю. На цветах в кафе стоит всегда он. Никогда — кто-то другой. Однажды Чимин спросил, почему ему так это нравится, но Ким ответил вопросом на вопрос, поинтересовавшись у друга: «А тебе — нет?» Тот помолчал и спокойно сказал «да мне все равно. Если бы не кафе, я бы, наверное, вообще про них забыл». «И у тебя никогда не было цветов?» «Были. В детстве. Да и Юль покупал. Может, они есть в спальне — я их даже не замечаю, это не моя забота». А после добавил: «Опасно в нашем доме иметь то, что можно с легкостью разбить». Тэхен тогда не понял смысл этой фразы, но сейчас, прокручивая в голове звук разбивающегося о дверь предмета, начинает выстраивать какую-никакую картинку. Ким Тэхен — тот человек, которого с легкостью можно понять. Наверное, поэтому он считает важным иметь при себе тех, кого сможет назвать друзьями. Однажды на еще очень юном этапе своей жизни он принял решение: у него не будет друзей. Может быть, потому, что он не хочет их терять, может, потому, что одному быть лучше, хотя это чистая ложь. Он познакомился с Пак Чимином четыре года назад в возрасте почти двадцати лет, и до сих пор для него загадка, как они начали тесно общаться с человеком, которому на тот момент было уже двадцать пять, стабильные отношения, работа, дом — все для счастья, в то время как у Тэхена недосып от пар в половине девятого утра, жужжание большой семьи дома, отсутствие хоть какого-либо заработка и жажда жизни. Ребячество против спокойной серьезности. Отношения «старший-младший» — будто именно этого Киму всю жизнь не хватало — сильной руки рядом, уверенности, твердого «все будет хорошо, ты справишься, я помогу тебе», и мягкой руки в волосах, пока опухшее от слез лицо зарывается в чужую грудь, рыдая по несчастной семейной и романтической трагедии его жизни, пока не станет лучше. Чимин всегда мог дать Киму то, в чем тот нуждался, словно старший брат, но Тэхен ни в чем не мог помочь ему, кроме каких-то мелких бытовых просьб. Думая о том, что он, наконец, обрел свободу, смог хоть в каких-то взаимоотношениях с людьми почувствовать себя на равных, Тэхен слишком поздно осознал, что, оказывается, ничего не изменилось в его виденье происходящего. Чимин не его мать. Ему не нужно угождать, чтобы Кима любили, не нужно дарить подарки, делать комплименты, покупать чужое внимание, доказывать, что он лучший, и разлагаться изнутри каждый раз, когда его братья или сестры дают понять, что, нет, Тэ, ты не лучше — есть мы, и фокусировка будет на нас. Чимин не его мать, но Ким пытался и пытается добиться его внимания не в меньшей мере, стелясь ковром для человека, который улыбнется ему и скажет: «Ты молодец». Хороший мальчик, сидеть. Как нужно изранить себя, как извернуть тело, чтобы заслужить любовь? Тэхен окружен людьми. Он окружен веселыми добродушными девушками, миловидными и брутальными парнями, модными мужчинами и стервозными дамами, вечеринками под открытым ночным небом, легкими, как ветер, знакомствами на ночь, смехом и глупостью — квадратной очаровательной улыбкой. Он окружен стеклянными баночками с чаем, масляными, акварельными красками, холстами, разбросанными по всему дому, песнями Vacations и отсутствием переписок с кем-либо. С самим собой. Вряд ли он может поделиться понравившимся сериалом с Чимином. Вряд ли с ним он может устроить ночную посиделку, смотреть тупой ромком, пить вино и сплетничать — у него нет на это времени, да и хотел бы он вообще? А больше Тэхену и не с кем проводить время. У него много контактов в телефоне, много возможностей позвать кого-то в гости, но никого, с кем он бы хотел провести время по-настоящему, искренне, всецело. У Тэхена старший друг, нездоровая любовь и меркантильная мать. То, на чем зиждется его жизнь. И это проблема. — Что случилось? Тэхен сидит за старым потрепанным столом с закрытыми глазами. Сбоку от него кипит чайник, слышно, как Юнги выключает плиту, наливая воду в кружку с кофе. Ким в это время трет веки, терпя пульсацию в голове. Он запутан. Запутан в другом человеке и своих чувствах, не знает, как реагировать и что делать, — он испуган даже больше, чем запутан. Страшится своего незнания ситуации. — С Чимином проблемы? — ставит кружку перед парнем. Тэхен лениво разлепляет глаза, помедлив с ответом. Не знает, что сказать. Как выразиться. Поэтому вместо слов выходит какое-то непонятное мычание. Юнги вздыхает. Окей. Подождем. Ему не хочется давить, но времени на то, чтобы разбираться, что там случилось у Кима в такой час, у него нет. Середина дня — самое неудобное время из всех возможных. Скоро надо выдвигаться на склад. И, наконец, Тэхен открывает рот, чтобы выдавить из себя слова, поделиться произошедшим, как слышит открывающуюся входную дверь, и спустя буквально пару секунд телефон Юнги начинает трясти стол вибрацией звонка. Ким непроизвольно кидает взгляд на чужой мобильный. К сожалению, Мин никогда не был избирательным в названиях контактов, присваивая им сугубо настоящие имена. «Хосок». Они общаются на постоянной основе? Почему он звонит?.. Юнги берет телефон со стола, присаживается напротив Кима и скидывает звонок. Вместо него он что-то печатает парню, пока Тэхен молча смотрит на чужое беспристрастное лицо человека, чье внимание сейчас должно быть обращено не на телефон. Мин довольно быстро отвечает, откладывает телефон в сторону, и ловит на себе усталый взгляд Тэхена. Мир существует не для такого как Ким. Реальность не для него. Этот факт оправдывает сам себя уже в какой раз. Серость отражается в глазах — бельмо, что не стереть руками. При сжатии век видишь одно и то же. Но парень вынуждает себя открыть рот и спросить: — Тот парень из клуба? Старший стучит пальцами по поверхности стола. Кивает, подтверждая слова друга. Отвратительная прямота, за которой следует: — Так что у тебя случилось? — и в обычной ситуации Тэхен бы начал изливать душу, как это обычно бывает, но звонок Хосока разбил весь настрой Кима. Теперь что-то рассказывать становится труднее, в груди все сжимается до состояния гороха, и Тэхен чувствует, что готов сорваться сам, но затыкает себе рот на тысячу замков. Ситуацию спасает резко появившийся силуэт на пороге кухни. Ким поднимает взгляд на Чонгука, который спокойно проходит внутрь, бросив мимолетный взгляд на Тэхена. Последний наблюдает за тем, как тот подходит к столешницам, спрашивая: — Уже вскипятил? — трогает чайник, обжигается и находит ответ на свой вопрос. — Только что, — зачем-то говорит Юнги, глядя в спину парню. Тот стоит в большой потрепанной черной джинсовке, беря с полки кружку. Насыпает в нее добротную часть растворимого кофе, заливая все это кипятком. — Я ненадолго. У меня еще дела, — размешивает. Скребет дно ложкой, развернувшись к сидящим друг напротив друга парням. — Че у вас за стол переговоров? — кажется, он пришел не вовремя. — Завались, — кидает ему Юнги и продолжает смотреть прямо на Тэхена с хмуростью. Приход Чонгука должен был сломать все желание Кима хоть что-то рассказывать, как хрупкую ветку, но на удивление тот говорит как оно есть, не стесняясь присутствия другого человека: — Чимин наорал на меня. Тишина. Секунда, две, три, пять, десять. И Юнги пускает сдавленный смешок, качнув головой. Скользит языком по губам. Блять, серьезно? Вся драма только из-за вот этого дерьма? Злится ли Мин? Ну, слегка. Он понимает, что Тэхену, видимо, обидно, но он понимает вообще, с кем разговаривает? Жаловаться Юнги на чужие крики и ссоры? Человеку, который в них живет и для которого все может являться проблемой, кроме подобного? Это его проблема? Реально? Может, им лучше поменяться ролями в жизни, чтобы Ким понял, что такое настоящие проблемы? Юнги в первую очередь ожидал подъеба от Чонгука, который тот еще любитель ставить людей на свое место, но, к большому удивлению, он молчит. Делает бесшумный глоток кофе — это вся его реакция. Гораздо более спокойно-серьезная, нежели у самого Мина, который вовремя берет себя в руки, дабы не усугубить ситуацию своей реакцией еще больше. — Это главная причина? — нет, Юнги все равно справляется дерьмово и не знает, что с этим делать. Ему сегодня идти надрываться на складе ради денег, чтобы обеспечить себе существование на ближайшие пару дней, а ему сидят и затирают про ссору? Сидя с двумя людьми в засранной квартире на краю города, у самого леса, с теми, у кого руки по локоть в наркотиках, крови и драках. Тэхен понимает, что он говорит? Явно нет. Ему стоит вспомнить, прокрутить в голове все разбитые вещи в этом доме, все матерные слова на повышенном тоне, влитые в стены напоминанием. Юнги не собирается заниматься обесцениванием, «но». Тэхен хмуро смотрит на Мина, сжимая в руках горячую кружку. Больно. — Я знаю, о чем ты думаешь, — заверяет, ведь это слишком очевидно. Ким не настолько идиот. — Но для вас это привычно, а между нами этого не случалось за все годы нашей дружбы, поэтому нет, Юнги, ты не понял меня, — качает головой. — Он наорал на меня так, что выбивал из дома силой. В меня бы полетела посуда, но она успела полететь только в дверь, — вот основная причина. Чимин ни разу за четыре года не позволил себе такого отношения к Тэхену, уж тем более ударить его. И произошедшее недавно вполне себе серьезный повод для беспокойства. Чимин не выглядел нормально. Абсолютно. Он выглядел так, словно вот-вот убьет или Тэхена, или себя самого. Юнги спокойно смотрит на друга, все еще не воспринимая его слова всерьез, потому что может представить такого человека как Чимин злым. Очень даже хорошо. Поэтому выглядит расслабленно, когда предполагает: — Может, ты его заебал. Тэхен не моргающим взглядом глядит Юнги в глаза, терпя. — У всех есть точка кипения, — поясняет Мин, не видя ничего странного в своих словах, но Тэхен явно видит, и воспринимает это на свой счет. Тем не менее, ничего не говорит, продолжая раскладывать свои мысли пасьянсом: — Меня и до этого напрягало его состояние временами. Он сложный человек. Я знаю, у него бывают времена, когда он чувствует себя достаточно… — пытается подобрать нужные слова, не желая выражаться слишком категорично, но только одно приходит ему на ум: — Депрессивно, наверное. Но за все эти годы никогда не было «такого». Юль явно знает об этом лучше меня — он ведь живет с Чимином, — Тэхен опускает взгляд на разводы кофе в кружке, и вдруг между их голосами прорезается третий: — Его парень был в этот момент в доме? Ким поднимает взгляд, покосившись на Чонгука. — Нет, он ушел перед тем, как Чимин вышел из ванной. «Разумеется, — пролетает в голове Чона. — Они оба не хотят видеть друг друга». Вряд ли они разговаривали после той ссоры, поэтому нет ничего удивительного в том, что состояние Чимина скатилось до самого дна, раз приходится жить в доме с тем, кто называет тебя психичкой. Чонгук знает Пака в сто раз меньше, чем Тэхен, но даже он понимает, что у этого человека не все в порядке с головой, — в прямом смысле. Есть «нормальность» — типичный стандарт, по которому равняют людей. Отклонение от прямой дороги всегда сопровождается аварией и разбитой машиной, ехать, как все, становится невозможно, и ты остаешься на обочине со сломанными ногами и двигателем: ни машина не едет, ни ты не идешь. От хорошей жизни не пьют в собственном доме с убийцей и не говорят, что с ним безопасно. — Он что-то сообщил тебе о Чимине? — интересуется Юнги. — Я спрашивал, и он сказал, чтобы я сам разбирался с ним, потому что у него еще есть дела. Предупредил, что у Чимина хреновое настроение, но все нормально — у него такое случается, — пересказывает слова Квона до того, как он ушел. — Юль вернется, и они разберутся. Не ты же его парень, — Юнги устало трет лицо, а Тэхен сдерживает раздражение, не поняв смысл этих слов. — Но я его друг. — Ты с ним живешь? — вопросительно вздымает брови Мин, складывая руки на груди. — Нет, и? Это должно как-то влиять на мое отношение к нему? — да, Тэхен не живет с Чимином. Что дальше? Они по-прежнему тесно общаются, и он волнуется за состояние друга не меньше. — Юль с ним живет, — тверже повторяет Юнги, поясняя причину, по которой он так упирается. — Если у Чимина случаются такие перепады, то за столько лет он уже научился с этим справляться. Оставь это человеку, который разбирается. Не лезь туда, в чем не смыслишь. Чонгук усмехается, но слова друга не комментирует. Юль — последний человек, которому можно доверить Чимина в таком состоянии. Чон глядит на Тэхена, что напряженно поджимает губы, явно желая возразить. Это читается в каждом его действии и каждом взгляде. Читается его напуганность другим человеком, его беспомощность. Чонгук спрашивает абсолютно прямо, оставляя пустую чашку в раковине. — И почему не остался с ним, раз так волнуешься? — он не намеревается на Кима давить. Простой интерес. Тэхен переводит свое внимание на Чона, одаривая его взглядом не лучше, чем Юнги. Полное ощущение непонимания. Кажется, словно никто в этой квартире не хочет даже попытаться услышать, о чем он говорит. — Он, блять, выгнал меня. Он вытолкнул меня за дверь насильно. Думаешь, я не пытался остаться? Что я должен был сделать? Подраться с ним? — не понимает Ким, потихоньку вскипая. Каких действий от него вообще ждали? Он испугался. Конечно же, он испугался. — Я не имею ни малейшего понятия, что делать с таким человеком, Чонгук. Я бы только навредил, — в голосе чувствуется отчаяние. А если бы Чимин в состоянии аффекта начал резать себя или напал бы на Тэхена? Глаза. Вы не видели глаза Чимина в тот момент. Они были сравнимы с бешенством разъяренного Чонгука, но куда более замутненные. Ким опасается даже Чона, так что говорить о том, кто поднял на него руку с большей уверенностью, чем такой агрессор как Чонгук? Легко сказать «помоги человеку», но почему все забывают про страх, про незнание, что делать, про растерянность. Вы не подходите к забитой разъяренной собаке, как бы вам не было ее жалко и как бы вы не жаждали помочь — ваша глупость может усугубить ситуацию. Свяжитесь со специалистами — вот лучшая помощь. Не спасайте того, кто задыхается, если своей неопытностью вы можете человека добить. Если бы Тэхен мог, он бы помог, но он боится сделать только хуже. — Я не знаю, — Ким опускает голову, зарываясь рукой в волосы. — Мне стоит сообщить Юлю об этом. — Отлично, — кивает Юнги, поджав губы. — Здравая мысль те… — Не стоит. Голос Чонгука обрывает все разом. Мин косится на друга, сощуривается, хочет спросить «какого, мать его, черта», но лишь продолжает сидеть с плотно закрытым ртом в ожидании следующих слов. Чон не выглядит ни серьезным, ни саркастичным. Он выглядит ровно и уверенно. — Скинь мне код. — От чего? — не понимает Тэхен. — От его дома, — бросает Чонгук. — Не собираюсь сидеть за вандализм в виде выбитого окна. — Тебе больше делать нехер? — Юнги реагирует на заявление друга тут же, не понимая, чем парень руководствуется, заявляя подобное. — Большое спасибо, — произносит Ким, испытав сильное облегчение от чужих слов. Да, может, Чонгук и не самая лучшая кандидатура, но он хотя бы не боится физического насилия и каких-либо последствий. Он гораздо сильнее и безрассудней. — Поблагодаришь, если я не убью его, — хмыкает Чон. — У нас работа, — Юнги не напоминает — он предупреждает, и друг это понимает, а потому с вызовом смотрит на него, заверяя: — И я приеду, — на что прилетает грубое: — Делай что хочешь. Чонгук, проходя мимо него в коридор, специально задевает туловищем стул, толкая его вместо словесного ответа. Многозначительная напряженная тишина на кухне висит между Тэхеном с Юнги самоубийцей.

***

Полосатое черно-белое платье на бретельках оголяет красивые выпирающие ключицы. Яремные вены на шее обхватывает тонкая цепочка, убегая ближе к складкам груди. Пальцы осторожно заправляют прядь черных волос за ухо, чтобы не испортить макияж — подкрашенные коричневыми тенями веки, не перебивающие акцент на красных губах. «Выглядишь очень красиво», — мужчина опирается о косяк, глядя на то, как жена сидит за столиком у зеркала, и, услышав чужой голос, оборачивается, расплываясь в мягкой приятной улыбке. «Спасибо. Я знаю, что твоя жена прекрасна», — смеется. Мужчина заставляет себя растянуть губы в ответ. На кровати позади сидит брат девушки, который уже собран и ждет, когда она закончит. У них сегодня ужин. Муж отказался идти, сославшись на работу, поэтому у них сегодня чисто родственное воссоединение. «Но красная помада здесь лишняя», — припечатывает брат ни с того, ни с сего. Девушка молчит какое-то время, бросает взгляд из зеркала на сидящего на ковре сына, что чешет пузо Маргаритке, и спрашивает: «Солнышко, как тебе моя помада?» — она закидывает руку на стул, обернувшись на мальчика, который бросает короткий взгляд на мать, ответив: «Красная». И она смеется, взглянув на расслабленно сидящего на кровати брата: «Ему явно нравится». «Хорошего вечера», — бросает муж без ярких эмоций. Тем же тоном, что и был озвучен комплимент. Девушка следит за тем, как его спина исчезает в проеме, удерживая на лице слабую улыбку, и в висок прилетает мужское повторное: «Помаду сотри. Она подчеркивает капилляры в глазах — выглядишь еще болезненней». Грохот. Невозможность выблевать из себя все то скопившееся дерьмо, что запихано тебе в глотку и гниет там внутри, а с ним разлагаешься и ты сам. Именно тогда на смену желанию плакать от безысходности приходит «взрыв». Агрессия в ее самом чистом проявлении. Контроль пропадает — и ты прекращаешь существовать. Помутнение рассудка. Вакуум, подавляемый годами. Лишь шум в голове, перекрывающий реальные звуки, но для него все звуки внутри черепа наиболее существенны в данный момент. Они не прекращаются и не прекращаются, не замолкают, не оставляют его в покое, терроризируя до сведенных конечностей, до судорожного дыхания. Процесс болезненной детоксикации, запущенный еще в раннем возрасте. С виду смотришь на дом и не думаешь ни о чем, кроме его внешней красоты, мнимо считая, что внутри него так же тепло, но вот слышишь крик. Мужской. Переводишь взгляд на окна кухни, что наполовину зашторены мягкими голубыми занавесками в самый пол, — видно, как что-то летит тенью мимо окна, разбиваясь о стену. Звук сильного удара. Шум стоит такой, будто ящики вырывают из кухонных шкафчиков, разнося всю кухонную утварь к черту, чтобы ножи на полу, палочки под столешницами, ложки и вилки проскользили по плитке к противоположной стене. Ураган внутри помещения. Все, что могло быть перевернуто, было перевернуто: стулья валяются на полу, у одного из них сломана ножка и брошена прямо в картину, и теперь валяется под ней; стеклянный стол в гостиной перевернут. Все, что могло быть разбросано, разбросано: обувь валяется в разных концах дома, стеллаж с книгами свален на пол со всеми имеющимся. Все, что могло быть разбито, разбито: рамка из-под их с Юлем фотографии разлетелась на осколки у лестницы, занавески сорваны вместе с перекошенным карнизом, на стене в гостиной пятно от разбитой стеклянной бутылки, рамки декоративных картин сломаны — деревяшка разрывает холст вместе с минималистичным пейзажем. Ущерб, нанесенный дому, переваливает за сотни тысяч. Что необходимо такому человеку, как Пак Чимин? Парень прикрывает веки, ладонями стирая с лица пот, и его губы растягиваются в блаженную улыбку, так же резко сменяясь настоящей грустью. Настроение скачет. Сколько это длится? Тик-так, тик-так. Приступы рыданий сменяются отвращением, отвращение агрессией, голова болит, но слабость по-прежнему не наступает, продолжая терроризировать разум. Спальня превращается в непригодное. Чимин с диким рычанием несется к шкафу, выбрасывая с полок все вещи. Не останавливается, резким движением рук снося все предметы с рабочего стола. Блокноты, карандаши, тетради с записями — все летит на пол. Большое количество ручек катятся кто куда. Чимин выворачивает всю кровать, неосознанно разрывая простынь, и с безумием в глазах смотрит в зеркало на шкафу. На свое отражение. Лицо расслабляется. Взгляд усталый, пустой, никакой. Мокрые ресницы подрагивают, под больными веками двигаются глазные яблоки, налитые, кажется, кровью. Дыхание тяжелое. Тело трясет от странного удовлетворения, перемешанного с расстройством, которое стягивает шею крепкой проволокой. Пак старается рассмеяться, но с улыбкой начинают слезиться жгущиеся глаза. Он сжимает пальцы на своей шее, больно сдавливает, а после кричит на свое отражение. Смех сливается в одну ненормальную смесь с рыданиями. Парень всхлипывает, переживая стресс, от которого начинает бить в висках. Перед глазами все вновь плывет от слез, что стекают по подбородку, капая на пол. Поворот назад — Чимин упирается мутным взглядом в стену с полками и различными, еще не тронутыми вещами на ней, корчась от слез и не слыша ничего, кроме звуков воды. Мальчик принимает из рук матери желтый мелок, чтобы нарисовать солнышко на стене своей комнаты. Несмотря на тяжелый день, девушка слабо улыбается, наблюдая за попытками сына достать мелком чуть выше. Ее острые от худобы плечи оголены, волосы собраны в небрежный пучок, чтобы было удобнее. Пальцы слегка трясутся, поэтому она приседает на корточки, подавая сыну голубой мелок. «Держи. Нарисуй за меня облака», — просит, сидя наравне с мальчиком. «Опять занимаетесь вандализмом? — парень появляется на пороге комнаты тихо и внезапно. Такой же красивый, со схожими с девушкой чертами лица, стоит, засунув руки в карманы брюк. — Хочешь, чтобы он в твое отсутствие изрисовал весь чертов дом?» — не понимает, чего добивается сестра своими действиями. В чем проблема рисовать на бумаге? «Он знает, что рисовать можно только у себя», — девушка даже не оборачивается. Кладет руку на спину мальчику, поглаживая невесомыми нежными касаниями. «Джиру, — давяще тянет парень, но все равно не получает нужного внимания к себе. — Муженьку твоему это не понравится. Что ты скажешь ему, когда он спросит о домашнем задании?» «У нас еще есть время сделать его, — отвечает мирно девушка, но улыбка сползает с ее лица. — Смотри, а вот здесь у нас будет птица», — указывает пальцем на место между облаков. «Да», — кивает мальчик. Брат стоит позади, с раздражением наблюдая за мелким, своей сестрой и крутящейся вокруг них собакой. Слишком много крыс в доме. Чимин не включает свет в ванной, оставляя дверь открытой. Кричит, начиная сносить с полок крема, гели для душа и шампуни. Скидывает все без разбора. Трясущаяся рука хватает жидкое мыло для рук и размахивается, кинув его прямо в зеркало над раковиной. Парень смотрит на себя. На свое худое лицо. На противные уставшие глаза. На мешки под ними, что приобрели ненормальный синеватый оттенок. Никакой жизни в теле. Туманом затмило сознание еще пару дней назад. Он стоит. Смотрит. Отражение смотрит в ответ. Пак стал совсем… Жалким. Он еле сдерживает тошноту, что подступает к горлу. Уверял себя, что нужно время, что это пройдет, он справится, станет полегче. Но ничего не изменилось. Только хуже. Вода продолжает наступать, и Чимин выкручивает кран на максимум, поворачивая ее в сторону холодного потока. Закрывает слив и ждет, тяжело дыша, когда вода наберется до самых краев. Нервно кусает губы в ожидании, чувствует, как пальцы жгутся от оторванных заусенцев, но боль слишком притуплена, чтобы ощущать ее в полной мере. Оголенная грудь надрывно вздымается, а сердце колет, когда Чимин опускает голову прямо в колкую воду, отчего та выплескивается за края. Рыдания не прекращаются даже так, мычание вызывает волну пузырьков, и вода начинает заливаться в рот, но Пак насильно держит себя в ней ровно до того момента, пока его не оттягивают назад. Он чувствует, как чужие руки хватают его за плечи, вынуждая покинуть толщу воды, которая стекает с волос. Реакция Чимина моментальная. Ему неважно кто — он резко разворачивается и бьет сжатым кулаком по чужому лицу, и его отпускают. Пак не чувствует ни удивление, ни страх. Он пользуется секундной заминкой и толкает Чонгука руками назад, отчего тот ударяется о стиральную машинку. — Блять, — шипит Чон, едва успевает закрыть лицо рукой, и удар приходится по его руке. В крови происходит вспышка адреналина, помогающая справиться с восприятием ярого избиения со стороны Чимина, который отодвигается от него, крича: — Пошел нахуй отсюда! — рука слепо хватает первый попавшийся предмет и бросает прямо в парня, попадая ему в плечо стеклянной бутылочкой с раствором, после чего та, отлетая в сторону ванны, разлетается на осколки. — Я только… — Чонгук отнимает руку от лица, чтобы проследить за тем, что еще захочет взять в руки парень, но, стоит ему поднять голову, как тут же приходится закрыться вновь от бутылки из-под мыла. — Только, блять, пришел. Уж извиняй! — делает шаг к парню, дабы схватить его, но тот реагирует слишком быстро для своего неадекватного состояния, дернувшись в сторону выхода. Чонгук делает рывок в его сторону, хватается за чужой содранный будто заново локоть и тянет назад, не позволяя Чимину сбежать, но тот знает, на что давить. Он позволяет себя развернуть, позволяет себя схватить с обеих сторон, и тут же наклоняется, впиваясь зубами в ту руку, что у Чонгука забинтована. Кусает так, что боль прокалывает заживающее мясо через ткань джинсовки, и изо рта Чона вырывается внутриутробный крик. На мгновение кожу парализует. Это и дает Чимину фору — он вырывается из хватки, рвется прочь из ванной комнаты, практически опускаясь на колени, ногами упираясь в порог коридора. — Ебаный ты… — Чон морщится, ему кое-как удается пересилить боль, и он наклоняется, успевая схватить Пака за ногу, которой парень дергает, бьется, изгибается так, что не ухватить, и намеренно целится в то же самое больное место. Руки цепляются за волосы Чонгука, тянут болезненно — так, чтобы с корнями вырвать, прямо в сторону, и Чону ничего остается, кроме как ослабить хватку. Чимин вырывается. Вырывается так, словно от этого зависит вся его гребаная жизнь. Словно прямо сейчас он и вправду спасается от убийцы. Контакт с Паком должен происходить спокойно. Ни в коем случае нельзя отвечать на его агрессию — он воспримет ее еще хуже, и Чонгук это понимает, но ничего не может поделать с тем, что кричит вслед сбегающему на кухню парню: — Эй! — громкий гортанный крик. Вены на руках и шее вздуваются от напряжения, и Чон с поражением осознает, что он не ожидал нечто подобного от этого человека. Они с Юнги и вправду недооценили происходящее. Слишком недооценили. Потому что спасаться сейчас нужно от самого Чимина, который попадает на кухню. Чонгук не заглядывал в нее — он оценил масштаб происходящего по гостиной, как только вошел, но что тогда творится там, где находятся самые опасные вещи? — Бл… — роняет Чон и бежит на кухню, перехватывая Пака прямо на ее пороге. — Остановись ты, сука! — своим ответным криком он лишь усугубляет ситуацию, но иначе это бешенство не остановить. — Отъебись от меня! — Чонгук перехватывает парня за грудь, зажимая руки, и Чимин с неистовой силой и криками бьет его сзади, мычит, крутит головой, активно противостоит Чонгуку. В помутненном рассудке все заполнено ненавистью и слезами. Парень выворачивается из хватки, но ему не удается далеко убежать, ведь Чон кидается за ним, вновь обхватив руками живот и дернув от пола, из-за чего Пак теряет контакт ног с плиткой. — Успокойся, — шипит Чонгук, едва сдерживая себя от крика, тянет парня назад, но тот в попытках вырваться резко бьет затылком по носу Чона, попадая в район перегородки, и это дезориентирует. Чимин вырывается из хватки, специально поворачивается, чтобы толкнуть парня назад, укусить, оцарапать открытую шею, когда Чонгук, противостоя боли, тянется к нему вновь. Чимин бьет слепо и невпопад, без тактики, без плана — хватается за все, что видит, и Чону труднее реагировать на его выпады, которые приходятся на уже имеющиеся раны. Чонгук не может поймать момент, чтобы Чимина скрутить, потому что тот вьется хуже плюща, задыхается, орет. Весь Чон — синяк, и этот бешеный придурок с высокой точностью задевает все, что способно пронзить колючей болью. Рана на губе вскрывается чужими ногтями, начинает кровоточить, смешивается с бордовой жидкостью, льющей из носа. Чимин проникает на кухню, и стоит Чонгуку, опомнившись, сделать несколько шагов внутрь помещения, как тут же отскакивает на столько же назад, когда под ногами разлетается на осколки тарелка. — Сука, — не дает себе время на то, чтобы разглядывать все детали, возвращая внимание на Чимина, который жмется в самый угол между кухонными столешницами и окном неподалеку, держа в руках подобранный нож. — Блять, — сорванным болезненным шепотом срывается с губ. Грудь Чонгука тяжело вздымается. Он стоит на месте. Так. А вот это абсолютно не хорошо. — Эй, — как можно спокойней зовет парня Чон, приподняв ладони в мирном жесте. — Ты эту хуйню-то отпусти, — кивает на нож в чужой руке, и видит, как лицо Чимина вмиг корчится. Ноги дрожат от бессилия. Его тело — оголенное, открытое, худощавое — в кровоподтеках. Полосах от ногтей, воде, стекающей по мокрым волосам, шея в оставленных Чонгуком гематомах. Лицо красное, опухшее от бесконечных рыданий, все трясется. Чон замечает, что один его глаз настолько красный, что не видно белка: кровавый, темный, залитый кровью, сливающийся цветом с носом, губами, пятнами на лице. Сколько это длится? Его состояние. Сколько времени прошло с момента, как из дома ушел Тэхен и это началось? Пак плачет, прижимая больную ладонь с раной к щеке, и, видимо, агрессия начинает лишать сил, оттого парень не может нормально стоять на ногах. Он, хватаясь за столешницу, приседает на пол. Сидит, оставляет алые следы на лице, пытаясь смахнуть слезы. Не может прекратить. Его изводят эмоции. Но нож из руки не выпускает, забывая в принципе, что это острый предмет. Неверное движение — и он ранит самого же себя. Да. Тэхен был прав, когда испугался. Потому что это страшнее, чем можно было предположить, и слава Богу, что здесь сейчас стоит не Тэхен, а Чонгук, который сталкивался со многими страшными вещами, но еще никогда — с подобного рода срывом. Это не похоже на простую ярость. Он видел людей в приступах злости, представляет, что сам со стороны выглядит не лучше, но это не только ярость. Приходит слабость. Чимин ерзает на месте, руками то обнимая живот, словно что-то внутри него копошится, принося боль, то накрывает ладонями лицо, то вытирает слезы, то трет тело, пытаясь избавиться от чего-то, то закрывает глаза, то мычит. Чонгук ждет. Следит за тем, чтобы Чимин по неосторожности не полоснул себя ножом, и перебарывает себя. Стирает с окровавленных губ кровь, которая стекает еще и из носа, и медленно, наощупь проходит по кухне, переступая через осколки. Вся кухня превратилась в руины. Чонгук сглатывает с тяжестью, искренне не понимая, что теперь делать. Он мог бы дать Паку успокоительное, но парень в таком состоянии не сможет проглотить таблетку. Чон направляется медленным шагом к блондину. Тихо и осторожно. Приседает на одно колено напротив. Чимин мычит, активно качая головой, и сильнее давит ладонями на свое лицо, ниже опуская голову. Чонгук находится в опасной близости от него. Облизывает металлические губы, осторожно тянется к руке Пака, которую тот прижимает к больному глазу. Касается ледяной кожи, на своей же ощущая, как парень трясется, и пытается забрать нож. Медленно. Тихо. Следя внимательно за чужой реакцией, но Чимин даже не обращает внимания на Чонгука, не видит его, не чувствует, а потому нож выскальзывает из пальцев, и Чон тут же отбрасывает его в другой конец кухни от греха подальше. Чонгук просто сидит на корточках и ждет. Ему ничего не остается. В груди тревожно. Об этом говорил Чимин в тот вечер? Подобное с ним случается? В честь этого было получено от Юля такое лестное прозвище? И если такие происшествия и впрямь не редкость, как Пак еще не убил себя при помутнении сознания, раз имеет такую большую суицидальную наклонность? Мелочи копятся, и в один момент превращаются в катастрофу. — Я… — Чимин подает голос. Осипший, неразборчивый, тихий, — не хочу здесь быть, — тон скачет из-за неровного дыхания, что начинает одолевать при попытке говорить. На это неприятно смотреть. Ужасное зрелище. В нем нет ничего веселого, нет ничего эстетического, нет ничего романтичного. Только боль и ничего, кроме нее, вокруг Чимина сейчас не существует. Чонгук никогда не был именно в таком состоянии, но в приближенном — да, а потому парня понять может. И из этого не выберешься, из своего тела не вылезешь, истерикой ничего не исправишь. Чон смотрит на парня, не знает, что предпринять и что сделать правильно, действенно, а не облажаться и не усугубить все к черту. Взгляд Чонгук ровный, но смотря на парня перед собой, он смотрит словно на себя, которому не помог никто. Не было ничего, что успокоило бы его сердце, и у Чимина сейчас тоже ничего нет. — Мне хочется, — Пак всхлипывает, плечи его трясутся, — отдохнуть, — шепчет, не поднимая головы. Губы его, по которым стекают слезы, дрожат. — Посидеть дома, — слезы не прекращаются. Чимин трет внутренней частью ладоней глаза, стирает влагу, задыхается от того, насколько тяжело ему дышать, а потому он делает это через рот. Чимин никогда не достигнет дома, как бы сильно он этого ни желал, потому что чувство внутри него — это отчаянная тоска по дому, которого не существует вовсе. — У тебя дома опасно, — проговаривает Чонгук медленно, надеясь, что до парня доходит его голос. Чон уже представляет, что случится, когда сюда вернется Юль, поэтому оставлять здесь Чимина нельзя категорически. Варианта два — или в квартиру к Тэхену, или к ним с Юнги, но ни один из них не кажется положительным, потому что оба связаны с теми или иными воспоминаниями. В такие моменты меньше всего хочется оказаться там, где ты уже был. Хочется лишь исчезнуть. Чон даже знает, куда, и мысли об этом заставляют нервозно заламывать пальцы. А стоит ли? Вечное сомнение. Легче доставить Чимина в больницу, чем изворачиваться в ущерб себе без каких-либо особых причин, но он смотрит на парня и понимает — он извернется. Хотя бы раз сделает что-то подобающим образом. Пусть хотя бы одно его действие окажется действительно стоящим. Безболезненным. Без надрывов, синяков и без бьющегося в припадке сердца от ужимистого волнения в груди. Без критических последствий. Хоть что-нибудь сделай, Чонгук, нормально, а не как всегда у тебя выходит. Хоть раз действуй по совести, пользуйся тем, что у тебя есть право выбора. Хоть раз сделай что-то не вынужденно. — Уйти хочешь? — спрашивает тихо и так мягко, насколько он вообще способен. Чонгук наклоняет голову вбок, чтобы немного заглянуть в лицо Чимина. Тот реагирует не сразу, всхлипывая и кивая пару раз. Его рука оттягивает мокрые волосы, и Чон наблюдает за ее движениями, нахмурившись. — Пойдешь со мной? — второй вопрос. Чонгук с сомнением тянется пальцами вперед, касается тонкого запястья Пака, сжимает теплой рукой мокрую кожу, оттягивая не слишком жестко, скорее настойчиво, и лишь спустя время она поддается. Чонгук так и продолжает держать ее в своей, глядя на то, как чужие пальцы непроизвольно сгибаются, рука дергается обратно, чтобы прикрыться, но теперь такой возможности нет. — Куда? — неразборчиво бубнит Чимин, покосившись мутными глазами вбок — туда, где зажата его рука. Не видит ничего, кроме нечеткого силуэта. Не осознает, не чувствует, не понимает. — Куда-нибудь, — Чонгук не дает четкого ответа, но именно эти слова становятся единственными, которые оставляют на разуме Чимина отпечаток. Через журчание воды, через слипающиеся будто от клея веки он понимает только слова «куда-нибудь». Звучит крайне неопределенно и хорошо. Больше Чон ничего не спрашивает. Он приподнимается на ноги и берет парня за плечо, нахмурившись от того, как тот вздрагивает. Его кожа периодически покрывается мурашками, как при ознобе, дрожание лихорадочное. Чонгук крепко держит Чимина, говоря ему тихо и четко, чтобы не спугнуть и не ранить: — Тебе надо встать. Встать для Пака сейчас — задача насильственная и крайне жестокая, а потому он качает головой панически, и Чонгук понимает — реально не встанет. Не поднимется. Сама мысль об этом его пугает. Случается такое, когда слово «не могу» становится громче всех остальных. Когда человек дышит и понимает — не может. Не может встать, не может есть, не может выйти на работу, не может двигаться. Нечто парализующее доводит его до состояния припадка, и под кожей выгравировывается шрамом «не могу». И Чонгук принимает прежнее положение, но на сей раз садится напротив Чимина на пол, согнув ноги в коленях и свесив с них руки. Сидит, слушает чужое дырявое дыхание, будто легкие Пака перетянуты хомутами, и просто ждет. Не момента, когда Чимин успокоится, — момента, когда он отключится.

Где тонко, там и рвется.