«Океан»

Не мертвый, но и не живой.

Злость — одна из самых подавляемых человеком эмоций и в ней содержится такое невероятное количество энергии, которое можно сравнить, пожалуй, с гейзером. Прорыв ярости забирает столько же сил, сколько и ее подавление, и со временем приводит к тому, что заглушаются все остальные эмоции: радость, страх, печаль. Ты просто не чувствуешь ничего. Когда-то всем вокруг казалось, что невыраженная агрессия и стала причиной, по которой Чимин вел себя так, но вскоре выяснилось, что та являлась лишь побочным эффектом. Тело, разум, мысли, органы — каждая клетка, каждый атом, из которых он состоит, — на протяжении всей его жизни словно игрались с работой флориста, будучи неопытными идиотами. Какая разница, как сочетать цветы, как их подрезать и как с ними обращаться, если можно нарвать стебли с поля и обвязать веревочкой? Получится же мило, прелестно. С каждым прожитым днем, месяцем, годом к Чимину прикладывался один новый стебель. Погибает один цветок — на смену приходит второй, и все они томятся в тесной вазе, наполненной водой, что не меняют, пока все внутри не превратится в тухлое болото. Его состояние — это состояние невыносимой скуки, и при этом, как бы ты ни старался, ты не можешь представить ни одной вещи, которую тебе хотелось бы сделать. Даже думать и дышать тяжело. И люди вокруг изредка понимают степень тяжести, несмотря на твои попытки заявить обо всем вслух и показать последствия. Юль жил с ним столько лет, уверенный в своих чувствах, но Чимин может сказать лишь, что синдром спасателя и переоцененные им же силы завели его в бездну. Однажды он проснется с осознанием, что потратил столько времени на спасение одного человека, а ему все так же плохо, как и в начале отношений. Самопожертвование ради спасения других не работает. Юль — тот еще идиот. Из всех людей, его окружавших, Квон боялся его больше всех. Он пытался помочь ему, переключив страдания Пака на что-то другое. «Давай я отвезу тебя в парк? В горы? Давай сходим в кафе? Посмотрим вместе фильм?», но это не помогает, а лишь усугубляет ситуацию. Видеть человека, особенно близкого тебе, в негативе — страшно, и, зачастую, первая реакция людей — изоляция — надо сделать что-то, чтобы человек не был таким пугающим. Юль плохо понимал, что Чимин — это месяцы и годы тяжелой борьбы, которые отбирают у тебя все: от возможности нормально работать и учиться до твоей личности. Вся твоя жизнь переворачивается и отличается от общепринятой «нормы». Ты теряешь потенциалы, возможности и шансы, за которые можно было ухватиться. Но только не тебе. У тебя уходит на это в десять раз больше сил, чем у нейротипичного здорового человека. Чимин — это когда у тебя нет сил встать с кровати не из-за того, что ты не выспался прошлой ночью, а потому, что у тебя действительно отсутствует энергия. Ты лежишь на грязном пыльном полу, который не мыл, закованный в мыслях, не в силах почистить зубы или элементарно сходить в туалет. Ты потеешь. Твои волосы запутаны. Одежду ты не менял уже который день. В голове бескрайний океан, и ты бредишь от этих звуков, глотаешь вновь таблетки, рвешь свою кожу от страха, и Юль боялся этого крайне сильно, но не сильнее, чем Чимин боялся самого себя. Пак спасает не себя от людей, которые вокруг него, — он спасает людей от самого себя. И каждое непрошеное слово, каждое «ты такой холодный», «твоя улыбка пустая», «ты никакой», «ты кусок холода» — булыжник, придавливающий конечности к земле. Потому что он и правда никакой. За годы жизни соленые воды вымыли из него остатки живого. Чимин делает, но не чувствует. Он зеркалит остальных людей. «Здесь надо посмеяться, здесь надо улыбнуться, здесь надо кивнуть, здесь надо что-то ответить». Чимин — ничто. Лишь сгусток черт характера, которые мешают его адаптации в обществе и приносят дискомфорт близким. Чимин — расстройство личности. И к этому невозможно привыкнуть. Столько лет прошло, но каждый раз хуже предыдущего. Первый глоток влажного воздуха. С трудом и ощущением груза в теле. Под кожей словно вовсе не его собственные органы, а множественное скопление гирь для занятий тяжелой атлетикой. Прохлада не кажется приятной. Свежий воздух с ароматом хвои мягко пощипывает кожу щек, пробуждая Чимина от долгого и тяжелого сна, вовсе не возобновляющего сил. Голова тяжелая, залитая свинцом. Горячие веки еле раскрываются. Все тело будто обмякло после горячего душа. Не слушается. В висках давление, прямо в стенки черепа. Сколько он спал? Не может здраво мыслить, а двигаться выходит с трудом. Голова болит, тело ломит, от голода сворачивается желудок. Неприятное давление в груди, будто тошнота, но мощнее. Чимин кое-как находит в себе силы и принимает сидячее положение, одеяло сползает с плеч, открывая доступ воздуха к телу. Мурашками моментально покрывается кожа под одеждой. Веки — мешки. Пальцами больно касаться их. На Паке худи. Его или чужое — не знает. Осматривается, едва поворачивая голову. Взгляд замылен. Он лежит на большом футоне, и только сейчас осознает, что совершенно не понимает, где находится. Полы чем-то напоминают татами. По ним скользят мягкие лучи света, тени, изгибающиеся под линии листьев, и Чимин поднимает взгляд на деревянную стену, через проем в которой видит облака на небе. Вместо стекла — деревянные ставни, которые сейчас открыты, чтобы свежий воздух проникал внутрь. Это явно старый традиционный дом, но при этом не лишенный современного ремонта, что видно по обыкновенной белой двери, ведущей на выход. Чувствуется легкий запах грибов, от которого сводит желудок. Пак начинает двигаться лишь спустя пятнадцать минут. Здесь нет ни одной его вещи, включая телефон, но он даже не думает об этом. У футона стоят обыкновенные белые тапочки, и Чимин неряшливо всовывает в них ноги. Напоминает себе бескостную медузу. Первое, что делает, — выглядывает в окно, с долей наслаждения вбирая в легкие воздух. Утро. Взгляд сразу упирается в постройки с изогнутыми крышами вдалеке — типичный образец корейского архитектурного искусства конца правления династии Чосон. Дом, в котором он находится, явно расположен на возвышенности. Впереди расстилаются затерянные среди лиственных и хвойных деревьев и холмов крыши. Небольшие кирпичные заборы, каменистые тропинки, виляющие меж зданий, огороды с теплицами. Тихо. Ни лая собак, ни петухов. Отдаленное пение птиц и цикад — кажется, Чимин уже давно не слышал естественных природных звуков. Все здесь красиво. Идеально красиво. Даже отсюда, со столь дальнего расстояния, Пак может услышать, как шумит щебенка, по которой едет старик на велосипеде с горкой какой-то соломы. Едва заставив себя оторваться, Чимин шаркает в сторону двери, осторожно открывая ее и попадая в узкий коридор. Дальше ориентируется по звукам. Борется со слабостью в теле, с легким дрожанием исследуя интерьер. Полы поскрипывают. Парень идет вперед, и замирает на пороге светлой старой кухни. Окно в ней больше и раскрыто настежь. На раме лежит рыжий кот. Взгляд Чимина устремляется на парня, который держит телефон у уха, с кем-то разговаривая. — Нет, я же, блять, сказал уже, — он перемешивает варящиеся в кастрюле грибы, судя по ярко выраженному запаху. Газовая плита среди общего старинного достояния смотрится забавно. Пак скользит взглядом по чужим открытым рукам, по бинту на одной из них, и хмурится, ловя себя на мысли, что кажется отвратительной. Чимин мало что помнит. Обрывками, пятнами, вспышками. Но кое-что его голова хорошо запомнила. Чонгук разворачивается, чтобы сделать пару шагов в сторону небольшого кухонного стола и взять оттуда соль, и лишь тогда его глаза упираются в парня, стоящего в проеме. Тишина становится настолько громкой, что можно услышать чужой голос из трубки, и Чимин, откровенно говоря, теряется под этим взглядом, не понимая, что в нем выражено. Чон просто смотрит, оценивает всего парня с головы до ног, кинув в трубку: — Перезвоню, — и кладет телефон на стол, не отрывая своего внимания от Чимина. В головах обоих обоюдное понимание и один вопрос: «А как себя вести?» Чонгук не задумывался над этим. Он должен что-то сказать? Спросить? Он ведь не сможет — ни слова из себя не выдавит, не проявит ни капли заинтересованности, не озвучит ничего слюнявого, но вряд ли это вообще Чимину нужно. Чон скуп на проявление… Всего этого. Он не умеет, ему и не нравится ни подбадривать людей, ни успокаивать — ничего из этого. Как это делать? Формально он понимает, но реализовывать подобное сложнее. И вся внутренняя дилемма в нем падает, как только Чимин открывает рот. Молчит. Немного нервно скользит по губам, выдавливая из себя болезненно искренне и тихо: — Мне очень жаль. Что Чонгук не только стал свидетелем его безумия, но и был в него втянут. А сам Чонгук молчит. Его глаза — самая основная часть всего его тела, по мнению Чимина, — говорят настолько много и при этом мало, что слов таких в их языке не находится. Чон умеет быть разговорчивым молча. Пак, кажется, умеет читать все, что написано на его глазницах, но ничего не понимает. Ощущается, как манхва без слов, — тебе даны лишь персонажи и действия, а ты додумываешь весь основной смысл, основываясь на них. Понимание никогда не будет полноценным и правильным, но оно есть. — Тебе не должно быть жаль, — произносит Чонгук, отворачиваясь от Чимина обратно к столешницам, чтобы взять стакан с полки и налить в него воду. Неясно, что именно он подразумевает под этим, но вскоре добавляет: — Считаем, я это заслужил. И ведь он прав. Честно говоря, глядя ему в спину, смаргивая пелену в глазах, Чимин искренне считает, что Чонгук получил меньшее из того, что мог. Ему стоило, по меньшей мере, сломать нос. Вывернуть палец. А, может, даже сжечь заживо — Пак знает, что этот неприятный тип что-то да заслужил точно. Больше, чем кулак по лицу или животу. Думая об этом, говорит ли в Чимине его отдаленная способность ненавидеть? Ненависть, на которую способен столь неспособный к подобным чувствам человек, ведь они сильные, яркие, насыщенные — антоним к его жизни. От ненависти один шаг до удушения — это шаг прямо. Влево — удар складного ножа прямо в грудь. Вправо — выстрел в упор. Назад невозможно. Чимин ковыряется в себе, как в самом неаппетитном в мире ужине, и не может найти в себе хоть что-то, на чем было бы написано заглавными буквами «ненависть». Чимин где-то далеко от дома, привезенный (спасенный) сюда Чонгуком, и может сказать лишь: — Прости. За что он просит прощения? Он ни в чем не виноват. Чона не должно было быть в его доме. Чимин и сам толком не понимает, почему говорит именно это. Ему просто жаль. Это единственное, что он чувствует прямо сейчас. Он знает, что его либо пошлют с такими словами, либо вовсе проигнорируют, но Чонгук говорит спокойно и твердо, явно не желая повторно слышать такое в свою сторону: — Не извиняйся передо мной, — парень разворачивается со стаканом воды к столику и бросает на Чимина взгляд. — Прибереги все это для кого подостойней. — Для кого? — брови Пака чуть-чуть дергаются. Он опускает взгляд на руки Чонгука — неизменные: разодранные, разукрашенные, постоянно напряженные — и ему не приходит в голову ни один человек. Юль? Чимин не хочет больше перед ним извиняться. — Тэхена, — Чон кидает это без предъявы, но своими словами дает знать, кто его к Паку направил. — А, — роняет Чимин. — Надо бы. Он забыл, что Тэхен к нему заходил, поэтому глаза накрывает секундная растерянность. Пак и не хочет ничего вспоминать и составлять хронологию обрывков, ведь ему просто все равно. Ничего внутри. Исключительно свежий утренний воздух, спящий на оконной раме кот, пролетающая мимо белая маленькая бабочка и тишина в голове. Наконец-то тишина. — Подойди, — Чонгук указывает кивком на стол, наблюдая терпеливо за тем, как Чимин перебирает ногами. Послушно и мирно выполняет приказ. Такой безвольный с виду, что Чон уверен — сейчас с ним можно сделать все что только захочется. Его можно ударить, можно толкнуть, можно на голову вылить стакан с водой, схватить за волосы, удушить, плюнуть прямо в лицо, поцеловать, укусить, порезать. Изменится ли выражение его лица? Должно. Оно скорчится от боли и, может, неприязни. Будет ли он сопротивляться? Сможет ли это вызвать в нем хоть что-то? Есть ли сейчас нечто, способное пробудить в нем смех? На такой подвиг Чонгук явно не способен. Он не может причинять радость, так что лучше пусть заткнется, ведь иначе причинит боль. Чимин останавливается возле стола. От него пахнет слезами и лавандой. Сыростью. Его можно сжать, сдавить в руках — Чонгук уверен, он знает точно — Пак выдерживал и не такое, но Чон лишь указывает пальцем на таблетки, которые положил на салфетку и перенес на стол, говоря: — Это — обезбол. Это — успокоительные. Не седативные, — делает важную пометку. — Выпей. Потом я покажу тебе ванную. Чимин какое-то время смотрит на содержимое салфетки, после чего беспрекословно берет стакан воды и глотает каждую таблетку поочередно. Знает, что горстью просто подавится. Горло почему-то болит. Чонгук ждет, следит открыто за действиями парня, видимо, ожидая какого-то выпада или происшествия, а затем, убедившись, что все нормально, кивает в сторону коридора: — Пошли. Реакция Чимина, очевидно, заторможена. К глотке подступает сильная тошнота после приема воды и запаха грибов, варящихся на… Это печка? Небольшая печка — с осыпающейся краской и маленькими трещинами, неровностями, — на которой стоит кастрюля. У Пака есть вопросы, но нет сил на них, поэтому он заставляет себя зашагать вслед за Чонгуком по коридору со скрипящими половицами. Что это за дом? Его? Чон выглядит так, словно бывал здесь неоднократно, поэтому не боится хозяйничать. Как далеко они от города? Чимин проходит внутрь небольшого помещения со старым ремонтом. Свет здесь тусклый, но он хотя бы есть. Чонгук останавливается у душевой кабинки, прижимаясь к ней спиной и засовывая руки в карманы штанов. Смотрит на Чимина, который не понимает этого взгляда. Совсем. Просто смотрит в ответ. Наверное, выглядит в чужих глазах конченым идиотом, ведь в ванной обычно умываются и в порядок себя приводят, а он просто стоит. Словно ждет, когда Чонгук продиктует ему порядок действий. Следует разорвать зрительный контакт. Он в никуда. В пустоту. Обо всем и ни о чем. Но почему Чон этого не делает? Из нежелания становиться первым, кто разорвет нить наблюдения? Его зрачки настолько глубоко входят в организм, что Чимина колет дискомфорт, и он в итоге становится первым, кто одними губами шепчет беззвучно: «Что?» Чонгук слегка сводит брови на переносице, глядя на то, как бледные искусанные губы шевелятся, и уподобляется тишине, выводя немое, уже знакомое им обоим: «Ничего». Ничего — сказать хочется запредельно много, но Чон даже не знает, что конкретно. А если не знает, то и сказать ему нечего. Он лишь наблюдает за тем, как Чимин разворачивается лицом к зеркалу, рассматривая свое отражение. Выражение лица неясное. Паку не хочется воспринимать себя как человека и понимать, что перед ним — истинная его физическая оболочка. Не сказать, что он выглядит плохо, — он никакой. Не опухший, но синяки под глазами таскают с собой гири. Губы не сухие, но искусанные. Не мертвый, но и не живой. Чимин тянется подрагивающими пальцами к правому глазу, замечая рядом с радужкой приличного размера кровяное пятно, которое затмевает часть белка, выглядя так, словно ему проткнули глазницу. Видимо, поэтому его зрение размывается. Зрелище откровенно стремное. У него произошло кровоизлияние в стекловидное тело глаза… — Это капли, — раздается голос Чонгука позади. Через зеркало Чимин видит, как тот кивает на раковину, и лишь тогда Пак замечает маленький флакон на ней. — Ничего серьезного, так что рассосется дня за два. Это он Чимина успокаивает так? Похоже на то. Пак это подмечает, но никак не комментирует, лишь спрашивая: — Откуда? — Заехал в аптеку. Худи выцепил из всей той груды, что ты свалил в спальне. Таблетки нашел на полу, — отвечает, и совесть противно начинает давить на диафрагму, а руки хотят потянуться к лицу, дабы разодрать его. Чимину стоит и хочется сказать «спасибо за заботу». Правда спасибо. «Спасибо» настолько, что хочется в ответ на это разбить зеркало, лишь бы не видеть себя, не смотреть, ведь отвращение к себе переваливает за края. Чонгуку стоит и хочется спросить «ты как там себя чувствуешь вообще?», но он не спрашивает. Он заталкивает мысли, чувства и язык в глотку, давится ими, вместо этого произнося отвлеченное и совершенно неважное: — Грибы утром собрал, так что надеюсь, ты их жрешь. Если нет, то хоть в обморок вались. Это совершенно не то, что ему нужно было сказать. Абсолютно. Но Чимин пропускает мимо себя все слова, кроме одного. — Собрал? — бросает на Чонгука взгляд через зеркало. — Мы у леса — слишком долго бродить не пришлось. Шиитаке я набрал чересчур дохуя, сейчас же сезон, — и он не врет. У него нет возможности тратить на продукты много денег, потому что их почти не осталось. Капли для глаз были дорогие, и ему еще нужны нули на карте, чтобы оплатить электричество и прочие вещи, поэтому выживает как может в прямом смысле этого слова. Чонгук от нечего делать наблюдает за действиями Чимина, который мычит что-то неразборчивое в ответ, а после включает воду, начиная умываться. Поток слабый и холодный, потому что горячей нет, но, видимо, Пака это слабо волнует — он даже ничего не спрашивает. Чтобы разбавить журчание и растормошить парня Чонгук говорит: — Я думал позвать Юнги с Тэхеном, — он не лжет, ведь у него правда была такая мысль, но он прекрасно понимал, что тем самым поступил бы крайне по-свински в отношении Чимина. Смысл тогда был отвозить его сюда, чтобы забрать с собой то, отчего они сбежали? Чонгук хочет вытянуть из Пака хоть что-то. Недовольство, опасение, рассказ о том, что произошло, но выходит вновь не так, как Чон планировал. Чимин смахивает со лба капли, равнодушно-спокойно отвечая: — Можешь позвать, я не против. Им стоит отдохнуть немного. Брови Чонгука с недовольством хмурятся. «Это тебе стоит отдохнуть» — проносится в голове. Каждому из них нужно отдохнуть, но Чимину надо отдохнуть ото всех. К чему его притворство прямо сейчас, черт возьми? «Позови». Что значит, блять, «позови»? Чтобы что? Будь ты честен с собой хоть раз и скажи прямо, что никого ты звать не хочешь. Чон твердо заявляет: — Ты не готов разговаривать с Тэхеном. И вдруг получает честное: — Я и не собираюсь. Каждое слово Чимина его путает и вызывает неоднозначные эмоции. Чонгук хочет получить от него одно, а получает совершенно другое, и ни одна привычная ему манипуляция не срабатывает, в итоге заставляя чувствовать себя идиотом. Чимин выглядит выжатым и спокойным, но так ли много в нем спокойствия, как кажется? Навряд ли. — Он напуган или злится? — интересуется Пак, развернувшись к Чонгуку лицом и оперевшись копчиком на раковину. Капли воды стекают с его лица на худи, парень облизывает губы, ловя капли, и Чон, прослеживая автоматически за чужими микро-движениями, бросает: — В ахуе. Чимин раскатывает рукава худи, немного нервно приподняв уголок губ. — Вероятно, напуган. — Даже я был напуган, — фыркает Чонгук, и лишь в этот момент Пак глядит на него исподлобья. Есть в поведении этого парня нечто непосредственное и легкое, не угнетающее Чимина, и потому выводящее на мирный диалог. — Ты-то? — качнув головой, он бросает чуть тише: — Смешная шутка. — Ты не смеешься. Пак стирает рукавом с подбородка воду, отмахиваясь: — У меня атрофировались мышцы. Мне смешно, — ни капли. — Верь мне, — не без самоиронии бросает, зная, что Чонгук его поймет, и тот подыгрывает, вываливая свою честность напоказ: — Я не страдаю от желания верить лжецам. Я же не Тэхен. Чимин смотрит ему в глаза, и губы невольно растягиваются искренней обычного. Приятно, когда тебя понимает хоть кто-то. Не в том ключе, что человек такой же, а в том, что он видит все твое дерьмо, вывернутое наружу. Может, поэтому Паку непозволительно безопасно с Чонгуком — он не вынуждает Чимина быть «кем-то». Не ждет от него ни слов, ни реакций, ни извинений, ни прощений, ни грубости, ни благодарности — ничего. Его в Паке ничего не трогает, ведь они никак не связаны, а потому не обременяют себя рамками человеческой нормальности. Они не могут причинить друг другу боль. Чимин способен прямо сейчас послать его нахуй, а после они уйдут на кухню кушать. Приятное чувство. Более приятное, чем все то, что Пак ощущал когда-либо. — Наверное, это был удар по мне? — Чимин играет дурака, чуть вздернув бровь с ссадиной рядом с ней. Травмированная кожа натягивается. — Больше по мне, — подкалывает Чонгук. Отметины, оставленные слепой яростью Пака, побаливают, но не сильнее, чем все остальное. Чон думает, что парень в ответ вновь выбросит свои извинения, поэтому готовится к тому, чтобы закатить глаза. — Я извинился. Или мне стоит извиниться за все удары? — Чимин издевается. По-прежнему мягкий, спокойный, но живой и способный подначивать. — Перечисли их, а то для меня вся общая картина — это один удар. Чонгук без лишней заминки отвечает на чужую издевку, сощурившись: — Еще поцелуй каждый и подуй, чтоб не болело. — А тебе хочется? — Чимин отталкивается от раковины, сделав пару небольших шагов в сторону парня, который следит за Паком, как за вражеским инородным объектом. Остается внешне таким же непоколебимым, даже с места не сдвинувшись, когда парень подходит к нему, понизив тон голоса: — Но не жалуйся, если вместо поцелуев я тебя укушу до крови. Вырвет ему кожу с мясом. Чонгук с готовностью отвечает на зрительный контакт, но функционировать физически становится труднее. Так же трудно, как и заживление гематом на чужой шее, в которую Чон стреляет взглядом, не скрывая этого. Жалеет ли парень об этом? Вообще-то, нисколько. Ему приносит неадекватное удовольствие вид живого парня, ставшего его очередной жертвой, но по-прежнему двигающегося и функционирующего, и Чонгуку не хочется, чтобы гематомы с чужой шеи сходили. Словно тогда нить, связывающая их петлей, пропадет. Никаких доказательств больше не будет. — Мне не нужны твои губы, — понижает голос Чон, чуть выдвинувшись вперед, ближе к парню. — Они ужасно сухие, — Чонгук бы прокусил их до крови, до шрама, до жажды навредить и оставить след. Он знает себя. Один неверный импульс, одно движение — и у Чимина пойдет кровь, так что не стоит давать Чону повод и провоцировать. Ему ведь наплевать, он не будет думать. Одной причиной для ненависти больше, одной меньше — какая к черту разница? Паку стоит усомниться в своем чувстве безопасности, но он, не ощущая угрозы или же игнорируя ее, вопросительно смотрит на Чонгука. — С помадой они были поприятнее, да? Блять. Откуда столько гребаной дерзости? Чон с неверием усмехается на секунду, перескакивает с одного чужого зрачка на другой, и, несмотря на неограниченные рамками морали мысли, сдерживает интуитивный порыв разодрать чужие губы в кровь, говоря лишь: — Да. Крась их почаще — так выглядишь более здоровым. До этого момента в Чонгуке еще рождались сомнения касательно того, осознает ли Чимин суть многих своих провокационных слов, или же озвучивает их, не думая и не понимая их воздействия на другого человека. На такого как Чон Чонгук. Чон глядит в эти узкие бесоебские глаза и осознает — все этот уебок понимает прекрасно. И губы едва дергаются, желая растянуться в кривой усмешке, но слова Чимина опережают: — Дружки с твоего района тебя не поймут, — флегматично тянет. Чонгук снижается, полет его слов ровняется с землей, он хрипло шепчет и своим шепотом словно кричит: — Тебя из дома никто и не выпустит. Чимину хочется ему проиграть. Глупо заморгать, отодвинуться назад, принять поражение, поднять белый флаг и сдаться. Признаться им обоим, что в провокациях Пак ему не ровня, но что-то не может просто взять и отпустить напряжение в теле, позволить себе развернуться. Скованный по рукам и ногам. Горделивый. Топчется по себе. Контакт их глаз не может разорвать, словно от этого зависит его жизнь, и фокусировка внимания находит свою остановку только на чужом лице. Все равно что долгое время смотреть в телефон, а потом потеряться в реальном пространстве. К этому легко привыкнуть. К его глазам. — Я похож на предмет интерьера, чтобы держать меня в квартире? — Чимина должны были задеть чужие слова, потому что они достаточно наглые, но не хуже, чем то, что Чонгук кидает ему следом: — Декор нужен, чтобы он был красивым, а я люблю смотреть на красивые вещи. Что?.. Ничего не меняется в его взгляде. Черная прядь волос касается лица, прикрывая один глаз, но сам парень даже не моргает. Казалось, ничего странного в его словах нет — они такие же, как и все предыдущие. Реакции в виде запоздалого осознания у Чонгука не следует — зато, наконец, следует у Чимина. Он становится спокойнее в своих высказываниях, прежняя пустота возвращается на дно его глаз, поднимая крупицы обиды. Он преобразует их в три слова: — Красивые вещи надоедают. — Тогда их приятно разбивать, — скосив голову набок, Чонгук не дает возможности от себя сбежать. Любой шаг приравняется к проигрышу. — Так что болит? — осаждает его Чимин, нарочно проехавшись зрачками по телу парня с ног до головы. Безобразно и оценивающе. — Губы, — непоколебимый эмоциями ответ, за которым следует вежливое: — Боюсь, я не бил тебя по лицу. — Разве что по носу вдарил. Веки Чимина противно дергаются. Проигрыш. Трещина внешней оболочки. Все, это конец игры. Чонгук ужасно быстро считывает чужую реакцию, сощурившись с подозрением. — Что ты помнишь? Чимин первый, кто отворачивается. Какого хера только что произошло? — Все и ничего, — Пак пытается себя чем-то занять, делая вид, словно ничего не было, поэтому возвращается к раковине, вспомнив о каплях. — Как будто передо мной проматывают старую пленку, и я вижу кадры, проносящиеся мимо, но они все смазаны, — берет в руки стоящую рядом с флаконом коробку, пытаясь прочесть способ применения, но читать оказывается труднее, чем он думал. — Ты собирался меня прикончить ножом, — нарочито дружелюбно припоминает ему Чонгук, наконец отлепив себя от душевой кабинки. — Видимо, не удалось. Чон усмехается, вальяжной походкой подкрадываясь сзади специально, чтобы сковать своим присутствием парня, но тот, не уделив ему и долю внимания, закапывает кое-как глаз, промаргиваясь. Щипать начинает жутко, и эти ощущения кажутся Чимину приятными. Всяко лучше тех, что ему приходится испытывать. — Где мой телефон? — интересуется Пак, ставя капли обратно на полку. Чонгук щелкает по выключателю, вырубая свет в ванной, и выходит в коридор. — Выключен и на зарядке. — Слава Богу, — шепчет Чимин, выходя вслед за Чоном. Они проходят на кухню, и Чонгук возвращается к печи, проверяя варящиеся грибы, пока Пак присаживается на деревянный скрипящий стул у вытянутого узкого стола. Кота на раме уже нет. Чимин сидит прямо у окна, поэтому его внимание переключается исключительно на то, что он видит. В помещение заваливается приятный ветер, солнечные лучи спокойные, ненавязчивые. Пак смотрит на небольшой двор, дом с соломенной крышей справа от них. Земля в виде песка, на котором заметны попытки травы проклюнуться, пробить толщу. Рядом с домом стоят булыжники, вокруг которых тянутся высокие заросли, растет ель и пара кустарников уже с другой стороны. Маленький декоративный забор в виде круглых камней, отделяющий территорию от дикой растительности. Красиво. Слишком красиво и спокойно, чтобы быть правдой. Чимин замечает рыжего кота, сидящего на кривых ступенях, ведущих к закрытым ставням второго дома, больше напоминающего сарай или беседку, и лижет лапу, которой причесывает ухо. Но Пак не может долго на это смотреть. В итоге вопрос, волнующий его, озвучивает: — Тэхен знает? Чонгук не уточняет, что именно имеется в виду, ответив следующим образом: — Он знает, что ты сегодня не работаешь. Как и все предыдущие дни. Что ж. Черт. Вся ответственность за кафе скинута на парня, но вслух Чимин бурчит невзрачное: — Что ж, это главное. А зачем ты выключил мой телефон? Чтобы никто не смог меня найти? — юмор вложить в интонацию не получается. — Никто тебя и не искал, — Чон предпочитает ответить парню правдой, и добавляет на случай, если Чимин об этом уже успел подумать: — Включая парня. Чонгук не оборачивается. Предпочтет не знать, какое выражение лица у собеседника, который замолкает на короткое время, и это говорит все за себя. Обидно? Очевидно, что да. Разочаровывающе? Может быть. — Хорошо, — Пак мирно кивает самому себе, подняв взгляд на спину парня, спрятанную за майкой. — Думаю, он крайне зол, — озвучивает мысль. Чонгук отходит к столешницам, на которых лежат вымытые овощи и которые он попросил у знакомых ему давно соседей, живущих в этой деревне, и берет разделочную доску. — Или съехал, — сверху закидывает Чон. — Жизнь со мной бывает травмоопасной, — отшучивается Чимин, и Чонгук не слышит в его словах ни намека на юмор, кроме фальшивого притворства. Чон хочет обернуться, взглянуть на фарфоровую маску на лице парня, но вместо этого берет в руки свежие огурцы. — Если он постоянно так травмировался, то это не жизнь, а выживание. Чонгуку не стоило произносить это вслух, он знает. И, тем не менее, поступает иным образом, хоть и удовлетворенно себя не чувствует. Чимин же реагирует чересчур спокойно на слова о том, что жизнь с ним выглядит, как чертов Ад. — По типу того, кто первый попадет в психушку или кто первый убьет другого? — подыгрывает Пак, на что Чонгук хмыкает. — Это уже как повезет. Чимин усмехается. Слабо, но без надрыва. Он чувствует себя спокойно. Можно сказать, хорошо, если не побояться этого слова. Пак следит за движениями Чонгука со спины и не задает ни одного вопроса. Не интересуется тем, чей это дом и, главное, почему они сюда приехали. Парень мог отвезти его в больницу, в квартиру, оставить дома и просто уложить в постель. Что сподвигло его приехать именно сюда? Вопрос на вопрос рождает минус. Чимин не хочет даже знать, насколько они далеко от города. Он хочет просто забетонироваться во времени, в этом часе и дне. Чонгук отвлекается на телефон, что-то в нем печатая, а Пак сползает со стула, шагая в его сторону. — Эти двое прикатят часа через три, — оповещает парня Чон, не отрываясь от сообщений. Чимин останавливается рядом с ним, промычав: — Оперативно. Что ты им сказал? — удивительно, что они решили вот так бросить все свои дела и сорваться черт знает куда. — Какая-то особая мотивация? — Пак спокойно берет в руки нож, пододвигая к себе пальцем разделочную доску. — Мне въебать. Это со стороны Юнги, — Чонгук по-прежнему читает сообщения в телефоне. — Со стороны Тэхена, походу, просто Юнги. Ну, или же ты — я хуй знает, — парень засовывает телефон в карман, наконец, вернув свое внимание к реальному миру, и тут же хмурится в недоумении, когда взгляд цепляет Чимина с ножом в руках. — Ты че делаешь? Пак, сложив нарезанные огурцы в миску, принимается нарезать длинными полосками сладкий перец, ответив будничным тоном: — У тебя вроде как есть глаза. — Харе, отдай это мне и вернись обратно, — не одобрив инициативу парня, Чонгук тянется в сторону Чимина, дабы забрать острый нож, но тот чересчур резко для его нынешнего состояния разворачивается к парню лицом, отдернув руку в сторону. Их взгляды вцепляются друг в друга дикими псами. Молча. Холодно и горячо. Болезненно ярко. — Без резких действий, — Чонгук предупреждает. Одно неверное движение Чимина — и больно будет только ему. Не стоит с Чоном подобное проворачивать хотя бы с малейшим намеком. Ни в коем случае. — Ты… — начинает Чимин, заводя руку еще дальше, несмотря на то, что парень напротив не предпринимает никаких действий. Но он напряжен. Словно один громкий вздох заставит его сорваться с места, и Пак подмечает эту перемену. — Опусти нож, — голос Чон не повышает. Говорит без намека на шутку, но Чимин, растерявший остатки себя еще на пути к этому дому, полностью игнорирует чужое предупреждение, даже зная, насколько оно может быть серьезное. — Боишься? — веки чуть прищуриваются, и в ответ на это Чонгук вздымает брови вверх. — Ты понял, что сейчас сморозил? — М-м, да, — Чимин изображает задумчивость. — Вполне ясно выразился, — не отводит взгляд от чужого лица. Хочется зацепиться им за раны, за ссадины и смазанную татуировку смайлика, но Пак не может смотреть никуда, кроме глаз. Эти глаза не должны были научиться смотреть так жестко. Они не должны покрываться стеклянным отторжением и не должны превращаться в черные пуговицы. Вместо глаз — дыры. Чонгук смотрит на Чимина словно через спанбонд, и улыбка его ничем от взгляда не отличается, когда он нарочито мирно тянет: — Одно твое движение — и я выверну тебе руку. Угроза. Вот Пак кто для него прямо сейчас. С острием в руках, способный сотворить черт знает что, неуравновешенный, Чонгук не испытывает к нему ни грамма доверия. И не должен в принципе. В какой-то мере Чимину это даже доставляет удовольствие. О чем именно думает сейчас Чон? Опасается ли он Пака, зная, что тот имеет сборник причин его убить, или же опасается его пошатанной психики? Впрочем, не исключено, что все вместе — есть во всем этом правда. Чимин чувствует, что Чонгук сейчас серьезен, но не дает их разговору утечь в гиблое русло, цапнув словами: — Не очень-то возбуждающе звучишь. — А ты выглядишь. На губах Чимина медленно растекается кривоватая улыбка, подобная чонгуковой. Они друг другу заменяют зеркало. Пак резко разжимает ладонь, и нож с наглым громким звуком падает на столешницу, начиная панически покачиваться до тех пор, пока не остановится. Чонгук не разрывает зрительный контакт даже после того, как острый предмет лежит мирно и неподвижно. Лишь из глотки вываливается издевательское и непозволительное: — Славно. Хороший мальчик. Чимин не выдает никаких комментариев. Он становится первым, кто отходит в сторону, возвращаясь к столу, а Чонгук отнюдь не становится тем, кто смотрит ему вслед. Намеренно отказывается от этого, хотя недоверие указывает на то, чтобы он удостоверился в том, что все в порядке. И недоверие было право, ведь в следующий момент в его спину врезается что-то небольшое, ударяя по лопаткам и вынуждая посмотреть Чимину вслед. Чонгук не дергается. Его руки не сжимаются в кулаки, не чешутся, зубы не прокусывают кожу. С холодом в теле Чон медленно разворачивается, бросив взгляд вниз, на валяющуюся у его ног салфетницу, и только после этого опасно медленно скользит взглядом по телу Чимина снизу вверх. По ногам и по растянутому худи, которое сам же на это тело напяливал, по размалеванной хрупкой шее, чтобы остановиться на чужом беспрецедентном лице. Чимин ждал лишь внимания Чонгука, чтобы сказать: — Ты перепутал меня с собакой. И, двинувшись в сторону коридора, уходит с кухни. Чонгук смотрит на то место, на котором Чимин только что стоял, и не понимает, что именно чувствует. Внешняя спокойность граничит с неадекватностью. Зрачки увиливают в сторону прохода, уши прислушиваются к каждому звуку, чтобы понять, куда именно сейчас Чимин пойдет, ноги улавливают колебания пола, каждого скрипа, движения, будто Чон выслеживает дикое животное. Чонгук не понимает, что чувствует. Он и не хочет. Его нога резко пинает валяющуюся на полу пустую салфетницу, отбивая ее от противоположной стены, и парень больше никогда в жизни ее сам не поднимет. Чонгук хочет его сожрать. Натурально. Со всеми костями.

***

Старенький, еще не замененный урбанизмом, автобус. Окна в нем нараспашку открыты, позволяя теплому воздуху заваливаться внутрь. В дневное время буднего дня мало кто едет этим маршрутом — большинство стариков, находившихся в транспорте, уже повыходили на остановках у самого края города, и лишь малое количество людей едут дальше. Тихо. Лишь звуки тарахтящего мотора. Название остановок вывешено на бумажном табло напротив открывающихся дверей. Юнги сидит с краю, у прохода. Ему все равно где. Тэхену же — только у окна. Молчат. Мину хочется, чтобы ни у кого не было возможности дозвониться до него, но выключать телефон ему просто-напросто запрещено. Изоляция — его метод отдохнуть. Причем в первую очередь от самого себя. Все, что нужно, — музыка. Но у парня нет возможности расслабиться и сунуть в уши наушники, потому что рядом сидит Тэхен, а это уже причина. Тот затылком упирается в мягкий подголовник кресла, голова его повернута в сторону окна, и глаза с интересом рассматривают все, что они проезжают. Кажется, за все это время он ни разу не оторвал взгляд от окна. Ни от домов, что проносились мимо, ни от людей, ни от деревьев. Его внимание отдано полю, смешанное с зарослями кустарников и деревьев, по которому они едут. Солнечные лучи скользят по его смуглому лицу, превращают каштановые волосы в бронзовые, заливая им все его существо. На нем обычная белая майка, руки с парочкой браслетов на них сжимают теплую бежевую шерстяную кофту, ведь в деревнях вечером холодно, а от него самого пахнет несбывшейся мечтой. Ноты цитруса и вишни. Что-то теплое и разодранное — нежное воспоминание размытой пленочной фотокарточки. Он ощущается солнцем и порывами ветра в августе, запахом только-только купленной книги, фруктовым чаем с добавленным в него засушенным кумкватом. Приятное ленивое утро, когда тебя тянут за руку, призывая никуда не идти, и ты не идешь, получая первый в жизни выговор от начальника. Билет в другой город, чтобы рука в руку, неприятность с неприятностью, смех за ней следом, ведь это не просто билет в другой город. Тэхен — это последняя пятница перед каникулами в школе, последний учебный день и пустые солнечные коридоры; последний брошенный в пустом спортивном зале мяч, последний день в другом городе перед поездкой обратно. Юнги смотрит перед собой, и знает, что для чужого счастья ему нужно лишь взять чужую руку в свою, сжать уверенно. И нет, ничего из этого не выйдет. Потому что Юнги знает — он разорвет случайно пленочную фотокарточку, утопит только что купленную книгу в луже и разобьет фруктовый чай в прозрачном красивом чайнике так, что тот попадет на ноги и оставит ожоги. Он пойдет на работу утром вместо того, чтобы остаться лежать в постели, а за десять минут до отправки поезда в другой город не придет, сломав все планы легче, чем ломается соломинка под грузом в несколько тонн. В последний школьный день он сразу уйдет домой, не оставшись до заката и конца уроков. Юнги заслонит августовское солнце тучами без дождя, оставляя над головой лишь серость. Юнги мог бы сейчас взять Тэхена за руку. Но нет, ничего из этого не выйдет. — Голова болит, — тихо звучит голос Кима сбоку так, что тот мешается со всеми звуками вокруг. Это первые его слова за час езды. В ногах Юнги лежит целлофановый пакет с продуктами, которые они купили с собой, тщательно выбирая, чем будут кормиться до завтрашнего дня. Но таблеток, чтобы снизить процент чужой боли, там нет. — Потерпи, — выхрипывает из себя Юнги, не смотря в сторону Тэхена. Ему нечего предложить и нечего больше сказать. Ким молчит. Он не закрывается в себе, просто не особо хочется открывать рот. Парню никак не удается расслабиться. Он смотрит в окно, отдаваясь красивому темному лесу, в который они взъезжают, и вскоре запах хвои затапливает его легкие. Говорить, казалось, нечего, но Тэхен все равно заставляет себя открыть рот: — Чонгук еще что-нибудь рассказал? — парень связался только с Юнги, а тот передал информацию крайне скомкано, но и у Кима не было моральных сил завязывать с другом разговор и расспрашивать обо всем подробно. — Сказал, что в выводе я проебался, — честно отвечает Мин, цитируя парня. Наверное, ему стоит извиниться перед Тэхеном за то, что он так безобразно обесценил его переживания, раз даже сам Чон признал это как факт. Но Юнги лишь сглатывает, прикрывая на минуту глаза, и не говорит ничего. А Тэхен этим давится, но ест, какой бы вкус ни был дерьмовый, даже умудряясь выдавить из себя улыбку, читаемую в интонации. — А я был прав, — к сожалению. — Ага, — лениво отвечает Мин. Пальцы на телефоне сжимаются чуть сильнее, как только Юнги ощущает вибрацию. Он вынужденно открывает глаза, заходит в сообщения, читая то, что ему написали, и бесшумно, едва заметно усмехается. Тэхену не нужно смотреть в чужой телефон, чтобы понять, кто именно ему написал. Хватает одного косого взгляда на чужие глаза и реакцию. Интересно, сам он вызывал у Юнги такую же хотя бы раз в жизни? Ким видит, как парень что-то печатает в ответ, и отворачивается обратно к окну, прижимаясь виском к стеклу. Был ли у Тэхена шанс когда-либо? Он пытается не смотреть. Держится, чтобы не спросить: «Почему именно этот человек? Из-за того, что его улыбка шире и смеется он громче, да и пугливее в разы? Танцует неловко и неуверенно в клубах, но все равно танцует?». Тэхен должен сохранить остатки собственного достоинства, но те уже сыпятся к чужим ногам, пачкая пол транспорта. Ответа на «почему?» не будет, потому что у Юнги его тоже не найдется. Просто вот так сложилось. Это не его вина. И то, что Юнги Тэхена не любит, тоже. Порой так случается, что жизнь сводит людей, не давая им шанса, и ты ничего не можешь с этим поделать. Любовь не бывает безболезненной — за нее ты будешь платить болью, распятием хуже христового, поломанной личностью, переворотами в душе. Был ли в этой жизни у них шанс? На то, чтобы накопить деньги и сбежать, забыв забрать всех, кто был вокруг них, переехать в Японию, туда, где бабушка варит на газу себе кофе, и неважно, что Юнги совершенно не знает язык — ничего страшного, Тэхен поможет его выучить. Шанс завести золотую рыбку в большом зеленом аквариуме — он бы вписался в интерьер, в яркие листья за окном, в растущую в горшках большую монстеру и шефлеру, постоянно цветущий кустарник бархатных персиковых роз — у бабушки растет абсолютно все, а у Тэхена так не получается. Мин бы поступил в какой-нибудь колледж спустя время, пока подрабатывал бариста вместе с Кимом — он бы научил его всему. Был бы только шанс. Когда кто-то не любит тебя в ответ, небо не рушится на части и земля не расплывается болотом. Взрыва не происходит, все продолжают жить так же, как и жили. Держаться друг за друга, бросаться из стороны в сторону от боли, голодать и ненавидеть друг друга. Часы на Тауэрской башне подгоняют стрелку. День сменяется ночью, а закат восходом. Ничего в этом мире не меняется от твоего раздробленного сердца. Дышишь ли ты, или уже нет — свидетелям жизни это безразлично. Ничего страшного, это проходит. И у Тэхена пройдет. Всего лишь чуть больше года он мучается, и это он еще называет страданием? Все в порядке, рано или поздно его будущее обрисует человека рядом с другими чертами лица, повадками и улыбкой — не менее яркой, но теплой, такой, что она обнимает его без физического контакта. Глаза предательски слезятся, и, кажется, Ким перестает дышать. Он еще научится любить кого-то из далекого или даже ближайшего будущего, но он не хочет любить никого, кроме Мин Юнги.

***

— Я попросил их выйти на другой остановке, которая дальше от деревни. «Ты мне решаешь сообщить об этом только сейчас, когда мы уже сидим в твоей машине?» — мысленно Чимин закатывает глаза, но по факту он лишь пристегивается, уточняя: — Чтобы довезти до дома? — Нет. Перед закатом надо кое-куда заехать, — Чонгук выворачивает руль машины с потрескавшимся в углу лобовым стеклом, и Пак невольно косится на чужие руки, сжимающие руль. Приятный вид. Чимин всегда ловил себя на мысли, что ему нравятся пальцы водителей и то, насколько непринужденно и сосредоточенно они пользуются транспортным средством. Сам же кайфа от вождения он не получал. — Куда? — парень вынуждает себя оторваться от наблюдения. — Слишком много вопросов, — ну, да, конечно, так легко ему Чонгук и выдал все. — Потому что ни одного ответа, — бурчит Чимин себе под нос, но знает — этот тип все услышал. Странно. Странно то, как они вновь делают вид, будто бы ничего между ними не было, хотя Пак буквально со всей силы зарядил ему салфетницей по спине, после чего вышел из дома и просто гулял по двору, изучая его. Бродил вблизи, рассматривал чужие участки, гладил белого кота, живущего у старушки с молодой девушкой, после чего они сидели на ступенях и разговаривали о жизни в деревне, о том, как много людей уже не стало и как с каждым годом это место все больше приобретает статус исторического достояния эпохи Чосон. Впрочем, многие совершенно не заботятся о реликвии, молодые пары делают своим родителям более-менее современный бюджетный ремонт, чтобы жить было легче, а на грядках по-прежнему выращивается капуста. Простыми словами, Чимин хорошо скоротал время, пока его не нашел Чонгук со словами, что им надо отъехать, дабы забрать ребят. Задержаться, правда, пришлось — старуха его явно знала, а потому прилипла с вопросами, от которых тяжело было отбиваться даже Чону. Это была неожиданно мягкая картина, заставившая даже Пака улыбнуться. День выглядел так, словно они нормальные. Они выглядели так, словно имели право говорить о таких идиотских вещах как: — Выруби Deftones, они ужасно портят атмосферу, — Чимин косится на магнитолу, не в силах выдержать столь угнетающую музыку прямо сейчас. Не сегодня. Ни за что. — Тебя ебет атмосфера? — как-то неверяще-саркастично спрашивает Чонгук, зыркнув на парня, который с готовностью отвечает: — Да. Конкретно вот эта атмосфера, — указывает большим пальцем на высвечивающееся название песни, — ебет меня жестко. И не в самом приятном смысле, — добавляет, потому что еще чуть-чуть — и сердце в его груди забьется колко. Чимин видит, как Чонгук с усмешкой проводит языком по губам, явно желая вставить что-то пошлое, но Пак опережает его, решив сказать правду: — Я намеренно не слушаю подобную музыку. Даже если у меня нет никакого настроения на активные песни, я лучше послушаю что-то по типу агрессивного рока или слюней из дорам, чем то, что может хоть как-то ухудшить мое настроение, — он говорит все это серьезным голосом, впервые делясь с Чонгуком чем-то, даже если это обычное отношение к музыке. Ему не так важно, как парень на это отреагирует, — пошутит или пошлет, или воспримет как есть. Плевать. Чимину просто нужно было это сказать тому, кто об этом не знает. Чону на пальцах объяснять не нужно, он понимает, о чем речь, но никак не спешит чужое признание комментировать. Несмотря на это, ничего едкого в ответ он тоже не бросает, и на этом разговор окончен. Они едут медленно по проложенной машинами тропе, которая порядком уже заросла, автомобиль потряхивает от неровностей дороги, по окнам периодически проезжаются ветки кустарников, которые растут прямо у двух полос, и Чонгук вдруг говорит: — Поройся в дисках. Там должны быть еще Young the Giant, — кивает на бардачок у пассажирского сиденья, и Чимин тут же открывает его, параллельно с этим пробурчав: — Кто?.. — Ищи, — с большей твердостью бросает Чонгук. Он продолжает следить за дорогой, разумеется, но ему даже толком глаза не нужны, чтобы ехать, потому что пока они не выберутся с поля и этой волнистой тропы на асфальтированную, адекватную, усилия ему не нужны. Он не находит занятия лучше, чем наблюдать за Чимином. Чону не составит труда дотянуться до бардачка и самому найти нужный диск — он знает все почти наизусть, потому что меняет их с периодичностью раз в полгода. Коллекция уже давно ими с Юнги не пополняется. Они застопорились на классике и отказываются принимать что-то другое в этой машине, потому что самое необходимое уже есть. — Это набор следопыта? — вдруг спрашивает Чимин так серьезно и при этом легкомысленно, что у Чонгука застревает в глотке смешок. Пак со скептицизмом роется в бардачке, перебирает все то барахло, которое попадается ему под руки. — Первопроходца, — исправляет его Чон. — Нет, судя по пачке презервативов, складному ножу, смазке, траве из-под сигарет, спичкам, еще парочке ножей, даже, ого, — прерывается на манерный удивленный вздох, — перцовке и лишь среди всего этого грязным дискам, это набор скорее бывалого наркоши, — Чимин вытягивает диск, отряхивая его от пыли и сухой коричневой травы. В бардачке валялась сломанная сигарета. — Возрадуйся, что пистолет там не нашел. — Я бы не удивился. Чонгук замечает, как пальцы Пака потряхивает, когда он переворачивает диск, чтобы прочесть название группы, но понимает, что это не то, и убирает вещь обратно, вытягивая другую такую же. И так до тех пор, пока не наткнется на нужное название. В это время в салоне не играла музыка. Чон вырубил звук, все же признав, что для поездки на машине в поле Deftones и впрямь мало подходят. Не тогда, когда солнце вынуждает щуриться, а воздух окутывает участки кожи из-за открытого окна. Через время Чимин молча протягивает парню диск, Чонгук молча его принимает, нажимая на кнопку и вытаскивая предыдущий из дисковода. Тот всасывает новую группу в себя, и лишь тогда Чон повышает громкость. — А вы любители рока, — замечает Чимин, когда песня доходит до середины. — Это инди или что-то такое, да? — интересуется, посматривая на название песни. «Cough Syrup». Приятная. Очень приятная. Она Паку даже нравится, хоть он и редко когда слушал такой жанр. Последние годы он в принципе не был увлечен музыкой, если та не касалась Юля, потому что танцы напрямую с ней связаны. Порой выбор песен для танцевальных практик Чимина цепляли, да и сам парень любитель поставить музыку на фон, когда чем-то занимается, даже банально готовит, но вкус в музыке у него другой. Танцевабельный, простыми словами. — Иногда играем на гитаре. Это единственное, что у нас общее, помимо прочего вынужденного дерьма, — делится Чонгук, выезжая, наконец, на асфальтированную дорогу. — Вкус в музыке? Чон согласно мычит. — Мне нравится, — решает высказать свое мнение Чимин, понимая, что его так-то никто вообще не спрашивал и всем все равно, что там в его вкусе, но Чонгук выдает достаточно саркастичное: — Блестяще. И больше ничего не добавляет. Пак кидает на него взгляд, беззлобно усмехнувшись. Он не чувствует нервозности, хоть и понимает, что вскоре встретится с Тэхеном. Ему нормально. Приятно. Это главное. В нем продолжает сидеть нечто, не отпускающее ни на секунду, но сейчас оно тише, мягче, и Чимин хочет подышать полной грудью, пока это «нечто» не превратится вновь во что-то серьезное. — Я видел в доме гитару. Эти слова звучат громче строчек песни. Пак не понимает толком, зачем озвучивает данный факт, но ему хочется продолжить диалог, пока есть такая возможность. Возможность улучшить диаграмму в виде их отношений и вылезти из банкротства, хоть мотивация и силы это делать уже растеряны на пути, а подбирать крупицы приходится вручную, разодранными руками через грязь в ссадинах. Начало их пути было разодрано в клочья. И, может, лишь в параллельной жизни, пино-коладной, горно-морской, они бы поговорили друг с другом без надрывов, но в этой Чимин может лишь кусаться, а Чонгук отрывать ему руки. — И? — Чонгук ощетинивается. — Сыграешь? — Чимин бросает на него косой взгляд, заранее зная ответ. — Ага, — лениво шевелит языком, — уже лечу. Пак тянет мягкую улыбку на лицо, пальцами касаясь своих изодранных губ с ощущением грязи на них, и отворачивается к окну, понимая, что не получает прямого отказа. Забавно. Спустя пару минут до Чимина доходит, что ему даже морально не нужно настраиваться на встречу. Ему подозрительно все равно. Холодно. Обычно Пак не хочет никого видеть рядом с собой, если ему плохо, но сейчас в нем нет ничего. Присутствие посторонних в его пространстве не смущает. Они ощущаются как серый шум, призраки, а все вокруг — голографической картинкой, дереализацией. Ехать мало, поэтому уже вскоре Чонгук притормаживает, а Чимин может различить два силуэта, стоящих в одиночестве на старой автобусной остановке, рядом с которой небольшая песчаная тропа уходит к полю, туда, где вдали видны плантации с маленькими домами. Здесь практически никто не выходит. Музыка успокаивает. Чон достаточно резко паркуется неподалеку, у обочины, а Чимин тянется к ручке двери, но как только дергает ее, то вспоминает кое-что. Не открывается. Точно. — Сиди в машине, — говорит Чонгук, и Пак считывает его тон как приказной и небрежный, а потому отвечает мягким голосом: — Нет. Я хочу выйти. — Ну, значит, выбирайся через меня, — парень открывает дверь, выходя наружу и останавливаясь у двери. Достает из кармана пачку сигарет и отворачивается. Чимин сидит на месте, глядя на то, как первым к их машине подходит Юнги и жмет Чонгуку руку, держа в другой пакет. Чон кивает на него, спрашивая, мол, че это такое, а друг отвечает: — Пожрать прикупили. — Мамашка, — фыркает Чонгук, но на губах мелькает ухмылка, пока он поджигает сигарету, махнув рукой Тэхену позади Юнги. Последний чуть наклоняется, заглянув в салон машины и встретившись взглядами с Чимином. — Не выберешься? — и добавляет: — Привет. — Он не хочет меня выпускать, — непринужденно жалуется Пак Юнги, который пускает смешок: — Я тебя понял, — парень обходит машину стороной, дергая ручку двери со стороны Чимина, и тот лишь тогда выходит наружу, обдуваемый со всех сторон слабым приятным ветром. — Спасибо. Юнги кивает, и они вместе возвращаются к Чонгуку, от которого слышно: — Принцесса. — И чудовище, — успевает добавить Чимин, прежде чем его взгляд обнаружит Тэхена, медленно бредущего в их сторону. На его лице вырисовывается неширокая, но неизменно квадратная улыбка, теплая, несмотря на натянутость. Пак вынужденно улыбается в ответ. Отвратительное ощущение. Было бы, не будь Чимину настолько, не менее отвратительно, все равно. В голове лишь звуки песни, отдаленно слышной из машины. Позади Чонгук с Юнги о чем-то переговариваются, а Тэхен подходит ближе, и его руки обхватывают тело Чимина, как всегда, и похлопывают легонько по спине. — Рад, что ты в порядке. Действия Пака автоматические и машинальные — он невесомо отвечает другу, угукнув без единого слова. В какой-то степени Ким прав. Сейчас, наверное, и правда все в порядке настолько, насколько это возможно, но Чимин не может перестать думать о моменте, когда установленный этим днем порядок прервется. — Как ты? — Пак становится первым, кто разрывает их физический контакт, заглянув Тэхену в глаза вместо ответа. Тот пристально смотрит на его лицо, видимо, разглядывая чужой вид. Чимин даже сам не понимает, в каком состоянии он. — Хорошо. Звучит абсурдно, но больше Тэхен ничего не спрашивает, и за это молчание Пак ему благодарен. Они отводят друг от друга взгляды, когда Юнги с Чонгуком проходят мимо к багажнику машины, чтобы положить продукты, и все обоюдно делают вид, словно ничего не происходит. Давно привычный Чимину сценарий. — Две девчонки назад, — бросает Чонгук, забираясь на водительское сиденье, и Паку даже нет смысла показательно закатывать глаза — все равно ничего не видно. Тэхен лишь пожимает плечами, улыбнувшись, и они садятся на задние сиденья прокуренной машины, начавшей нагреваться от солнца. Первые пять минут. Пять минут, и тело Чимина расслабляется. Ему приятно сидеть в машине, в которой играют песни новой для него группы. Приятно наблюдать за тем, как за окном мелькает непривычный лесной пейзаж. Приятно следить за небом, облака на котором начинают отливать розовато-оранжевым. Приятно прислушиваться к разговорам людей, компания которых не напрягает. В какой-то момент Пак начинает осознавать происходящее, останавливает себя во времени и прислушивается к собственным чувствам, зрачки его осматривают салон, ветер из окон позволяет дышать. Чонгук сидит за рулем, а Юнги постоянно переключает его любимые песни, из-за чего у парней начинается дискуссия на тему музыкального вкуса. Тэхен же вздыхает, укладывая голову на плечо Пака, и периодически вставляет свое мнение касаемо играющих песен, и его охотно принимают в диалог, общаясь на равных. Свободно. Казалось, с Чимином это невозможно. Атмосфера кажется такой расслабляющей, что Пак невольно прикрывает веки, боясь вовсе уснуть. Они едут недолго. За окном стена из хвойных деревьев, вдоль дороги расставлены предупреждающие знаки про оленей, которые любят выпрыгивать на проезжую часть. Пак чуть наклоняет голову в сторону макушки Тэхена, чувствуя щекой пушистые мягкие волосы, взгляд с разбитых рук на руле устремляется выше, к зеркалу заднего вида, и лишь на мгновение их с Чимином взгляды пересекаются. Чонгук поворачивает руль — и автомобиль съезжает с пустого шоссе на землисто-песчаную дорогу, неровную, кривую. С подъемом наверх. Слышно пение птиц, ветви кустарников бьются о машину, листья заваливаются в окна, и раздается мат Юнги, отодвигающегося, чтобы ему в глаз не попала ветка. Тяжелые веки прикрываются, звуки и покачивание смешиваются воедино, и Чимин отключается, просыпаясь лишь тогда, когда машина уже стоит на месте. — Где мы? — шепотом интересуется Пак, на что Тэхен, качнув головой, отвечает: — Да хрен знает, — смотрит на то, как Чонгук выбирается из салона, и спрашивает то же самое: — А где мы? — В реабилитационном центре, — хлопок дверью. — Очень внятно, спасибо, — поджимает губы Ким, кивнув, после чего сам начинает выбираться из автомобиля, придерживая дверь для друга, который кое-как вываливается на улицу, осматриваясь. Тэхен идет открывать дверь Юнги, напыщенно кланяется и протягивает руку, на что Мин фыркает и отмахивается. — Вали отсюда, пижон, — а лицо его корчится, стоит Киму прилипнуть к его плечу намеренно, как только он закрывает за собой дверь. — Отвали, Бога ради, — в ответ раздается смех, вызванный чужим выражением лица. — Ты меня любишь, признай, — Тэхен в своих нападках не сдается. — Отсюда пойдем пешком, — голос Чонгука врывается в их картину непозволительно гармонично. Чимин чувствует себя молчаливым наблюдателем. Следит. Молчит. Созерцает. Чонгук засовывает руки в карманы, с беспристрастным лицом двигаясь вперед. Юнги кряхтит, пытаясь отцепиться от Тэхена, как от клеща, который зарылся в его кожу с носом, а последний лишь смеется, бросая что-то в спину Чона, и тот лениво отзывается в его поддержку, чтобы побесить Мина. Шелест травы и листвы. Мимо глаз пролетает майский жук, прохладный ветер треплет челку, а заходящее солнце, периодически скрывающееся за облаками, касается полевых участков и деревьев лучами. Здесь все дышит жизнью. Глаза Чимина налиты кровью и оскорбительно мертвы. Находиться здесь — нарушение закона. Он не может даже предпринять попытку контролировать свое лицо. Не пытается напрячься, подать звук, и, что самое главное, никто не требует от него слов. Его тело плетется позади без внимания и его это устраивает — быть молчаливым. Солнце на закате становится холоднее, и по мере хода Чимин чувствует влажность легкого набегающего тумана. — Мама… — восторженный голос Тэхена, отлипающего, наконец, от Юнги. Он достает из кармана телефон, шагает куда-то вперед, чуть ли не переходя на бег, и Мин его окликает: — Эй, — идет следом. Они обходят Чонгука, сигарета в руках которого почти истлела. — Не побежишь? Чимин не сразу понимает, что обращаются к нему. — А должен? Шаг Чона останавливается ровно тогда, когда он достигает самой высокой точки тропинки холма. — Вы пиздецки разные, — ровно говорит, и Чимин не уточняет, понимая, что речь о Тэхене. Пак останавливается рядом, наконец, оглядывая окружающую его обстановку целиком. Перед ними — безлюдная поляна с озаренными теплым солнечным светом соснами, разлапистыми елями. Далеко, в тумане скрывается продолжение леса, а еще дальше можно разглядеть высокий холм, застеленный хвоей. Глаза находят убежавшего вперед Тэхена, фотографирующего виды. Он трогает руками старый деревянный забор, развалившийся местами, и что-то отвечает равнодушному Юнги, протягивая тому телефон. Рядом с ними дорога из светло-сиреневых цветов. Туман смешивается с лучами солнца, вдали, во многих километрах отсюда видны горы. Эхо смеха кажется природным явлением. Красиво. Именно это слово первым приходит на ум Чимину без усложнений. Иногда можно просто сказать «красиво», не подбирая больше слов, даже если перед тобой самое чудесное на этой планете «нечто». Чонгук с Чимином наблюдают за тем, как Тэхен тащит Юнги к маленькой елке, которая едва достает им до плеча, но уже имеет шишки, и укладывается на землю, видя окружающий мир через объектив камеры, а уже через пару минут в испуге кричит, стоит какому-то насекомому сесть ему на голову. Счастье — такое мягкое на вкус слово. — Это и есть реабилитация? — Чимин не смотрит на парня рядом с собой. Глаза расфокусированы, голос сырой, как асфальт после дождя. — Не особо действенная. На озеро ты смотрел иначе. — А я говорил, что ты бы жил в горах, а я у моря, — припоминает Пак, уходя от чужого комментария с намеком на то, что им близки разные вещи. В какой-то момент в сердце покалывает. Этому типу может быть обидно? Он же не просто так их всех сюда привел, а Чимин стоит, как бревно, как столб, как этот самый поломанный забор. — Мне нравится то, что я вижу, — и он не врет. Ему и впрямь нравится. — Только ты это не чувствуешь, — без осуждения или упрека бросает Чонгук, небрежно выкидывая сигарету на тропу. Брови Пака немного изгибаются. — Говоришь так, словно хотел бы этого, — ему не хочется слышать ответ на эти слова, поэтому спешит сменить тему: — Любишь закаты? Солнце Чимина слепит. — Люблю рассвет и рано вставать. Чонгук сегодня поразительно честен и открыт для разговоров. Или же он всегда такой, когда никто его не достает, — откуда Чимину это знать? Он не представляет из себя ничего ценного и про него никогда не скажут «ты же меня знаешь», «ты меня понимаешь», «я могу к тебе обратиться». Нет, не можете, не знаете. Странен сам факт пребывания Чимина здесь, потому что это противоестественно и неправильно. Почему Чонгук не испарился из его жизни, наконец? Почему они еще имеют возможность говорить друг с другом? Пак бы никогда не подумал, что это сможет вызвать в нем раздражение сейчас, стоя рядом с этим типом. Почему они вообще стоят вместе? Они неправильные. Почему Чон просто не может исчезнуть раз и навсегда со своим «западом», со своей квартирой, с Юнги и Тэхеном, с отметинами на шее и матом? Ошибка в работе механизма, неисправное явление. Он не может быть настоящим, но стоит рядом, пахнет сигаретами, и Чимину от этого хочется просто расплакаться. Пусть уйдет. Даже если это будет гибель — Пак не хочет этого знать. Пусть все, что с ним связано, сотрется не ластиком, а соскребется ножом вместе с бумагой, останется шершавой поверхностью. Чимину не нравится все, что Чонгук делает: как дышит, как ест, как делает плохое и хорошее, как умеет рисовать и бить, как закуривает и ведет машину, как скалится и огрызается. Чимину не нравится само его существование. Чонгук не человек в его стеклянных глазах. Он — явление. — Сбежал бы сюда? — Пак говорит. Спрашивает, интересуется и ненавидит себя за это. — В дом, имею ввиду. В эту деревню жить, например, вместо города. — И выживал бы на продаже капусты? — Чон скептически хмыкает. Чимин его сарказм решает не поддерживать. — Ты понял, о чем я. Чонгук выглядел так, словно здесь ему приятней и привычней — то ли жизнь в городе при тех условиях, что ему поставлены, невыносима, то ли ему в принципе приятнее здесь. Какое-то время Чон молчит, а после произносит: — Съебаться бы из города нахуй, — и есть в его словах неподъемная твердая искренность. Чимину нужно было лишь услышать это, чтобы понять, насколько парню душно, потому что от одного предложения плохо стало самому Паку. — Все бросить и уехать? — дополняет чужие слова уточнением. Грудь тревожно сжимается. — Заебатый план — так это свалить в горы, в лес, туда, где никого, кроме меня и собак не будет, — теперь Чонгуку хочется курить вновь, и он не отказывает себе в этом желании, когда достает пачку сигарет, вытряхивая из нее одну вместе с зажигалкой. — Я хочу уехать, — кивает Чон. — Быть одному. Чимин впервые за все время их диалога решает взглянуть на парня, узнать, с каким лицом он это произносит, узнать, что в нем творится при этих словах, если от них становится плохо самому Паку. Кто знает, может, это просто он находит в чужом крике отклик и на деле нет никакого надрыва в признании Чонгука, но… Нет. Он есть и рана там жуткая. Мерзкая, гниющая, не заживающая годами, а ее с каждым разом дезинфицируют спиртом в глупой надежде, что поможет. — Че ты вылупился на меня? — агрессия. Он защищается. От чего? Чимин пересекается с ним взглядом, смотрит холодными, вопреки погоде, глазами во мрак парня рядом, который почувствовал на себе взор и теперь пялится в ответ. В глазах его — обязанных быть большими и яркими, юношескими — патологический липкий страх, и это странное тревожное чувство переползает на Пака. Он с готовностью отвечает на зрительный контакт — до тошноты многочисленный между ними — и спрашивает с недоверием, будто это невозможно: — Тебе стало больно от моих слов? Чонгук выглядит так, словно Чимин ничего болезненней этого никогда не произносил. Скачет от одного глаза к другому, пытаясь понять, выцепить чужие эмоции, скрытые в этом хрупком теле, узнать, всерьез ли Пак это сейчас или, блять, придуривается. Но в ответ молчание. Никаких больше дополнений, никаких пояснений, а лишь взгляд, замерший в ожидании. Раздается издалека зовущий их голос Тэхена, который игнорируется. Чонгук приоткрывает рот, злясь на себя за то, что понимает, — его челюсть слегка потрясывает. И говорит. Говорит. — Я умею чувствовать, Чимин. Секунда на то, чтобы уловить замешательство на чужом лице, и еще одна, чтобы уйти.

***

У Чимина всегда были особые отношения с природой. С самого раннего детства он испытывал непреодолимую тягу к пейзажам, проявлению живого, словно ты застаешь мир до прибытия человека в него — его остатки — неизменные, грозные, прокладывающие себе путь даже на забетонированном асфальте. Он вполне мог бы провести за этим весь день — за молчаливым наблюдением за природой, сидя на одном и том же месте до поздней ночи. Без фотографий, без телефона, без книг, без еды и воды. Свидетель. Вот, кто он. Не главный и не второстепенный герой. Просто свидетель. — Идиот, это сахар. — Сахар к любому блюду сгодится. Чимин ощущает себя сидящим в театре. Тэхен с Юнги копошатся на кухне, готовя рамен в кастрюле и параллельно с этим отхлебывая пиво из большой пластиковой бутылки. Персонально Паку было куплено вино, которое стоит рядом с ним на столе, поглощаемое глоток за глотком. Ким шутливо бьет Мина в плечо, и тот бубнит, уходя с кухни, чтобы проведать Чонгука, который возится во дворе с костром, кажется. Свидетель. Определенно. — Чимин, — Тэхен не поворачивается к нему, продолжая помешивать лапшу с бульоном. По молчанию после этого ясно, о чем будет вестись речь. Предсказуемо. — Ты как себя чувствуешь? Чимина сейчас стошнит. Но он, честно, держится. Только лицо не контролирует, и взгляд остается по-прежнему опущенным, тяжелым, а сам он — молчаливым. Хочется застрелиться и не слышать таких вопросов больше никогда. Самые лучшие периоды жизни Пака были тогда, когда никто не интересовался его состоянием. Кто-то страдает от того, что ими не интересуются, а кто-то наоборот. К этому «наоборот» Чимин и относится. — Нормально, — выдавливает из себя Пак, а получает уточняющее: — Точно? — Да, — ложь. И за нее Чимину не стыдно. Никогда, на самом-то деле, не было. Что такое ложь? Чимин считает, что ее использование оправдано, пока действия не выходят за границы. Ложь Пака — нечто ценное, помогающее воспитывать терпение и создающее атмосферу для благоприятных взаимодействий с миром. Он лжет, когда говорит, что любит зеленый чай, ведь о нем подумал Тэхен, купив в кафетерии стаканчик. Он лжет, пока признает свою любовь к готовке, хотя за столько лет с плитой в обнимку его уже выворачивает от запаха средства против жира китайской фирмы. Он лжет, говоря, что ему нравится следить за чистотой в доме, но делает это лишь из-за плохой переносимости пыли. Он лжет, когда говорит, что в порядке, потому что не хочет никого напрягать еще сильнее, и себя в частности. Он лжет, говоря, что любит. Ложь — сопутствующее людям механическое действие, проявляющееся в мелочах. Его ложь помогает сохранить лицо в обществе и остаться таким, каким его привыкли видеть, ибо именно «таким» парня когда-то приняли. Боязнь, что, увидев Чимина настоящего, люди изменят свое отношение, и этот страх оправдан, потому что никто не обязан принимать его настоящим. Они увидят то, какой хмуростью обладает его опухшее с утра лицо. Увидят, как он кусает ногти, испытывая злость и обиду. Увидят, как он напивается, целуясь с первыми встречными в баре. Увидят, как он швыряет посуду, проигрывая своей ярости, и как уродливо рыдает. Увидят, как его пальцы тянутся к острым предметам, смотрят долго, испытывающе. Поймут, что его идеализированный образ, — просто хорошо продуманная ложь. С раннего возраста он выстраивал ложь вокруг себя, словно барьер, помогающий ему жить и адаптироваться, обзаводиться друзьями, приятелями, любовниками, парнями, рабочими контактами — всем. Только с каждым годом вес увеличивается, а отвращение к себе вызывает дискомфорт, и Пак осознает, что стал зависимым и скованным тем, чем пытался себя освободить. Чимин не хочет улыбаться, если у него нет настроения. Не хочет смеяться, даже если человек хорошо пошутил. Не хочет глупо хихикать, если шутка его задевает. Не хочет помогать с учебой знакомому студенту, даже если обещает. Не хочет реагировать на чужие слова. Не хочет слушать. Чимин ошибся в выборе стратегии, на которой строил свое поведение. Наверное, ему и правда стоило быть собой, и не было бы тогда ни разочарования в нем, ни удивления, потому что если бы рядом и находились люди, то принимающие его дерьмо, какое оно есть. Если они выбрали его с таким видом на жизнь и поведением, значит, их это вполне устраивает. — Ты сам как? — задает вопрос Пак без интереса. К сожалению, у Тэхена не было выбора. С самого начала их общения он верил в ложь, и к ней привязался. Его жаль. Он ни в чем не виноват. — Да терпимо, — ответ друга намного честнее. Парень добавляет нарезанные кусочки зеленого лука в суп. Чимин пилит его спину взглядом, и вдруг его вопрос врезается в нее нещадно: — Ты разочарован? Во мне. Температура в воздухе понижается, но не для Пака. Каверзный вопрос, и Чимину не нужно знать на него ответ, потому что все ясно по заминке. — Это нормально, — продолжает Пак, прекращая давить. — Твое состояние? — не совсем понимает Тэхен, и парень его поправляет: — Нет — разочарование. — Это не разочарование, — Ким качает головой, помешивая бульон. Вряд ли бы он выдержал диалог глаза в глаза. — Я чувствую обиду на тебя, — признается, и Чимин с готовностью его слова принимает. — За то, что я сделал? Прос… — За то, что ты ничего мне не рассказывал. Чимин замолкает. Подносит к губам бутылку, сухо выдав: — А. Ясно, — ему хочется добавить, что он и не собирался ничего рассказывать, но это будет чересчур жестоко, а потому недосказанность остается недосказанностью. Тем, что прокладывает тропинку к разрушению. Пак знает, как она выглядит и ощущается, — именно с нее начались проблемы у них с Юлем. — Рамен готов? — из глубин коридора раздается голос Юнги, проходящего на кухню. — Ага, — Тэхен кивает. — Достань пока глубокие тарелки. — Мы будем есть на улице? — Чимин наблюдает за их передвижениями, а после поднимается из-за стола, взяв в одну руку бутылку с вином. — Да, — подтверждает Юнги, ожидающий, когда Тэ нальет в две миски суп, после чего уходит с ними, а парень заполняет оставшиеся две. Чимин молча подходит к столешнице, выдвигая пару полок, чтобы найти столовые приборы. Металлических палочек четыре пары — идеально ровное попадание. Пак берет их вместе с ложками и шаркает к выходу на улицу. Прохладно. Полы скрипят. В доме темно, а свет горит лишь на кухне с целью экономии, да и отопления никакого, кроме как от печи, нет. Чимин толкает дверь, спускаясь по трескающимся ступеням и попадая во двор. Обходит его стороной, чтобы зайти за сам дом. Здесь так тихо. Будто время застывает. Пак шагает медленно, поэтому слышит, как за ним идет Тэхен, неся две оставшиеся плошки с раменом. Позади дома есть небольшой участок с деревьями, низким деревянным столом и качелями — ржавыми, со слезшей краской. От двух блюд с супом, стоящих на столе, идет пар. Небо давно черное, полное сверкающих звезд, природа вокруг спокойная, никакого раздражающего холодного ветра. Писк цикад. Древесина трещит, искры костра летят в стороны, а языки пламени поднимаются довольно высоко, поэтому Чонгук сидит на расстоянии вытянутой руки. В его руках обычная очищенная молодая ветка, на которую насажены помидоры и перец, справленные соусом и солью, а сам парень жарит их у костра, сидя на одном из расстеленных пледов. Готовые овощи складывает в кастрюлю, и из нее же достает свежие, не боясь обжечься. Юнги забирает у Тэхена супы и благодарит Чимина за приборы. Свидетель чужой жизни. Все заняты каким-то делом, помогают, в отличие от Пака. Его даже никто ни о чем не просит, так что любое его действие — его собственная инициатива. Чимин застыл, пока все вокруг носились. Потерял счет времени. Вот он кушает, улыбается на какую-то колкую шутку Юнги в сторону Чонгука, который тычет ему горячей палкой в бок, палочками подцепляет помидорину из кастрюли, зрачками следит за искрами огня — костер обложен камнями вокруг, и периодически Чон подкидывает в него дрова, щепки, палки. Вот Чимин помогает отнести Тэхену посуду и помыть ее, а Ким брызгает в него водой, смеясь. Они исследуют дом, руки друга тянутся к той самой гитаре, которую они приносят к костру вместе с новой литровой бутылкой пива, пока Пак потягивает свое красное сухое вино из горла. Нагрелось из-за костра. На низком столе валяется жареный арахис и раскрытая пачка купленного ассорти сыра на закуску. Тепло, но на Чимина все равно накинут жесткий шерстяной плед, хотя все остальные чувствуют себя прекрасно благодаря костру. Тэхен, сидящий рядом с ним, дергает на старой расстроенной гитаре струны. —…Что ты, черт возьми, творишь? — Юнги хмурит брови, не желая видеть, как кто-то мучает инструмент. Чимин не знает, который час. Телефон остался валяться где-то в доме. — Тихо, я учился когда-то, — Тэхен выставляет указательный палец, приказывая другу заткнуться. — Что тебя не устраивает, а? — держит гитару, пытаясь сыграть. Чонгук тем временем ломает короткие веточки, бросая в костер. Запивает свои действия алкоголем и усмехается, когда Ким резко дергает струны, заставляя Юнги скривиться от неприятного звука. — Убейте меня, — эта парочка сидит близко, поэтому Мин пытается помочь парню разобраться, но тот слишком грубо проводит по струнам, на что старший кривится, качая головой. Юнги старательно сдерживает желание вырвать инструмент из рук Тэхена, но не делает этого, ворча: — Джими Хендрикс только что сдох, ты понимаешь? — Мин делает замечание, но парень лишь недоуменно спрашивает: — Кто? — Ты трахаешь инструмент, прекрати, — на последнем слове раздается громкий звук, режущий уши. Кажется, на этом моменте Юнги лишается жизни. Чимин улыбается краем губ, подметив: — Ты правда чем-то не тем занимаешься. — Стебешься? — Тэхен тут же поворачивает голову в его сторону. — С хрена ли его поддерживаешь? Ты даже не играешь, — возмущается, крепко цепляясь пальцами за гитару, которую Мин пытается отобрать. Его поведение достаточно пьяное и забавное. Типичный Тэхен. — Когда-то я встречался с гитаристом. Он часто мне играл, поэтому все же я считаю, что ты делаешь что-то не так, — не отказывается от своих слов Чимин, поджав губы, мол, прости за прямоту. — Ага, и когда это было? До рождения первых мамонтов? — Ким задирает подбородок, и Пак лениво ему подыгрывает: — Ауч. Ты не так далеко от меня ушел, — бесшумно хмыкает, задирая голову, чтобы вино залилось в глотку. — Не так далеко? Ты дурной? — Тэхен эмоционально взмахивает рукой. — У нас пять лет разницы. — Тебе двадцать восемь? — невзначай уточняет Юнги, решив поддержать диалог. Не особо ему в кайф языком сейчас молоть, но без этого все их сборище погрузится в атмосферу мрачнее леса. Чонгук, обычно охотно пререкающийся с ним или с Тэхеном, тих. Либо в себе, либо без настроения, и не поймешь даже, что хуже. — До поры до времени, — отвечает Ким вместо друга. — У нас с ним дни рождения в конце августа, и мне будет двадцать четыре, а ему двадцать девять. Тишина длиной в три секунды прерывается неожиданным присвистыванием Чонгука, в диалог абсолютно не включенного. Он лишь пьет алкоголь из бутылки, веточкой перебирая жгущуюся древесину. Взгляд Чимина замирает на парне, который обязан чувствовать его на себе, но предпочитает игнорировать. Пак недолго пытается уследить изменения на огненно-оранжевом лице, в итоге вяло спрашивая: — К чему это было? Он обращается к Чонгуку. К тому, кто поднимает на него взгляд исподлобья, смотрит пристально, мутно, не моргая так же, как и сам Чимин. Бутылка блестит зелено-красными яркими пятнами, и Чон медленно касается ее горлышка губами, но пить не спешит. Ждет. Смотрит. Ничего не выражающие зрачки ловят этот момент изменений — брови Пака чуть сдвигаются в недоумении и больше не расслабляются, когда зрительный контакт приходится разорвать. Проиграть. Чонгук касается языком внешней стороны горлышка — не выраженно, но и не скрыто, ведет кончиком снизу вверх, обхватывая стекло губами, и лишь тогда поднимает бутылку, глотая спиртное. Веки Чимина непроизвольно дергаются. Какого гребаного… — К тому, что ты старый, как сама смерть, — Тэхен брезгливо помахивает рукой, в итоге зацепившись за Чонгука, который присвистнул. — Ему-то вон двадцать один исполнилось меньше месяца назад. Чимин боязливо глядит на то, как Чон, игнорируя слова Кима, убирает ото рта бутылку, проходясь языком по влажным губам, касаясь ранки, что ночью при свете огня кажется болезненно-кровавой, — немного надави — пойдет кровь. Чимин глядит, и чужие слова с задержкой складываются в его голове в единый пазл. — Сколько? — на лице Чимина удивление настолько тихое и слабое, но при всем этом отчетливо ясное. Тэхен на эту реакцию и рассчитывал, поэтому он громко смеется, похлопывая сидящего рядом Пака по плечу, мол, крепись, дружок. Тэхен внезапно дергает струны, вынуждая Юнги закатить глаза и ударить по рукам парня, но вместе с этим задевает и саму гитару, отчего слышно угрожающее чонгуково: — Если ты побаловаться решил, я тебе лом в жопу затолкаю и прокручу столько раз, сколько ты еще постучишь по моей гитаре. Ему двадцать один. В голове Чимина пропасть. Восемь лет разницы почти. Вообще-то, это много. Не критично, но вот ощущается крайне странно. Пак воспринимает Чонгука как мальчика в какой-то степени, и он не может отделаться от этого ощущения, которое не стирается никакой агрессией, работой, поведением и поступками. Этому типу всего лишь двадцать один. Чимин невольно вспоминает себя в этом возрасте. Мозгов так-то не особо много: университет, пары, какие-то тухлые и активные тусовки, секс, сессии, сплетни, проблемы, подработки — основная составляющая жизни. Но Чонгук в корне другой и другого поколения в том числе. Когда Чимин сдавал выпускные экзамены в школе, Чонгук в младших классах дрался за рюкзак. Когда Чимин впервые встретил Юля, жизнь Чонгука катилась вместе с ним. — За хороший вечер! — вдруг восклицает Тэхен, подняв с пледа бутылку, в которой уже почти ничего нет. — Ага, — бросает Юнги, чокнувшись. Чимин подносит к ним бутылку, и раздается звон стекла. — А ты слишком далеко, — отмахивается Ким от Чонгука, который лишь хмыкает. До конца вечера Чимин замолкает, прислушиваясь к чужим разговорам. Замечает, что Чон потихоньку вливается в диалог, периодически отвечая и подначивая. Как оказалось, требуется крайне мало времени, чтобы проследить одну тенденцию, — в случае перепалок Юнги и Тэхена, Чонгук встает на сторону последнего. Не открыто, но заметно, не упуская возможности Мина побесить. Чонгук соврал — ему не плевать на Кима. Там что угодно, кроме равнодушия. Линия губ выгибается нечеткой улыбкой от смехотворности. Так и проходит оставшееся время до момента, пока не остается никого, кроме Чимина и Тэхена, который вернулся к костру, чтобы забрать кастрюлю. — Не пойдешь в дом? — интересуется Ким устало. Ему тяжело держать глаза открытыми. Он держится рукой за ладонь Чимина, потрясывая ее, и тот в ответ поглаживает невесомо большим пальцем его кожу, кивая. — Посижу недолго. Иди ложись. Тэхен еще пару раз трясет чужую руку, а после отпускает, плетясь с заднего двора и оставляя Чимина сидеть одного на пледе, укутавшись во второй, чтобы не замерзнуть. Огонь уже давно не горит с той же мощностью, но Пак не дает ему погаснуть окончательно, подкидывая сухую траву и щепки, оставшиеся от бревен. Огонь продолжает жевать угольки, отфыркиваясь. Парень прикрывает глаза, прислушиваясь к тому, как ветер гоняет колющий нос аромат хвои со стороны леса. Это был хороший день. Очень даже неплохой. Но теперь Чимину хочется отдохнуть от него, хоть он и не делал ничего особо. Хочется отдохнуть от жизни. От людей и проблем, которые она с собой приносит, а таковых у Пака много. Он знает, сколько человеку требуется спать в сутки, чтобы сохранить свое здоровье, но частенько пренебрегает данным правилом. Каждый вечер на кухне Пака горит теплый свет, возле конвертов кружка с остывающим кофе. Не так давно Чимин перебирал письма, больше внимания уделяя счетам. Нужно уже внести оплату за этот месяц. Нужны деньги. Ах, да, еще они нужны и на ремонт после того, что он устроил в доме, не помня даже, что конкретно повредил. Блондин открывает веки. Перед ним костер. Характерный треск. Деревяшки горят изнутри красным цветом. Ветер дует — и яркость усиливается. Кровавый оттенок. — В дом идти не собираешься? Чимин вздрагивает от внезапного голоса. Когда-нибудь он прекратит так нервно реагировать на звуки. Поворачивает голову, устремив взгляд на Чонгука. Парень расслабленным шагом приближается, а на лице читается обратное напряжение. Бесшумный. Или это просто Чимин слишком погрузился в себя? — Не хочу, — отвечает, вернув голову в былое положение. Зачем он сюда пришел? — Заметно, — Чонгук останавливается, приседая на самый край пледа, хоть он мог сесть на него целиком, сожрав личное пространство Чимина. Видимо, настолько близко сидеть с ним отвратно — Паку хочется даже усмехнуться от этой мысли, но улыбка на лицо не натягивается, будто замком запертая. Чон же сгибает ноги в коленях, опирается на них локтями и вынимает из кармана упаковку сигарет. — Ты можешь покурить и на крыльце, — делает замечание Чимин. Ему интересно, зачем парень здесь, но и напрямую спросить гордость не позволит. — А ты взять бревно и подпалить дом. Что ж. Недоверие оправдано. Пак себе тоже доверять не спешил бы. На этом диалог можно закончить, но вдруг Чимин слышит кое-что абсолютно этому типу несвойственное. — Все в норме? Звучит… Эм. Тоже странно. Почему-то Паку хочется посмотреть, с каким лицом парень задает этот вопрос, но с другой стороны страшнее всего для него сейчас увидеть его. Пока он вне поля прямого зрения, все относительно хорошо. — Прямо сейчас — вполне, — Чимин решает не язвить. — Тебе идет болезненность, — заявляет Чонгук, и Пак не может понять, оскорбили ли его сейчас или это своего рода комплимент? Звучит, как и то, и другое. Либо же романтизация в чистом виде, так что Чимин фыркает: — Ужасно звучит. — Знаю, — долгая затяжка. — Это значит, что я не вижу тебя иным, — Чонгук сегодня до отвращения честен в тех вещах, о которых Чимин предпочел бы никогда не знать. Зачем он все это говорит? Что ему нужно? Сел бы молча и следил за тем, чтобы трясущиеся руки не потянулись к горящим поленам, а пьяная голова не решила поджечь всех в доме заживо. Зачем он говорит с Чимином? Зачем он вообще его сюда привез? Зачем? Зачем. Зачемзачемзачемзачем… — А я вижу. Зачем ты продолжаешь с ним говорить, Чимин? — Тебе болезненность совершенно не идет, — продолжает Пак, нахурившись от своих слов так же, как и сам Чонгук. — Она не к твоим глазам, — тише добавляет. Он спишет все на бутылку вина, усталость и нестабильность, чтобы не утопиться в отвращении к себе. — Чего? — Чон, очевидно, не понимает, о чем речь. Пепел от сигареты летит на траву. — У тебя слишком хорошие глаза для чего-то подобного, — Чимин не утруждает себя объяснениями. — Поэтому да — болезненность тебе не идет, — и, пока Чонгук не решил что-то ответить, добавляет: — Я думал о тебе. Чимин ненавидит себя за ложь, но и за честность тоже. — Звучит уже отвратно, — в голосе отвращения нет. А жаль — Паку было бы легче, услышь он его, но лишь давится ответным спокойствием с примесью холода и табака. — То, что я думал о тебе? Было бы странно не думать о таком человеке в моей жизни, — не без негативного намека говорит Чимин, на что получает достаточно серьезный ответ, судя по тону: — Займи свои мысли человеком поприятнее меня. Тишина. И глухой смех, глаза, глядящие в никуда. — Всю жизнь мои мысли заняты только неприятными людьми, — Пак выщелкивает неправдоподобную улыбку. Чонгуку не нужны усердия, чтобы чужую нервозность считать от одного до десяти. Он не выказывает ни жалости, ни злости, ни равнодушия. Отвечает в своем стиле: — Это фетиш? — Типа того. Чонгук усмехается гораздо искреннее собеседника, который сжимает руками пустую бутылку из-под вина, подушечкой большого пальца водя по горлышку. Чон не знает, зачем это видит. Он спишет все на алкоголь — определенно. — В университете ты был бы типичным раздолбаем, который никогда не встает к первой паре и из-за которого писаются пятьдесят процентов потока, — тихо проговаривает Чимин, погрузившись в мысли. — А еще вывеска сверху «не подходи — я бешеный», но к тебе все равно бы подходили, пока ты с сигаретой гладил бы кота. Неплохая жизнь. Счастливая. Явно не скучная. — Говоришь обо мне, но дерьмово тебе, — Чонгук смотрит на профиль парня, который никак не хочет посмотреть на него в ответ, но даже так видно, что морально он не здесь. Лишь физическая оболочка не позволяет ему испариться. — А тебе — нет? — Я не думаю о «если», «может», «разве», «бы», «будто». Прикольный такой набор «другой жизни», — показывает кавычки в воздухе. — Это лучше оставить на параллельную Вселенную, потому что в этой линия у меня другая, — Чонгук не любит разговоры о том, что гипотетически могло бы быть, потому что этого нет, и все. Нет. Ему никогда не быть обычным школьником, трясущимся за вывешенные списки с оценками и от красивой одноклассницы, и не быть безбашенным студентом, пьяным переплывающим реку в ночи. — Это грустно. И скучно. Ты вынужден жить по сценариям, — Чимин погружен в мысли. — Если тебе дали роль преступника, то ты будешь ее отыгрывать. Дали роль матери-одиночки — ты будешь ее играть до самого конца. И ты до самого конца будешь полицейским, который вскоре стал детективом, а потом занялся гольфом. Чонгук не понимает, что конкретно парень хочет сказать этими словами, и причем тут полицейский с гольфом. Так что, будучи не самым трезвым сегодня, отвечает то, что первым в голову приходит: — Ты можешь встретить мужика и не быть матерью-одиночкой. Сбежать от преступности и… — И ты по-прежнему останешься преступником, — перебивает его Чимин, не меняясь в голосе. — А? — Если на тебя когда-то была наложена роль, ты никогда от нее не избавишься и не сотрешь ее. Ты уже потратил на нее свое время. Тебе никогда не перестать быть преступником, матерью или полицейским, даже если сейчас ты ими уже не являешься, — более подробно доносит свою мысль Пак. — Не понимаешь? — и, наконец, поворачивается в сторону Чонгука, заглянув ему в глаза своими гнетущими и томными. — Тебе никогда не перестать быть убийцей, даже если ты станешь священником. К сожалению, быть убийцей — твой основной сценарий, — Чон смотрит на него, не моргая. — Это грустно и скучно, — Пак улыбается стеклянными губами. — Не существует того количества чувства вины, чтобы искупить какое бы то ни было прошлое, поэтому лучше оставить ее тому, кто тебе ее внушает. Чимин не получает реакцию. Ни словесную, ни физическую, поэтому делает вывод, что все же чем-то парня задел, хоть такую цель и не преследовал. Не знает, зачем и об этом говорит вслух: — Прости, если задел, но мне не стыдно. Может быть, где-то внутри и да. Я запутался, — вновь кротко улыбается. — Не знаю, был ли у меня в голове порядок хоть когда-то, — стреляет взглядом в Чонгука, ощутив его хмурый зрительный укол, и обнаруживает, что Чон действительно сощуренно смотрит на Чимина, затягивая никотин в горло. Пак моргает, раздумывая над тем, что может передать в качестве объяснения, и принимает решение остаться честным. Честным хоть с кем-то среди всего его окружения. — Я к тому, что… — говорит медленно, потому что анализирует свои мысли очень долго. Ему слишком тяжело доносить информацию кому-то, но он пытается, хоть это абсолютно не тот человек, с которым пытаться стоит в принципе. — Говоря о своем положении в общем, я всегда чувствовал давление. Знакомые мне говорили, что нужно жить по правилам. А если нет? Если я забью на успех, вычеркну строку о престижности и сделаю так, как хочу? — хмурит брови, вновь уловив знакомое покалывание в ребрах. — Что мешает? — после долгой заминки спрашивает Чонгук. — Я ничего не хочу, — спокойно и тихо отвечает Чимин. Эти слова, постоянно скрытые глубоко внутри, впервые выходят наружу с такой легкостью. — Человек не может жить просто так, без смысла. Ребенок растет для того, чтобы пойти в школу, подросток учится для дальнейшего поступления куда-то, а студент сдает сессии, дабы выпуститься и найти хорошую работу. Человек, как и любое животное, по сути, проходит весь этот долгий путь лишь ради одной цели — оставить потомство. А потом ты просто умираешь. Только общество изменилось. Теперь смысл жизни в основном в достижении мечты, в эмоциях, в путешествиях, в науке, в деньгах — каждому свое, на любой цвет, — качает головой. — А я… Я не планирую будущую жизнь, я вообще ее представить не могу, — парень заметно нервничает, сжимая ладони в кулаки. Опускает взгляд, снова поднимает. Смотрит куда угодно, только не на Чонгука. — Лично ты пытаешься выжить. Ради чего-то. Может, просто умирать не хочется. А я даже не пытаюсь. Мне говорили громкие фразы, называли лентяем, — губы начинают подрагивать. — Это как вода. Я имею в виду выбор. Меня посадили в комнату с водой, которая лишь пребывает, и я просто стою и наблюдаю, как она достигает шеи. Чимин на время замолкает, без остановки скользя языком по губам. Смотрит на трескающиеся угли, медленно поднося к ним руку. Чувствует тепло, исходящее от потухающего костра. Блондин устал говорить, но у него внутри столько невысказанных слов, что он не может перестать. — Все самое веселое, что могло бы быть в моей жизни, прошло. Без веселья. У тебя детство с молодостью явно прошли дерьмово, но и я позитивным опытом не похвастаюсь. Я не помню ничего хорошего из периода от десяти до двадцати. Я много чего делал, но мало что сохранилось во мне яркими впечатлениями, хоть и происходило тогда много. Есть, конечно, незначительные детали из жизни, которые заставляют меня улыбаться, но их на пальцах можно пересчитать, — уголки губ кривятся в ухмылке, но они так же быстро опускаются. — Я не вижу смысла во что-то вкладываться. В этом нет необходимости. Чонгук отворачивается от парня впервые за это время, чтобы достать из кармана пачку сигарет и вновь поджечь одну об один из угольков костра. — Мне скоро двадцать девять, и это кошмар. Это пустота и серость, бесконечные подъемы рано утром, горы побитой посуды из-за гребаного срыва. Я очень плохо засыпаю, но даже если и сплю долго, все равно не чувствую себя полным энергии. Я обычный среднестатистический человек, никогда не выделялся: во всем средний или ниже. Ты знаешь, что я чувствую, когда просыпаюсь утром? — парень кое-как поворачивает голову в сторону Чонгука, проследив за тем, как он выпускает густой дым. — Ничего, — шепотом. — Ни страсти, ни искры, ни веры, ни тепла. Абсолютно ничего. Погружение в тишину, которой так остерегался Пак. Становится неловко. Чимину хочется убежать, скрыться и просто забыть об этом разговоре. Зря так много наплел. После того, как выдает что-то личное, ощущение отвратное, но хуже то, что это даже не половина из того, что он чувствует и что терзает его день за днем. Не сорок процентов. Даже не тридцать. Двадцать — вполне себе. Если бы все ограничивалось паталогической апатией, все было бы чуть менее мучительно. — Что-то скажешь? Или благотворительный вечер закончился? — замыленный взор Чимина устремлен вперед. — Окей, — Чонгук не дает молчанию даже на секунду повиснуть над ними вновь, и эта секунда точно бы свела Пака с ума. — Это твоя башка. Не моя. Все исходит от мышления. У меня есть подобные мысли, и они уходят в: «Надо просто сдохнуть и дело с концом», — он затягивается, поворчав с сигаретой в зубах, и вынимает ее, выдохнув облако никотина перед собой. — Но разве эти размышления не толкают на мысль, что нужно бросаться во все тяжкие? — Пак смотрит на парня, который задумчиво пялится перед собой, явно терпит активную работу мозга, пока перерабатывает информацию. — Я в любом случае подохну рано или поздно. Я достаточно в дерьме извалялся, чтобы после этого просто взять так легко и сброситься. Нет уж. — Это гордость, — слабая, но искренняя усмешка. — Типа. Я еще хочу выжить. Пережить все, что есть и что еще случится, попытаться выбраться, даже если мне придется лишиться конечностей. Во мне достаточно ненависти, чтобы разодрать все, что мне мешает. Я не позволю себе сдохнуть легко — особенно от своей же руки, — затягивается, переводя косой взгляд на Чимина. — Живи, даже если придется делать это некрасиво. — Не скажу, что соблюдаю все эстетические нормы, — Пак посмеивается, и Чон фыркает: — Мои ты точно портишь одним своим видом, — поднимает с травы предыдущий бычок, кидая его на горящие угольки, и произносит то, отчего улыбка на лице Чимина теряется: — Попробуй портить мне настроение и дальше — глянем, насколько у меня хватит терпения, а у тебя рвения. — Чтобы ты в итоге сорвался и прикончил меня? — Не исключено, — Чонгук косится в сторону парня, встречаясь с ним взглядом. — Какая тебе разница — и без того жаждой жить не горишь. Чон видит хмурость на чужом лице — задумчивую, хитросплетенную, выливающуюся в одно предложение: — Ты делаешь то, что мне трудно забыть. — Надеюсь, это плохо, — усмехается криво Чон, покачав головой. Отводит взгляд, выбрасывая недокуренную сигарету прямо в костер. — Я спать, — поднимается медленно на ноги, сунув руки в карманы кофты. Не так уж ему и важно, сгорят ли они сегодня ночью вчетвером в этом доме. Чонгук не оборачивается на Чимина, когда делает первый шаг от него, но останавливается тогда, когда слышит: — Спасибо. Чон хочет сделать вид, будто ему послышалось. И не делает. Поворачивает голову к плечу, глядя куда-то вниз. — За что конкретно? К сожалению, за многое. Спасибо за то, что пришел к Чимину домой. Спасибо за то, что привез его сюда. Спасибо за капли. Спасибо за одеяло и тапочки. Спасибо за еду. Спасибо за поездку. Спасибо за возможность поговорить с Тэхеном. Спасибо за молчание и спасибо за разговоры. Спасибо за агрессию. Спасибо за провокацию. Чимин недолго глядит ему в спину. — За то, что сегодня мне было хорошо. За то, что сегодня почувствовал, словно я еще живой.