«Океан»

У голода есть лицо.

В салоне старой прокуренной машины играет «Trouble» от Cage The Elephant, потому что Тэхен категорически запретил ставить рок, хип-хоп или депрессуху в целом. Спорить с парнем, способным проехаться колесами по чужим нервам не хуже машины, никто долго не стал. Возникал Юнги. Чонгук же, по-видимому, никогда не упускающий случай, чтобы на Мина наехать, со снайперским попаданием встал на сторону Тэхена, заверив, что у того есть вкус. «Он чувствует». Если смотреть издалека, Чимина эта троица даже забавляет. Парень сидит на заднем сиденье, прячет оголенные и разбитые участки тела под большим худи, скрывается, пальцами натягивая холодные рукава, да пялится в окно преимущественную часть времени, пока дома не приходят природе на смену. Открытые передние окна гоняют по всему салону прохладный сырой воздух после недавно прошедшего дождя. Тэхен опирается ладонями на подголовники передних сидений, о чем-то незначительном беседуя с парнями, а Чимин периодически поглядывает на них. Ему хочется сказать, что дышать стало легче, но, к сожалению, ни один прохладный воздух не убирает этой тяжести в его легких. Пак подносит руку к лицу, пальцами касаясь нижней губы, оттягивает ее, прищипывает, отвлекаясь на свои ощущения. Легкие болят. Будто в них вода. Будто она заливается в нос вместо ветра, и Чимин делает намеренный глубокий вдох, пытаясь отвлечься от этого ощущения. Покалывание в груди не покидает его, и с каждой пройденной минутой все тяжелее, потому что они все ближе и ближе к городу. Пак все ближе и ближе к своей гибели. — Вы сейчас на работу? — интересуется Тэхен, когда они заезжают на территорию «запада». Теснота и сжатость улиц вынуждают машину замедлиться. По разбитому асфальту, который пробивает растительность, ползут тени людей. Не то призраки, не то живые существа. — Мне нужно в город, я вас развезу, — отвечает Чонгук перед тем, как останавливается посреди жилой улицы. Он выходит из машины, чтобы Юнги вылез через него. Тэхен остается сидеть меж двух сидений, пока Мин кивает им с Чимином. — Бывайте. Не дружелюбно, но и не холодно. Чимин с Тэхеном отвечают точно так же. Первый лишь косится на затылок вылезающего парня, а второй просто молчит. И, в отличие от друга, укол холода в нем чувствуется сильнее. Ким запоминает аромат Юнги, мелькнувшего в паре сантиметров от него, так, словно он впервые его чувствует. Каждый раз один и тот же запах, который никак не может приесться. Песня в салоне сменяется на «Cold Cold Cold», и Тэхен иронично усмехается, устремив взгляд в прокуренный потолок машины, а Чонгук садится обратно, захлопывая дверь. Кидает косой взгляд на парня. — Че ржешь? Ким обращает свое внимание на него, не прекратив растягивать губы с приторной нежностью. — Юнги не перестает меня поражать, — больше ничего не добавляя, парень отодвигается, прижимаясь спиной к сиденью. Чонгук начинает выезжать из переулка. — О, он еще на многое способен. — Честно? — Тэхен резко выкидывает свою улыбку в окно, будто окурок сигареты. — Я даже не хочу знать, — Чонгук в ответ на это хмыкает, но от комментариев воздерживается. Настрой у Кима так себе, и, видимо, из-за Юнги. — Чимин, мне тебя завтра ждать на работе? — обращается к другу, взглянув на него. Тот продолжает смотреть в окно, дергая на пальцах заусенцы. Вопрос приходится повторить. — Чимин, — Тэхен щелкает пальцами у его лица, и лишь тогда парень вылезает из себя. Он чуть поворачивает голову к Киму, устанавливая с ним зрительный контакт. Вид у Пака так себе. При взгляде на него пропадает любое желание как-то его допытывать касательно работы. Хватает того, что он сидит в большом худи, к которому липнет каждая пылинка, со следами удушья по всей шее и кровавым глазом, словно его белок продырявило. Тэхен соврет, если скажет, что сам Чимин теперь не распугает всех клиентов. — Прости, я тебя не расслышал, повтори свой вопрос, — просит Пак спокойно и тихо. Друг старается не выдавать эмоций на лице, начав более аккуратно: — Касаемо работы… — Я приду. За баром будешь весь день ты, а я займусь всем остальным, чтобы не показываться на глаза клиентам, — отвечает Чимин так, словно он эти слова репетировал перед сном. Он слишком хорошо осознает свое положение, но Тэхену нечего на это ответить. Будто между ними что-то надолго потеряно, а обретено нечто странное, новое, темное. Больше никто из них разговор не заводит. Чонгук молча ведет машину, ничего не говоря, как и Ким, обычно становящийся инициатором всех диалогов. Побег из реальности на один день, и вот они вынуждены вновь вернуться туда, откуда вырывали себя плоскогубцами. Этот блеклый город душит сильнее веревки. Машина паркуется рядом с домом Тэхена в ухоженном тихом квартале, особенно утром, и перед тем как выйти из машины, парень улыбается, благодаря Чона искренне: — Спасибо, что пригласил, Чонгук. — Ага, — кидает парень в ответ, через зеркало глядя на то, как Ким легким движением гладит плечо Чимина, сказав: — До завтра, — и выходит на сырую улицу с редкими прохожими. Пак какое-то время глядит ему вслед, пока машина не двигается с места. Чимин молчит, но в окно больше не смотрит. Его взгляд упирается в руки Чонгука, выкручивающие руль, иногда цепляет профиль парня, когда он проверяет наличие машин на поворотах, и подает голос. Первый раз за все время поездки становится первым, кто заводит диалог, потому что в машине не оказывается никого постороннего. Только они вдвоем. Только то, что между ними. — Ты с одного раза запомнил, куда ехать? — У меня хорошая память на местность. Да и в целом, — отвечает Чонгук, через пару секунд усмехнувшись раскрепощенно и нагловато. — Думаешь, я тебя заведу в лес и ебну? Брови Чимина с немым сарказмом взлетают вверх, и Чон это видит в зеркале, отчего его оскал растет, а из горла вырывается гортанный короткий смех. — Думаю, мне плевать. — Я думаю точно так же. Если бы Чонгук хотел, тело Чимина, изуродованное личинками, валялось бы где-то среди сухой листвы, останься от него вообще хоть что-то, потому как у него было сто возможностей лишить Пака жизни. Если бы Чон перерезал ему вены в квартире, то никто бы никогда не узнал, что на самом деле произошло с Пак Чимином, — Тэхен и Юль стали бы самыми яркими свидетелями самоубийства. Наверняка, над Чонгуком был бы недолгий суд, в ходе которого никто не нашел бы доказательств, если бы Чон не оставил никаких отпечатков. Психически больной человек с подтверждения Юля и Тэхена оказался один дома во время срыва, ему пришел на помощь Чонгук, который застал парня со вскрытыми венами. Чимин смотрит на парня за рулем и думает лишь об этом. Этот тип не дурак. Совершенно. Столько возможностей Пака убить и ни одной реализации. То, что Чонгук сделал, — оказал помощь, а это выводит из себя сильнее всего. Какого черта? Что с этим конченным не так? Взыграла совесть? Моральные принципы? Решил пожалеть бедного парня? — Прекрати пялиться, — Чонгук от столь пристального неприкрытого надзора устает. Или, наоборот, хочет узнать его причину. — Это приказ? Ты мне запрещаешь смотреть на себя? — Чимин неожиданно резок. Чонгук — единственный человек, с которым он изредка выбирает выражения, становясь чересчур едким. Его хочется задевать. Пак никогда не был осознанным провокатором или манипулятором, но прямо сейчас он действует грубо. Есть ли у Чимина в его нынешнем состоянии желания? Да, есть одно в запасе. Узнать границу терпения этого мальчишки по отношению к себе. — А тебя так и тянет, да? — не остается Чонгук без ответа. — Что, красивый? — Да, красивый. Нужны еще причины? — Чимину надо прекращать. Прямо сейчас. На мгновение в голове всплывает их вчерашний диалог в ванной и то, в каком формате он происходил. С этим явно было что-то не так. В этом была и есть очевидная проблема, которую Пак намеренно воссоздает повторно, чтобы потом стараться в нее не соваться. — Какой это по счету фетиш у тебя? — вопрос на вопрос. — На страдания, на смерть, на удушение, теперь на избитых растатуированных молодых мальчиков, желающих тебя убить? — Чонгук открыто издевается. В зеркало не смотрит, следя исключительно за дорогой. Чимин же открыто пялится на него. — Ты не хочешь меня убивать, — заявляет уверенно. — Это все, что в моих словах тебя напрягло? Пака бесит в их диалоге то, что Чонгук подыгрывает. Сначала хотелось посидеть на нервах, прощупать чужое терпение, надавить на него, но Чон до омерзения хорошо принимает чужую игру, отвечая едкостью на едкость. Чимин упрямый. Уступчивый, когда нужно, твердый, терпеливый, но порой его наглое упрямство выходит наружу, не позволяя проигрывать. — Ты за гранью совершеннолетия. Это позволяет мне рассматривать тебя как полноценного мужчину. Ты трахаешься, пьешь, работаешь и убиваешь, какие могут быть претензии к «фетишу на мальчиков»? — специально не опровергает чужие слова, подсознательно надеясь, что Чонгук за них зацепится, и ставка полностью себя оправдывает. — А ты его признаешь, я правильно услышал? — Нравится называть себя мальчиком? — игнорирует чужой вопрос Чимин, опираясь виском на костяшки руки. Ему хочется видеть, с каким лицом Чонгук ему отвечает, но тот, как назло, не поворачивается к нему даже на секунду, будто разговор его не интересует вовсе. — Потому что я почти на десять лет тебя старше? Это какая-то доминантная сторона? Ты точно хочешь поговорить о моих фетишах? — напирает. Чонгук его бесит. Диалог со ставкой на то, кто первый поднимет белый флаг. Чон через пару секунд своего гремучего молчания усмехается. Не столько самому контексту вопросов, сколько их напору. У Чимина настроение побеситься? Думает, этим выведет Чонгука из себя? Но ему не пятнадцать, и он давно за гранью своего разностороннего опыта, поэтому Пак явно не того собрался провоцировать. — Ты так ко мне цепляешься, что это либо ненависть, либо бешеная жажда внимания. Если тебя нормально в отношениях не трахали, то мог бы прямо так и сказать. Чимин криво усмехается. И с треском сдается. Сдается первым. Блять. Лицо Пака секунда за секундой становится все мрачнее, он отворачивается к окну, бесстрастным взглядом окидывая город с блеклыми монохромными вывесками. Кусает ногти. Это было едко. Это было саркастично. Это было… Уголки губ дергаются в неверии. Это был флирт. И от ударившего в голову понимания настроение Пака делает кульбит. Чимин это осознал, а Чонгук это сам осознает вообще? Он идет на это намеренно? Или просто хочет Чимина подразнить? Как бы то ни было, лишь думая об этом, к глотке подкатывает комок, который застревает в нем надолго, и чтобы разбавить тишину после столь неясного диалога, Пак произносит тише обычного: — Это твоя машина? Ты чаще и свободнее ею пользуешься, так что было бы слишком нагло, принадлежи она Юнги, — смена темы до смешного абсурдна. Никому из них только не смешно. — Ja. Чимин это интерпретирует как «да», поэтому не боится задать наглый вопрос: — Откуда деньги? — Это допрос? — Чонгук кидает на парня беглый взгляд через зеркало. Пак обещает себе быть лояльным и перестать превращать их диалоги в борьбу, но уста вещают так, будто на них заранее выцарапаны все дальнейшие реплики. — Это интерес, — тон становится грубее на децибел, и Чимин прикусывает собственный язык. Чонгук либо делает вид, будто не заметил, либо не заметил этого в принципе, в чем Пак сомневается. — Ко мне? Любопытно, — расплывчато тянет парень. Ни намека на честную реакцию. Чимин понятия не имеет, как этого человека читать. Он не умеет и учиться этому не собирается. Салон прожжен дымом, воздухом, в котором по крупицам тянется подступающая желторотая осень, пылью, фантиками на дне, пустой бутылкой из-под воды, катающейся туда-сюда по ногам. В ней то ли болото, то ли скопление мрачных воспоминаний. Город за окном, каждый старый дом, кривая вывеска, прохожий с дурацкой черной шляпой обращен в ретроспективу. Желудок вызывает тошноту. «Cigarette Daydream». Кажется, так называется следующая, записанная на диск, песня. — Ты соврал мне, — запредельно тихо говорит Чимин, утыкаясь виском в окно. Отчий дом все ближе и ближе. — Тебе дорог Тэхен. И ты успел к нему привязаться. Отчего-то именно эта мысль долгое время крутилась в голове. Ответ Чонгука неважен — все и так прозрачней родниковой воды. Пака это немного удивляет, потому что за четыре года знакомства даже он не может заявить, что испытывает к Тэхену привязанность, если не считать работу. Что есть привязанность? Как давно Чимин перестал ее вырабатывать? Если вспомнить школьные и студенческие времена, то сознание обрисует их общими чертами — никак не людьми. Все смыты, размазаны чернилами по белой бумаге, запутаны сажей. Никто не приходит в голову. Ни знакомые, ни друзья, ни партнеры. Единственное четкое лицо он видит перед собой — лицо матери. С нежной улыбкой, красной помадой и уставшим взглядом. И отпустить его не может. Это ли не привязанность? — Будешь ездить по ушам — оплачивай мне бензин, — откликается Чонгук, паркуя машину у забора дома Чимина, не доезжая до входа. Пак устало закрывает глаза, набираясь сил. Не хочет. Чонгук, не вытаскивая ключи из машины, выходит из нее, хлопнув дверью, и лишь тогда Чимин разлепляет веки, глядя на то, как из заднего кармана парень достает пачку сигарет. Не хочет. Но дрожащие руки с тревогой на кончиках пальцев дергают ручку, вынуждая себя выбраться наружу через водительское сиденье. Чимин медленно шагает к капоту машины с заклеенной разбитой фарой. Чон сидит на нем, чиркая несколько раз колесиком зажигалки у кровавых вишневых губ. И не смотрит на Чимина. Не смотрит на него. А Пак непрерывно смотрит ему в профиль, крича о том, чтобы на него обратили хоть малое внимание. Ему кажется, что он кричит. Разве по нему не видно? Так какого хера Чонгук притворяется намертво слепым? — Спасибо, что подвез, — выдавливает из себя Чимин, умоляя Юля не быть дома. Не уезжай. — Угу, — небрежно мычит Чонгук через сжатые вокруг сигареты губы. Непривычно молчалив. Ни грубости, ни колкости, ни язвительности. Ничего. И Чимина это пугает. Когда они еще встретятся? Встретятся ли вообще и надо ли? Зачем искать с таким человеком встречи? Скажи, блять, хоть что-то. Пак нервно отводит взгляд, трет мокрые от ледяной стужи внутри тела ладони о джинсы и кивает несколько раз самому себе, шагая в сторону двери. Каждый шаг отдается пульсацией в голове. Больно. Страшно. Тревожно. Вакуум внутри должен лопнуть, как пузырь, и, только подумав о том, как надувшийся шар лопнет, Чимин видит лишь взрыв. Из глаз, рта, носа, ушей выливается кровь. Но шарик не лопается, копя в себе кровавые сгустки. Пак ощущает себя так. Не уезжай. Пальцы, преодолевая тремор, надавливают на цифры, набирая нужный код. Чонгук его знает. Явно знает. Его пальцы, непоколебимые, держат сигарету, будто бы одному Чимину сейчас тревожно до рвоты. Посмотри на меня. Чонгук выпускает дым, заглатывая его резко носом, и через пару секунд выдыхает его вниз. Чимин косится на него, не решаясь нажать последнюю цифру. Девятка виснет над замком. Черты лица Чона мягкие и острые одновременно, брови хмурые. Он выглядит сплошь и рядом грязно из-за всех резных разводов, отпечатанных на теле. Запекшаяся кровь, синяки, гематомы, размазанные татуировки, пропитанная дегтем и окисью углерода одежда. Какое право ты имеешь так меня игнорировать после «всего»? Девятка поддается нажатию. Щелчок. Дверь открывается. Чимин тянет ее на себя, создавая щель, и никуда не идет, пялясь на свою забинтованную ладонь, сдавливающую ручку. Жесткое напоминание о ночи у озера, о крови, холоде, сырости и грязи, забивающейся под рану с песком и лишайником. Ублюдок. Чимин открывает дверь, кидая последний взгляд на Чонгука, и врезается в его глаза, как в скалу врезаются волны, стачивая их год за годом. Чон глядит молчаливо в ответ с расстояния в пять метров, колется и жжется, губами беззвучно выдыхая: «Что?» Пак не верит в его незнание. Если бы им дали в руки колоду карт и предложили сыграть в «верю, не верю», Чимин бы просматривал каждую выброшенную им бумажку, каждую масть, каждую цифру. Он бы ни за что не поверил ему в этой игре. Ни одному слову и взгляду. Он бы врал в ответ. «Ничего», — едва шевелит губами Чимин, исчезая за забором. И его ноги подкашиваются от одного лишь взгляда на дом, к которому он бредет. В глотке запечатывается чужой запах сигарет. Пак преодолевает порог, медленно вводит код, ежась от писка открывающейся входной двери. Дом освещает только утренний свет. На ковре в гостиной невымытое пятно от вина, светло-голубые шторы валяются на полу — разорванные, смятые. Осколки, отпечатанные в мутных воспоминаниях Чимина, исчезли. Пак тихо проходит вперед в обуви, чтобы не поранить ноги, заглядывает на кухню. Чисто. Со стороны лестницы раздаются шаги, и парень резко поворачивает голову в ее сторону, смиряясь насильно с тем, что ему предстоит пережить. Юль спускается вниз с большим мусорным пакетом — остатки пережитого нервного срыва — и бросает, когда проходит мимо Чимина: — Жди меня на кухне. Сидеть. Голос. Лапу. Чимин прикусывает щеку изнутри в безобразно вскипающей ярости. Слава Богу, под руками нет ничего, что можно взять в руки и кинуть, кроме обуви. Юль только ранним утром вернулся домой, в котором отсутствовал больше суток. И что его ждало, уставшего, заебанного тренировками? Разнесенная жилплощадь. Честно? У него не было ни малейшего желания что-то с этим делать. Лишь добить окончательно и дом, и себя заодно. Все опять по новой, все повторяется, и он откровенно от этого устал, но прекратить не может. Чимин думает, ему не тяжело? Пять лет Квону приходится справляться с чужой головой и когда-то ему казалось, это стоит того, ведь положительных моментов было гораздо больше. Это же человек, которого он любит. Которым он дорожит. С которым они смеялись и шутили, говорили по душам до утра, встречали рассвет, развивали бизнес. Выкинуть все это в мусор из-за каких-то сложностей? Всему есть свое решение, и Юль его ищет. Наперекор всему, наперекор Чимину, наперекор друзьям, говорящим о том, что он выглядит последние дни скомканным куском бумаги. Взять и бросить Пака? Оставить его одного? Нет, Юль на такое не способен, потому что он его знает. Квон, погруженный в себя, толкает дверь, выходя за пределы участка. Тянет из кармана свободных джинсовых шорт ко рту электронную сигарету, оседающей на языке морозной ежевикой, и взгляд смещается вбок. На машину. На парня, сидящего на капоте, которого Юль уже видел. У него хорошая память на лица. Он работает в кафе Чимина и про него Квон спрашивал. Выглядит точно так же — отвратно, будто его сшибли в мясной фарш. С перевязанной рукой, кровью на костяшках, татуировками и разбитым лицом. Рисунок смайлика с крестами на скуле. Забавненько. Юль затягивается дымом, расслабленно стоя и глядя на парня, который замечает его, отвечая на зрительный контакт. Веки Квона дергаются, когда Чонгук поднимает руку, улыбаясь едко, напыщенно, и машет ею приветливо. Юль едко усмехается, качнув головой, и уходит в направлении мусорки, надеясь, что по возвращение этого типа уже не будет, но каково его удивление, когда на обратном пути он стоит все там же, только на этот раз с сигаретой в зубах. Он ждет Чимина? Или… — Прошу прощения, Вы кого-то ждете? — поза Квана расслаблена. Он стоит, засунув руки в шорты. — А мое присутствие тебя как-то оскорбляет? От наглости парня Юль выпадает. Неформальность проходится по нему ударом, и бровь Квона опасно ползет вверх. Он показательно окидывает парня взглядом с головы до ног, и Чонгук это видит прекрасно. Ему жалко сигарету — иначе он потушил бы ее о чужое веко. Чон чересчур часто видит такие взгляды, но въебать от этого слабее не хочется. Просто так. Чтобы «было». Особенно Юлю. Особенно парню Пак Чимина. У последнего явно имеется типаж. — Ждешь Чимина? — Квон сощуривается. «Я его сюда привез», — прокатывает Чонгук на языке. Юль дружелюбно явно не настроен. Теперь ему хочется въебать сильнее. Чон это умеет, он сделает это хорошо. Гребаный Пак должен будет ему за это, и одной благодарностью тут не отвертишься, но пока терпение еще теплится внутри Чонгука. Он никого не ждет. Он должен был уехать еще минут десять-пятнадцать назад, но в его руках четвертая по счету сигарета, и он планирует выкурить еще целых несколько, растягивая и соря бычками. Он ждал. И теперь, после того, как убедился, что ебырь Чимина дома и домой вернется, планировал ждать дальше, но вибрация телефона срывает все его тупые планы. Чонгук поднимает трубку, теряя интерес к парню перед собой. — Слушаю, — отвечает. — Да, еду. Я понял, — отворачивается от Юля, который стоит еще пару секунд, а после входит на территорию дома. Невозмутимость с его лица срезается острым ножом, как и более-менее дружелюбный настрой по отношению к Чимину. Что этот конченный парень забыл под их домом? Он реально ждет Пака или же он его и привез? Блять. Юль усмехается, качнув головой. Заходит в дом, не скидывая обувь, проходя на кухню и не смотря на сидящего за столом парня. Вымывает руки в раковине от мусора. То ли от физического, то ли один вид на этого неприятного типа сделал его грязным. Достает из шкафчика сохранившуюся после бури чашку, наливая в нее фильтрованную воду. Роется в ящиках, достает успокоительные на спиртовом растворе, добавляя нужную пропорцию в чашку, и разворачивается, ставя ее на стол перед Чимином. — Успокоительные. Пей, — голос не звучит, как приказ, но Пак понимает — это приказ. Он поднимает взгляд исподлобья на парня. В кармане джинсов острее чувствуются капли для глаз, отданные Чонгуком. — Запишись к врачу: гемофтальм — это не норма, — в качестве предисловия начинает Юль, а после складывает руки на столе, готовясь к марш-броску по нервной системе Чимина. — Правила будут следующими: я должен знать, где ты, всегда; посуду ты покупаешь за свой счет в единичном экземпляре — на гостей мне плевать, а мы ею много не пользуемся; успокоительные принимаешь каждый день. Ванную, спальню и другие комнаты запирать запрещено… — Ого. Я что, в агентстве для айдолов? — бесцветно тянет Пак, не скрывая отношения к абсурдности происходящего. — Или в психушке? В тюрьме? Ты мне еще браслет на ногу нацепи. — Подайся на банкротство, — игнорирует язвительность парня Юль, облокачиваясь на спинку стула. Чимин замолкает, глядя в глаза парня напротив, словно на врага. Не на любовника. Противника, насильника, предателя, не понимая искренне, как после этого еще можно воспринимать человека перед собой как партнера, которого можно любить. Пак понимает, почему Юль все это говорит. Для них в отношениях не новость, что после срывов Квон начинает контролировать каждое чужое движение, чтобы следить за выздоровлением Чимина, но не в этом августе. Этим августом все идет не так, и от мысли, что Юль будет его контролировать, Пак хочет заорать, сорвать нахер гланды. Он их не пожалеет. — Почему бы просто не бросить меня? — вопросительно вздымает брови Чимин, звуча расслабленно и провокационно. — Так усложняешь себе жизнь. Ради чего? Нравится держать меня в качестве больного животного? Заботиться? Синдром спасателя?.. — Это называется забота о том, с кем я провел столько лет и кого я люблю, — терпеливо разжевывает Юль, пытаясь не сорваться на человека, который после всего пережитого способен с такой простотой говорить: «Давай просто расстанемся». Почему Юль единственный, кто дорожит их отношениями, их временами, их чувствами? Их миром, который они строили с архитектурной точностью, рассчитывая вес балок, уровень наклонов, материалов и их стоимость, вышедшую в приличную сумму. — И сколько в тебе осталось любви? Квон смотрит в глаза парня напротив и не понимает, как его язык поворачивается озвучивать подобное. Его стоит отрезать. Юль так устал разбиваться своим теплом о чужой холод в надежде, что ему когда-то ответят тем же самым, но он лишь болтается на волнах, а не плывет. Он ждет и тратит свою жизнь на это ожидание. — Ты сомневаешься в моих чувствах? В моей любви к тебе? — злость Юля становится осязаемой. Он понижает голос до минимума, чтобы резко врубить на максимум. — Может, потому, что у тебя ее нет? — и, не дожидаясь ни реакции, ни ответа, поднимается. Скрежет стула по плитке режет уши. — Вставай. Поможешь мне выкинуть все, что уже нельзя починить. Чимину хочется закрыть глаза, но вместо этого он обреченно смотрит перед собой. Вода волнами накрывает его голову. К ушам словно прислонили ракушки — шум прибоя тихий, шипящий, навязчивый. Пак не стрессует, не паникует, ни нервничает, когда его слышит. В нем есть только отяжеленное всеми бедствиями мира смирение.

***

Дряхлая сухая листва хрустит под подошвой. Им в цвет ржавчина покрывает старые механизмы аттракционов со сползающей краской. Дождь обошел это место стороной. Обувь вдавливает аквилегию в грязь, а ноги резко сворачивают тело вправо, огибая кустарник. Вслед за Чонгуком несутся двое парней, смеясь гиенним смехом и переговариваясь — братья. Всегда вместе. Вместе несут херню, вместе бьются, вместе пьют, вместе и умрут друг за друга. Постоянным хвостом за Чоном. Девушка невысокого роста, но крепкого накаченного телосложения подрезает их, крича «дуйте в оба, придурки», и улыбается бешено, обгоняя братьев. Дурачатся между собой. Острые глаза Чонгука вцеплены насмерть в несущегося перед ними парня. Он не позволяет расстоянию между ними затянуться даже на метр больше положенного. Считает шаги, дыхание, не моргает. Перепрыгивает через почти поваленное на траву металлическое ограждение, указывая рукой вправо, чтобы ребята понеслись в ту сторону, а сам срывается влево, огибая аттракцион с застывшими во времени лошадьми. Его план работает, как заведенные часы, — идеально и без запинок, когда он пересекает путь побега парня, вынуждая его в панике развернуться. На лице Чонгука сверкает оскал. — Беги, ублюдок! Он знает это место наизусть. Ему здесь не скрыться. Чон со своими гончими выследит его по следам, по запаху, по деревьям, по укрытию. Чонгука не кусает чувство опасности — он на своей территории. Он словно вновь выпил крепкий де-каф с энергетиком. Несусветная бурда, от которой зрачки закатываются до поднебесья. Своего рода молитва. В Чонгуке нет места самоненависти — истязать других теперь закон. С него достаточно. Блюсти правила и выкручивать сухожилия. — Дави его! — кричит девушка, и парни разделяются на две стороны от нее, чтобы загнать добычу в угол любой ценой. Хорошо бегает. Все равно что заяц от волков. Охота по-человечески. Чонгук несется за ними следом, контролируя строй. По пути хватает лежащий у щебенки камень, ровняется с девушкой и швыряет его под ноги жертве. Секунда — и он замедляется, споткнувшись, чего достаточно для того, чтобы один из братьев навалился на него, толкая в гущу ранних опавших листьев. Живое тело скатывается по небольшому склону, вбиваясь позвоночником в столб, и все удовлетворенно дышат. — Я выиграл, — разворачивается парень к своему брату, который на бегу врезается в него, обнимая за плечи и чуть ли не валя на землю вслед за их жертвой. Последний больше не дергается. Бесполезно. Чонгук замедляет свой бег. — Хорошее попадание, — хвалит его девушка. У нее низкий голос и большая наглость. Он ставит руки в боки, шумно и глубоко дыша. Чон медленно шагает к валяющемуся в листьях парню, лицо которого уже в грязи. Правило номер один: люди не против тебя — они за себя. Братья жертву готовы распять изощреннее, чем самого Христа, и не Чонгуку им мешать. Они придавливают парня грудью к земле, сдавливая его руки и ноги, чтобы тот вовсе перестал двигаться, а мог только мычать, в то время как Чонгук вытаскивает из кармана сигареты, присаживаясь на корточки рядом с ним. Свободной рукой хватает того за волосы, поднимает голову, а потом резко впечатывает в землю. Ему везет, что это не асфальт, — только гнили поест. — Честно, это не я. Я ничего не сливал, — бубнит парень сипло и сорвано, на что Чон вздымает брови. — Так хули тогда сбежал? — Ты бы в любом случае меня избил, так какая к черту разница? — тяжело дышит, громко мыча, когда по его пальцам на руке проходится чужая обувь. Кажется, что-то хрустит. — Я ничего об этом не знаю, абсолютно! Взгляд Чонгука не меняется ни на секунду. Ничего. Он сует в рот сигарету, поджигая ее, а после подносит горящую зажигалку к прижатому к земле лицу, вынуждая то корчиться в страхе. Огонь приближается к чужому носу, и девушка, стоит жертве дернуться по-змеиному, втаптывает его висок в листья сильнее. Кончик чужого носа начинает обгорать до мяса под аккомпанемент звериных криков. Правило второе: никакого сострадания. Правило третье: исполнять. Правило четвертое: блюсти. Сестре не нравится, что полиция стала чаще захаживать на «запад». Чонгук следил за некоторыми копами на рынке — они явно не выглядели так, словно случайно туда забрели. Они что-то выискивали, вертелись у лавки, через которую группировка толкает наркоту, поэтому деятельность в некоторых областях пришлось остановить на время. Не Чон занимался расследованием того, кто мог бы слить информацию, — этим занимаются ищейки. Этим занимается группа, во главе которой победоносно стоит Гу. Они же и выполняют преимущественную часть грязной работы, как и все остальные, но никому среди всех подгрупп нет равных, когда дело касается проницательности этих психов. Они откопают предателя, а если его нет изначально, они его слепят из мяса. — Ты можешь прямо сейчас идти и объяснить Главному, по какой причине пришлось сократить продажи, и это будут последние твои слова перед тем, как он отрежет тебе язык, — кратко излагает порядок дел Чонгук, отодвигая зажигалку от спаленного носа, на который пришлось подуть, чтобы огонь не пошел дальше по коже. — Я ничего не сделал… — он плачет. Рыдает от боли и страха. Губы, сжимающие сигарету, кривятся от омерзения, которое Чон никак не подавляет. Его глаза закатываются под смех братьев. Один из них ломает парню палец, пока Чонгук устало трет переносицу от раздражения. Еще утром он вел машину, которую заполняли перепалки, споры и «Trouble» от Cage The Elephant. В воспоминаниях мелькает блеск огня при использовании зажигалки. Чон смотрит на нее так же, как и с утра, чиркая горячее и обжигающее кожу колесико. Рукой оттягивает ухо парня, а затем палит мочку с сережкой, нагревая сталь вместе с кожей. В заброшенном маленьком парке аттракционов крики вместо цирковой музыки — услада для ушей. — Мы шли на крики. Этот блядский голос. Чонгук не оборачивается. Зажигалка продолжает работать, смех продолжает звучать, нервы продолжают накаляться. Гу за его спиной шелестит листвой, комментируя смех братьев и их споры о чем-то: — Ебать вы веселые такие. Где петля? Девушка — Муна — гораздо более настороженная, в отличие от двух бестолочей, поэтому лицо ее меняется на агрессивно-недружелюбное. Она вообще редко бывает иной. Братья же продолжают хохотать, но на незваных гостей внимание все же обращают. Чонгук отодвигает руку с зажигалкой, достает изо рта сигарету, на выдохе кидая равнодушно: — Ты пришел поучаствовать? Это не твоя вечеринка, сорян. — Мы его нашли, — в голосе Гу чувствуется улыбка. Неудивительно. Чон считает количество людей за его спиной по звукам ходьбы — больше четырех парней. Чонгук не оборачивается, высматривая косо реакцию на лицах братьев на случай, если что-то пойдет не так. — За приказ должна быть похвала? — вступать в перепалку с этим ублюдком опасно. Тем не менее, в отличие от братьев и Муны, у него есть на то все полномочия, что дает им троим как уверенность, так и защиту. — Ни одна собака не будет сидеть без вкусняшки. Мерзость. — Да мне посрать, — Чонгук делает затяжку, осматривая изуродованную кожу жертвы. Тот ни писка не издает — только дрожит, телом с листьями сливаясь. Осознает, в каком положении, — ой, как осознает. Чон усмехается, качнув головой. — Это не твоя обязанность, Гу. Проваливай. Звуков за спиной не слышно. Братья не улыбаются — держат парня под собой, но смотрят на новоприбывших, как и Муна. Закон: не убивать своих. Про избиение ничего не говорится. Никогда не говорилось. Тишина становится душной, и лишь тогда Чонгук поднимается на ноги, разворачиваясь в сторону компании парней из пяти человек: Гу, Ева, Интак, Чонсоб и еще какой-то придурок, которого Чон впервые видит. Сканирует его рожу, запечатывает в голове, чтобы тот тоже был на счету, и только после хирургического осмотра останавливает взгляд на предводителе. — У тебя нет других задач? — вопросительно поднимает брови Чонгук. Улыбка Гу не спадает ни на секунду, два его маленьких черных глаза смотрят на Чона вместе с выкроенным на шее сердцем. — Я должен тебе слезливо отчитаться? — эта склизкая компания явно не намерена уходить отсюда, и, понимая это, терпение Чонгука начинает теряться все сильнее. — Ты должен. Съебаться. К хуям, — отчеканивает каждое слово. Гу — умственно отсталый — не поймет. И не понимает. Он приближает свою морду ближе, скалится дворовой псиной и говорит: — А отсосать я тебе еще, случаем, не должен? — Добровольно встанешь передо мной на колени? — провоцирует Чонгук, видя, как на дне зрачков вспыхивает злость, и, не позволяя ей вылиться, выставляет руки с поднятыми ладонями рядом с собой. Не защищается — огораживает территорию. — Я срал на твои хотелки, уебок, пошел к ебаной матери с этой местности, — сквозь сколы на резцах проталкивает, понижая голос до угрозы. Стоит отступить — и Гу почувствует слабость. Ею будет пасти за километр. Он будет сильнее давить, смещать Чонгука до такой степени, пока тот не потеряет всякий авторитет, и тогда его жизнь в группировке превратится в сущий Ад. Не должно быть ничего, что смогло бы Чона подорвать в глазах других, поэтому да — пусть сейчас все перерастет в драку, и ему будет плевать. — Стой, где стоишь, Чонсоб, — Чонгук указывает сигаретой на парня, который делает шаг вперед, почти ровняясь с Гу, но последний сам поднимает ладонь, приказывая парню остановиться. Испепеляющий взгляд Чонсоба — самого кроваво-агрессивного среди них — сцепляется с чонгуковым. — Исполнять и блюсти, — жестко припечатывает Чон два последних правила, вновь вернув свое внимание на Гу. — Блюсти, ублюдок. Недолгое молчание сменяется лающим смехом. — Как скажешь, как скажешь, — кивает Гу несколько раз, скользя раздвоенным языком по губам. — Блюсти, — гогочет в лицо напротив, а после делает взмах рукой, давая знать своим парням, что они уходят. — Ничего, еще свидимся, у нас есть незаконченное дело, — Гу хлопает Чонгука по плечу пару раз, показывая клыки. — За тобой еще должок, помни. Ты торчишь мне шлюшку, — и смех, направленный прямо Чону в лицо, становится сильнее. Гу делает пару шагов назад, и вместе с остальными они уходят прочь, сверкая спинами. — Как они нас нашли? Они не могли прийти на крик, — озвучивает свой вопрос вслух Муна, неслабо так напрягаясь. Чонгук продолжает следить за отдаляющимися силуэтами на всякий случай, отвечая: — Конечно. Для этого надо знать, что мы в заброшенном парке. — Очевидно, что они нас выследили, — абсолютно невозмутимо озвучивает сей факт один из братьев, похлопывая ногой по спине валяющегося на листве парня с обожженной кожей. — Мне не нравится, что Гу зациклен на нас сильнее обычного. И ведь не убить тварь, — девушка сплевывает на землю, разворачиваясь к парням, пока Чонгук смотрит вперед без единого телодвижения. Если бы он встретил Гу раньше, до всех своих преступлений, то предпочел бы избегать его, потому что этот ублюдок сделал бы из него убийцу. Но сейчас он этого не хочет — он уже убийца, и ему насрать. — Посмотрим, — бросает Чон, откидывая бычок сигареты в сторону и разворачиваясь. Щелкает зажигалкой под нарастающее паническое мычание. — На чем нас прервали?

***

Юнги нарушает правила мельком. Понарошку. Он не выделяется, но раздражает мелочами — зажигает сигареты, дымя в открытые форточки, и разглаживает складки на висящих рядом наклейках «не курить». Мин стоит у подъезда их дома, пряча глаза под кепкой, а руки в карманах кофты, и видит приближающегося к нему Чонгука, в руках которого… Это банка? — Какого хуя? — губы Юнги брезгливо морщатся, когда он понимает, что внутри стекляшки копошится что-то маленькое и живое, поэтому, когда друг приближается вплотную, Мин категорично отрезает: — Я тебя с этим дерьмом не пущу в квартиру. — У тебя нет выбора — в таком случае это «дерьмо» окажется вылито на тебя, — дружелюбно отвечает Чонгук, открывая старую металлическую дверь. Юнги заходит за ним следом, не спуская глаз с банки, которая открыта. Чон держит ее пятерней за горлышко, поднимается по ступеням, наводя смуту внутри нее. Вода слегка выплескивается за края. — Это, блять, личинки? — Это полностью сформированные ракообразные животные, неуч, — причитает Чонгук, опережая следующий вопрос: — Паводковые водоемы очень богаты на фауну. — Ты копался в водоеме? — Юнги не удивлен, но разочарован. Он вспоминает, как друг принес домой салатовую жирную гусеницу. Толстое существо тусовалось на его подоконнике среди пепельницы и бутылок из-под пива, потому что Чонгук таскал туда листья, чтобы его новоиспеченный питомец не сдох от пепла. Юнги назвал Чона мерзким. Гусеница вылупилась в парусника Маака и летала по их кухне, но уже после ее смерти не прошло и недели, как Чонгук решил затащить еще одну гусеницу. Маленькое тело ползало посреди их стола, сжирая листья, и Юнги сказал, что если увидит еще хоть одно ползучее уебище в пределах их квартиры, то прихлопнет и его, и самого Чонгука. И этот ублюдок принес воробья со сломанным крылом — Чон провозился с ним неделю, после чего птица умерла то ли от стресса, то ли от состояния здоровья. Юнги, к счастью, жестоких движений в сторону животных не замечал, наблюдая по-научному за Чонгуком, пока тот наблюдал за существами. Ему просто нравилось возиться со всякой мелочью, которая не требует особого внимания и которая обделена интеллектом, а это различные насекомые да рептилии. Тем не менее, Юнги от своих слов не отказывается — Чонгук мерзкий. — В парке образовался водоем мелкий из-за дождей. Вода очень медленно уходит, поэтому там всякая херня завелась, — Чон останавливается перед дверью в их квартиру, вводя код. — Это жаброноги обыкновенные… — Я не спрашивал. — Ты тупой, потому что тебя ничего и не интересует, — спокойно заявляет Чонгук, проходя в квартиру так, будто он уверен, что ему в спину не прилетит нож после таких слов. Он ставит банку на пол. — Тронешь — переломаю руки. — Сядь на хуй со своей стеклянкой, — Юнги отпихивает его после того, как снимает обувь, и шагает на кухню, обреченно покачивая головой. Пиздец, а не сожитель. Чонгук — та еще оторва. Он будет насмерть биться за стакан молока при непереносимости лактозы, бросаться стульями в людей, он планирует сбежать жить в лес и умудряется выживать со своими безумными выходками, безумным интересом к мерзким существам и Мин Юнги под боком. Еще и банку с рачками притащил. — Ты пиздец какой мерзкий, — Юнги не врет — он и правда так считает. Его искренне напрягает человек, заинтересованный в живности подобного рода, со склонностью к агрессии и способным на убийство. — Разберись в понятиях: мерзко — это откручивать котам головы, травить собак и дрочить на их разрезанные внутренности, чем Гу явно баловался вместо человеческой ебли, — Чонгук проходит на кухню, ставя новых жителей их квартиры на стол. Мин бросает взгляд на банку, задерживаясь на ней дольше положенного, и видит, как маленькие полупрозрачные рыжие жаброноги, чем-то напоминающие по строению головастиков, плавно перебирают лапами. Они будто левитируют в воздухе — спокойные, невозмутимые, куда-то плывущие вверх-тормашками, вбок, вперед, зигзагом, маячат черными глазами. Мирные твари. — Ты учил языки, какого черта? — не понимает Юнги, откуда растет интерес. — Я был хорош во всем. Биология меня не обременяла, — Чонгук падает на стул, разглядывая копошащихся в воде рачков. — Все норм прошло? — все же спрашивает Мин, наливая в стакан воду из графина. Закат начинает лучами разрезать окна над столешницами. Сегодня они работают на складе в ночную. — Это с какого ракурса глянуть, — растягивает невзрачно Чонгук, пока Юнги пьет воду. Отодвигает окно, чтобы впустить внутрь свежего воздуха. — Осторожнее с наркотой, — сразу говорит. Юнги связан с двумя подгруппами — он входит в чонгукову как его товарищ, что дает ему больше защищенности и статус некой неприкосновенности, но задачи выполняет абсолютно иные. Все в группировке рассортировано подобно мусору. Чонгук и его люди занимаются приказами непосредственно Главного и Сестры — он возглавляет одну из основных подгрупп. Должники, выпытывание информации, мелкие поручения и в целом все, что связано с контролем денег. Юнги же входит в другую, достаточно большую группу больше чем из пятнадцати человек статусом ниже, — они распространяют наркотики, но никто из них за поставки не ручается — это задача уже других людей. Мин — один из исполнителей, а, значит, рискует стать пушечным мясом. — У нас либо крыса, либо копы что-то пронюхали, — распорядок дел именно такой, и Мин обязан это понимать. Тот делает глоток, опираясь копчиком на стол, и отвечает: — Я это понял. В последний раз у рынка легавые шастали, пришлось сменить время передачи. — Пока шумиха не поднялась, никто не в курсе, — Чонгук говорит о всей банде в целом. — Не попадайся на рынке днем, ничего в это время не передавай, — наказывает, и тон его предельно серьезный. Юнги занимается передачами в самом опасном на данный момент месте, но если он внезапно попросит о смене, это положит на него подозрения. Ему не остается выбора. — От Сестры знаешь или от Главного? — закатные лучи дерутся с облаками за возможность светить. — От Сестры, — неудивительно. Чонгук ее излюбленный мальчик. Раб. Псина на поводке и в наморднике. — Про Главного не в курсе. — Поставки они не сократили и все работают в штатном режиме, — рассказывает Юнги, задумываясь. — Чтобы не терять бабки и не вызвать никаких подозрений. Не спугнуть предателя, если он есть. Обязан быть. Нет причин, по которым полиция так резко могла бы заинтересоваться рынком, — Чонгук не сводит глаз с жаброногов, наблюдая за их передвижениями. Набирается сил после сегодняшнего бега и пыток. — Я рынок возьму весь на себя, своим ребятам не доверяю — у них мозги есть, но лучше сменить распределение обязанностей, — вдруг заявляет, и Чон замирает. Его Юнги каким чертовым ухом вообще слушал? — Что в моих словах тебе было непонятно? — Чонгук переводит взгляд на друга, хмурясь. — Ты, нахуй, смеешься? Собрался всеми поставками на рынке сам заниматься? — Меньше шансов попасться. Если прижмут, на смену другой будет, лица которого копы не знают. Скопом там мотаться хуйня идея… Чонгук отрезает: — Нет, — выпрямляется и облокачивается на спинку стула. — Если загребут копы, это еще цветы. На поиски подозреваемых назначили Гу. Этот конченный роет под всех подряд, он вытрясет за шкуру каждого, кого сочтет подозрительным. Если ты попадешься… — Мне пиздец, — кивает Юнги. Трезвый взгляд на вещи присутствует. — Формально он должен в таком случае передать тебя мне. Гу не допущен до допросов, — это должно успокаивать, но они оба понимают, что само наличие Гу в предложении портит все грамматическое построение и нарушает правила. — Сегодня ты этим занимался? Допросом? — догадывается Юнги. Поворачивает голову, установив с другом зрительный контакт. Тот кивает. — Успешно? — Он выдал имя того, кого подозревает сам. Сказал, какой-то чел в вашей группе порой уходит днем куда-то или исчезает с места работы, но при этом делает все вовремя. В курсе? Взгляд Мина плывет вбок. Он чуть сводит брови, копаясь в своей голове, и невзрачно мычит: — А-а… Я понимаю, че он хотел сказать. Вы кого допытывали? Не Теяна? — Чонгук щелкает пальцами, тем самым подтверждая. Юнги какое-то время помалкивает, чтобы потом мрачно добавить: — Ну, тогда не скажу, что у нашего конченого совсем нет вкуса, — это он про Гу. — Теян работает в одну смену со мной, днем, но берет постоянно заказы на выходные или вечера, когда народа на рынке больше всего и легче затеряться. — Ты думаешь, для того, чтобы слиться с толпой и его исчезновение с меньшей вероятностью заметили? Юнги неопределенно жмет плечами. — Без понятия. Кого бы он ни выдал, с Теяна все равно нельзя спускать глаз. — Не ссы, Гу его больше не отпустит, даже если достать придется из могилы, — усмехается Чонгук, не завидуя этому парню в данной ситуации. Разговор подходит к концу, но вот Юнги остается по-прежнему задумчивым, будто что-то не дает ему покоя. Чон это замечает. — Ты еще что-то вспомнил? — Почему Сестра назначила его? С чего вдруг Гу? Она никогда не доверяла ему что-то серьезное, с хера ли он теперь должен искать крысу? — Мин не скрывает в своих словах подозрения. Чонгук отвечает на вопросы друга, поняв, к чему тот ведет. — Он вне подозрений, ему нет выгоды сдавать банду или выходить из нее. Гу в ее пределах рубит деньги, ебется во все щели, пытает, убивает. Все равно что выпустить акулу в море. Мысль о другой жизни в этой каше из мозгов даже не зарождается. — Ты явно должен его контролировать. — Очевидно, — кивает Чонгук. — Потому что удар по мне Сестра воспримет на себя. Гу пока на такой шаг не готов, иначе рискует стать кормом для местных крыс или пойти на органы. — Ты не можешь отрицать шанс. Закон Агаты Кристи — самый неподозрительный в конце концов становится виновником. — Не могу, — соглашается Чонгук с мраком в голосе. Ясно, что Юнги пытается сказать. Сестра могла доверить ему такую задачу не только из-за его проницательности и умения вынюхивать, но и чтобы держать поблизости, иметь с ним наибольший контакт. — Но ни оснований, ни доказательств нет, — Чон поднимает на друга взгляд исподлобья, и тот смотрит в ответ долго. Слишком долго. — Нет, это самоубийство. Я не настолько ебнутый, я против этой гниды не попру. — Приставить одного человека. — Из своих? — выгибает скептически бровь. — Никто не согласится. Вести даже одного человека в логово к Гу значит просто выбросить его на обочине сбитым в лепешку, — Чонгук качает головой, отказываясь от предложения Юнги приставить кого-нибудь, чтобы за Гу следить. — Его группа ходит, как сраный косяк рыб, и они не живут раздельно. Быть пойманным легко — и нескольких суток не понадобится. Чувака будут пытать, толкать в его задницу раскаленную кочергу по самый желудок, ебать по кругу, и тот скажет, что это я его послал… Блять, — Чонгук кособоко усмехается, будто друг предложил ему нечто нереальное. — Нет. Это приведет к полнейшему пиздецу, даже рассматривать такой вариант не собираюсь. Гу слишком нами заинтересован, — добавляет. — Он нас ненавидит, — соглашается Юнги. — Тебя в частности. Я понимаю, почему ты отказываешься, — спокойно отступает. Их отношения и так накалены до предела, так что слежка определенно станет кульминацией этого паршивого стендапа. — Это проблема. Dette er et stort problem (норвежск. Это большая проблема), — бубнит себе под нос. — Я понимаю, что он не отъебется. Он разрушит все, что вокруг нас. — Ты о чем конкретно? — цепляется парень за формулировку вопроса, но Чон не отвечает сразу. — Тэхен хоть раз пересекался с кем-то из группировки? — Только с чуваком, который в сервисе работает, — Юнги складывает руки на груди. — К чему ты клонишь? — Его не запоминал никто из твоих на рынке? Ты уверен? — Не неси хуйни, я этого дерьма не допускаю, — Мин начинает раздражаться, но Чонгук остается непреклонен, вспоминая события двухнедельной давности, когда Чимин с Тэхеном остались у них, и они вместе пошли за продуктами. — Когда мы были с этими двумя на рынке, то резко ушли, и не заставляй меня напоминать причину, — медленно и четко протискивает сквозь зубы Чон с ярким намеком, который Юнги считывает моментально. Тогда, на рынке, они свалили так резко из-за того, что в толпе заметили Гу и пару из его людей. Напрашивается вопрос: какова вероятность того, что их не заметили? Зная внимательность и проницательность Гу, процент высок, во что верить не хочется. — Нет, Гу никогда в жизни не видел Тэхена. Я не позволяю ему появляться там, где он обитает, — абсолютно уверенно заявляет Юнги, но друг сбивает его настрой своими наводящими вопросами, которые сам так ненавидит. — Ага, и с каких пор наш квартал его «зона обитания»? Вопрос непонятен. Взгляд Чонгука мрачный, многозначительный, брови вопросительно вздернуты. — Когда ты его видел у нас, сука? И какого хуя ты молчал? — Юнги шипит, резко разворачиваясь к парню лицом. Нервы рвутся тут же. — Гу просто появлялся у нас или он кого-то заметил? Тэхена? Чимина? Чонгук чуть склоняет голову вбок, и Мин срывается до оглушающего ора: — Блять, и что дернуло сказать это только сейчас?! Когда это случилось?! — вены на его шее вздуваются, и Чон хмурится, стараясь не терять терпение, что крайне сложно, когда Юнги выходит из себя и начинает морально давить. Если бы не физическая усталость после сегодняшнего, Чонгук бы уже разбил эту банку о его голову. Но он держится. Ради них двоих. — Когда он завалился к нам бухой и я провожал его до дома. Произошла потасовка, — Чон скребет зубами внутренности рта, пока Юнги накрывает ладонью лицо, снимая с головы кепку. — Ебаный… — он отодвигается от стола, трет кожу до красноты. — Он запомнил Чимина? — Да. Молчание засасывает их в воронку. Редкие стрелы солнца прорываются сквозь облака, падая на кухню кровавыми полосами. — Это пиздец. — Я в курсе, спасибо за напоминание, — хмыкает Чонгук, поднимаясь из-за стола. Стул скрепит, и Чон едва не ломает его. Ему нужно уйти. Сейчас. Иначе он психанет. — Почему просто не посадил Чимина в такси? Чонгук молчит. Ненавидит этот тон. Этот высокомерный приказной тон — за жизнь его наслушался. Поэтому он так ненавидит, когда Юнги выходит из себя. Чон не умеет сдерживаться в отношении него, как и ненавидит его слова под взрывом эмоций. Мин сбивает кепку со стола, вновь резко срывая голос: — Почему, я спрашиваю?! Что тебя дернуло идти с ним пешком?! Чонгук хотел ему кое-что показать. Он просто кое-что хотел, и это стало роковой ошибкой. Он просто хотел пойти пешком. Он просто не хотел думать о безопасности и сажать эту бестолочь в машину. Он. Просто. Не. Хотел. — Почему?! Стеклянная банка с мирно плавающими в воде жаброногами разлетается на сверкающие под лучами солнца дешевые осколки. По старой плитке стекает вода, блестит переливами, на кафеле барахтаются рачки, пытаясь дергаться и бороться за жизнь, но их ждет неминуемая гибель. Руки Чонгука, вздутые, переплетенные бинтами, как мумия, трясутся, зрачки бегают по полу, и глотка немеет. Челюсть шипит изнутри, будто наполненная перекисью, щека прокусывается до крови. Ни слова, ни звука Чон не издает. Он дергано и бессознательно поправляет челку, зрачки выше проведенной им грани не поднимая, и уходит. Молча уходит, трясясь от ярости на человека, который не должен ее получить. Юнги не смотрит на уходящего парня, сдавливая в кулак старую потертую кепку, и с громким криком швыряет ее в стену. В какой же они пизде.

***

— Айс-латте на кокосовом и две черничные канеле на девятый столик. Тэхен протягивает будничное: — Оке-ей. И принимается за работу, периодически поглядывая на друга и натягивая на лицо улыбку при виде клиентов. С поездки в деревню что-то между Чимином и Тэхеном непоправимо рушится, и он это ненавидит. А, может, оно всегда было таким, и просто Ким этого не видел. Два дня работы в кафе растягиваются на двенадцать часов Ада по демонологическим меркам, которые Тэхен искренне старается скрашивать своей улыбкой и мимолетными шутками, но не получает реакцию в ответ. Никакую. В Чимине двигатель мигает ядреным красным, а едет он на остатках паленого бензина. Пустоцветы заместо глаз не проявляют и каплю эмпатии или же чувствования окружающего мира. Тэхен видит, как друг улыбается клиентам, и этой улыбки он боится. Ким берет на сегодня ответственность за Цельсия, следя за ним периодически. Чимину белый голубоглазый комок шерсти равнодушен. — …Оплата картой? — интересуется Тэхен у молодой девушки, которая кивает, и парень забирает ее карту, чтобы пробить. — Прошу прощения, — подает она голос, на что Ким любопытно мычит. — Я могу попросить Ваш номер? — прямо спрашивает, и парень заминается, подняв на нее взгляд, а затем смущенно улыбается. — Простите, я не знакомлюсь, — слегка кланяется, возвращая посетительнице карту. — Оплата прошла, благодарим за заказ, — Тэхен кивает ей, получая в ответ смущенную улыбку, и принимается за приготовление облепихового чая, вдруг слыша вопрос сбоку: — Почему отказал? — без особого интереса. Ким глядит на друга, что занимается приготовлением кофе. — Да я просто не знаю как-то. Не думаю, что это правильно, — неуверенно проговаривает, на что получает ответ без заминок: — Ты же ищешь любви? Почему отворачиваешься от нее, когда предлагают? Если бы не твоя слепая преданность, может, ты был бы уже счастлив с кем-то любящим, — рассуждает Чимин, понимая, что давит на больные темы. Любви и преданности. До чего банально и глупо. — Советуешь выбросить из своей головы первую любовь? — хмурится Тэхен. — Я тебе ничего не советую, — Пак смотрит на него после того, как закрывает крышкой чай, — забальзамированный тональным кремом, легкими тенями и кремовой помадой, чтобы скрыть мертвенность губ. — Это тебе сейчас подобное кажется невозможным. Потом ты поймешь, как много возможностей потерял по глупости, — улыбается Чимин бездушно, но беззлобно. — С возрастом перестаешь так сильно чувствовать. Страдание — процесс бесконечный. Радость же имеет свойство заканчиваться. Мне почти тридцать, Тэ, и я тоже дружил, занимался сексом, встречался, расходился, знакомился, пил, отрывался. Со временем эмоции угасают, и это нормально, потому что первые эмоции очень яркие, но… — Пак поворачивается к парню, который безотрывно смотрит на него в ответ, роняя с квадратных мягких губ: — Я не ты. — Бесспорно, — Чимин улыбается снисходительно — так, как улыбаются родители тринадцатилетнему ребенку, заверяющего, что он знает все на круглом свете. — Но первое впечатление не всегда будет самым ярким и хорошим. Первый поцелуй не значит самый лучший, первый секс не значит идеальный и первая тусовка не значит самая веселая. Первая любовь не значит лучшая, — пожимает плечами. — Не разменивайся собой на подобное отношение — тебе есть что терять и чем жертвовать. — Похоже на напутствие. Давненько я от тебя подобного не слышал, — Тэхен косо улыбается, мягко, потому что, несмотря на контекст чужих слов, он рад, что Чимин посчитал нужным это сказать. Последний не выглядит так, будто имеет моральные силы на это или хоть минимальную заинтересованность. Но что-то все же толкает его на следующие слова: — Юнги определенно не тот, кто сделает тебя счастливым. Не думаю, что и я такой человек. Обычно люди притягивают на духовном уровне себе подобных — так и формируются человеческие окружения, а ты слишком хороший и нормальный для нас всех. Ты достоин тех, кто будет о тебе заботиться и не втягивать в грязь. Тэхен молчит, наливая в стакан чай. Тревожность обвивает гоняющий кровь орган, и никуда не деться, не спрятаться, не отцепиться. — «Нас»? Ты считаешь себя таким же, как они? — А ты назовешь меня нормальным? — улыбается Чимин, бросив на друга многозначительный косой взгляд. Молчание затягивается, и время на ответ, будто под таймером, истекает. — Вот именно. — Я не… — мельтешит Ким, с растерянность глядя на друга. — Не оправдывайся, Тэхен, все в порядке. Я ненормальный, и мне не нужны ничьи подтверждения, чтобы это понимать, — Чимин поворачивается к парню всем телом. — Я не могу жить обычной жизнью, как ты, Тэ. Совершенно не могу и даже близко к твоему уровню не буду способен приблизиться, что бы ни делал, — улыбка. Улыбка. Болезнетворная улыбка без контура надежды. — Так что, да, к сожалению, я подхожу под категорию «ненормальных» людей, а вот ты — нет. Нельзя возиться в грязи и остаться чистым. — Это похоже больше на жалость ко мне. — Скорее солидарность. У меня сравнительно низкий уровень эмпатии, но, оглядываясь на себя, я бы хотел, чтобы у тебя все было нормально, — Чимин не думал, что будет способен на подобное, но произнесенные им слова честны и правдивы. Ему становится не очень хорошо при мысли о том, что жизнь Тэхена исказится под всеми углами, сожжется и скомкается. — Хорошо, я понял, о чем ты, — кивает Ким, отдавая чай посетительнице и пользуясь тем, что друг настроен на диалог. Он дожидается, когда Чимин отнесет заказ, и спрашивает: — У вас дома все хорошо? — С чего вдруг вопрос? — Просто, — ведет друг плечами. — Сойдет, — Пак вдаваться в подробности явно не собирается. — Не хочешь сегодня после закрытия сходить в баре посидеть и выпить? — предлагает Тэхен, желая пояснить причину, но Чимин дает ответ быстрее: — Ладно. — Ого. Быстро ты, — округляет глаза. — Обычно всегда занят работой по вечерам. — Могу сделать исключение, — тянет улыбку Чимин, и Ким кивает, решая не вдаваться в подробности, но все же считывает это странным. Поведение Пака в целом странное в этом месяце, и с каждым днем Тэхен находит все больше и больше нового. Чимин — трудоголик. Он никогда особо не тусовался с Кимом, но в последнее время начал делать это чаще. Пак — фарфоровая кукла. Кожа его запудрена и замазана, гематомы на шее скрыты толстым слоем, при улыбке натягиваются сухие складки. Волосы, у корней которых проступают темно-коричневые волосы, уложены, кровавый глаз вернулся в свое обычное состояние, лишь немного отдавая краснотой у радужки, будто сосуды полопались. Впрочем, второй глаз примерно в таком же состоянии. Синяки под ними скрыты, но Тэхен видит эти мешки очень четко. Чужая усталость запечаталась на теле. Чимину хочется помочь. Вопрос только: как? — Давай тогда постараемся, — улыбается Ким, поднимая сжатую в кулаке ладонь и желая им двоим до конца рабочего дня удачи. Это удача им определенно была нужна, и Чимин не про работу. Стоило понять, что Тэхену в делах алкоголя абсолютно нельзя доверять. Стоит температуре его тела взлететь вслед за градусом, и его мозг обрубает все ходы отступления, ведя одной тропой, — вперед и только вперед. Они вполне спокойно закрыли кафе, отнесли Цельсия домой и двинулись туда, где, со слов друга, «очень приятная атмосфера», и ведь не соврал — в компании двух женщин за пятьдесят и парня лет тридцати выпивать за барной стойкой было приятно. Они рассказывали, как правильно откупоривать бутылку вина без штопора под боком, светильники желтыми стеклышками свисали над их головами, и настойка на киви с малиной пропитывала организм до тех пор, пока Чимин не начал хлопать в ладоши поющей и наливающей им напитки пожилой барменше. Все было действительно приятно — Пак все сильнее начал вспоминать, по какой причине он не отлипал от алкоголя в студенчестве, возводя его на пьедестал, а Тэхен под его ухом подпездывал, экстравертными выходками менял траекторию ходьбы, и глаза вскоре перестали запоминать местность. Зрачки уставлены в одну точку. Чимин сидит на диване за столиком, окруженный людьми, глядит прозрачно сквозь танцующую толпу, дым, яркие сине-голубые волны света, переливающиеся и плывущие. Силуэты — всего лишь черные тени. Неизвестно, сколько времени и где они, — Ким явно трезвее него, а, может, так только кажется. Сидя на этом диване, не ощущая его под собой, он лишь знает, что его заносит на поворотах от шотов с мятой, водкой и текилой, следом за которыми шел экспериментальный сидр с грушей и бананом. Еще пиво. Бейлис (пару бокалов) и что-то… Чимин чуть прищуривается. Он в принципе осознает происходящее, но вот физически как-то не «але». Тэхен вдруг плюхается рядом с ним, дышит устало и тяжело под ухом, балаболя на своем родном избранном языке. — В японском есть одна фраза, — громко говорит, чтобы перекричать музыку. — 一期一会 (ичи-го ичи-э). Это что-то типа крылатого выражения, когда говорят о встрече с человеком и о жизни, — икает, пока жестикулирует руками. Его слова отдаются в голове Чимина музыкальными нотами. — Типа того, что встреч в жизни много, людей тоже, но вот именно эта встреча, — тыкает пальцем себе в ладонь. — Вот именно эта, вот она одна-единственная, больше такой не сбудется, — заминается, поправляя себя: — Не будет. Не будет, короче. Поэтому эта ночь священна и больше никогда не повторится. Мораль: надо ценить каждый момент, проведенный вместе с человеком. — Сейчас блевану, — бессвязно тянет Чимин, закатывая глаза. Как же это в стиле Тэхена. Его ответный смех бьет прямо по ушной раковине, как по барабану. Он смотрит перед собой, различая в толпе парня, который смотрит на него. — Тебе плохо? — друг сарказм не оценивает, чересчур серьезно относясь к высказыванию и дергая Пака за плечо. — Ты говорил, мы выпьем в баре, — Чимин устанавливает смутный зрительный контакт с незнакомцем, который затягивается электронкой, выпуская дым и тут же затягивая его носом. Сзади к нему подходит друг (явно) с бутылкой, и они смеются, о чем-то переговариваясь. О. У него красивая улыбка. Острая. — Мы выпили, — кивает Тэхен, выдав совершенно невинным тоном. Липнет к Паку листом, не выдерживая вес свинцовой головы и роняя ее на колени парня, разблокировав телефон. Синие огни начинают перетекать в насыщенно гранатовые, едкие. Диджей врубает какую-то песню из жанра RnB, и друзья незнакомца снимают совместное видео на телефон. — Ты пиздабол, — Чимин следит за тем, как парень обхватывает незнакомца за шею локтем, прижимает к себе, и острая улыбка того сменяется на высунутый слегка язык. Он показывает два пальца формой V, и сзади тот же мирный жест повторяет второй друг. Незнакомцу ослабляют хватку на шее, и он берет бутылку, выпивая из горлышка. Видео записывается. — О, Юнги мне звонит, — доносится снизу, и Чимин отвлекается от своего кинотеатра, припечатав: — Нет. — Приве-е-ет, Юнги. — Господи, — одними губами очерчивает Пак, облизывая их, и подняв глаза, ловит на себе взгляд, которым незнакомец умудряется удостоить его, несмотря на бутылку у губ и компанию друзей. Чимину знакомы эти жесты. «Ты в дрова?» Тэхен накручивает волосы на палец, наигранно задумываясь, но стоит ему разинуть пасть, в которую спирт вливается, как в бездонный океан, в трубке звучит неразборчиво от музыки: «Блять, можешь, нахуй, даже не отвечать», — судя по тону, Киму кажется, он зол. — У меня есть полноправное право, — смеется в ответ. Мигалка в голове ломается, и Тэхен прет напролом. — Поэтому мы пьем. Мы заслужили. «Ты с Чимином? Где?» — Да а я че? Ебу? — Тэхен прикрывает глаза. — Тут есть самокрутки, это главное, — гортанном смеется. — Я только не уточнял, с чем они вообще. «Тебе в кайф, чтобы я мотался за тобой?» Ким раздирает веки, упираясь расширенными зрачками в потолок с открытой системой вентиляции, и с ненормальной трезвостью соглашается: — Да. Юнги его убьет. Ну, и пусть. Он молчит незаконно долго — за секунды его молчания можно выдвинуть обвинения и отсидеть срок — настолько долгой тишина кажется Тэхену, который улыбается нездорово и обреченно, с привкусом радости на языке, ведь Мин твердо и жестко ставит вопрос: «Место», — и бросает трубку. — Кажется, у нас будут гости, — кричит Ким, задрав глаза наверх, к Чимину, растрепанному, поплывшему. — Я думаю, хватит пятнадцати-двадцати минут при оперативной работе, — закусывает губу, печатая примерный адрес клуба. — Мне срочно надо на бар, — подрывается с колен Чимина, тут же жалея об этом. Головокружение его не щадит. — Никуда не сваливай отсюда, я вернусь, — трясет указательным пальцем, пытаясь встать так, чтобы не грохнуться следом. Чимин тянет: — Ага, — сглатывает. Во рту слишком влажно. А на незнакомце облегающая черная майка на лямках, оголяющая часть растатуированной грудной клетки. Такие же руки, выведенные чернилами рисунки в районе висков, едва переходящие на фронтальную часть лица, челка до глаз и абсолютно дебильное поведение. Он приятно сложен физически, не отличается активностью, в отличие от друзей, но зато им подыгрывает. Чимин знает таких людей. Они неплохо так зарабатывают, чтобы позволить себе татуировки по всему телу настолько хорошего качества, — каждая напоминает готический стиль, переплетается между собой в общую композицию. Они с виду закрытые, но раскрепощенные в сексуальном отношении люди, спокойные и достаточно милые, приятные. Пассивные в диалогах и предпочитающие во всем черный. Да. Пак знает это дерьмо. Они едят на завтрак сигареты, гладят своего котенка дома, трахаются без обязательств и создают видимость ума на фоне своих больших талантов. Уебки, выражаясь проще. И этот точно такой же уебок. Чимин чуть задирает голову, не прерывая зрительный контакт с парнем, и вздымает брови, молчаливо спрашивая, мол, что смотришь на меня? Незнакомец покачивает головой в такт битам, стоя к Паку полу-боком, и на это действие выдыхает дым, улыбаясь мягко, заигрывающе. Уебок. Настолько красив, что Чимин прощает ему все. Ему казалось, таких людей можно встретить только на просторах вылизанного инстаграма или пинтереста — картинки таких девушек и парней запихивают туда, чтобы все вокруг видели этого идеального человека, но вот он стоит прямо перед глазами, пялится многозначительно. Он идеал пластической операции, идеал макияжа, прошедшей кастинг модели, — смазливый, с узкими глазами, пирсингом в губе, в ушах, и у него острая, глуповатая улыбка, которая абсолютно неидеальна и мила. В один момент он что-то шепчет другу, отдает ему бутылку, и двигается через толпу к барной стойке, глазами указав в этом направлении. Чимин сидит на месте секунд десять, и без раздумий поднимается, вынуждая тело изо всех сил стоять. Хоть бы стоять. Наверное, Пак плохо понимает, что творит. Ужасно, скорее, и ему нет до этого никакого дела, потому что первый вопрос, который касается его виска, проходя навылет пулей, это в меру громкое, запредельно близкое и низковатое: — Что хочешь выпить? Чимин смотрит на него сквозь спадающую набок растрепанную челку, не поворачиваясь лицом к лицу. В ответ на него глядит та же самая улыбка, маленькие татуировки римских цифры у края волос на лбу, выведенный сбоку месяц, спускающаяся по виску коса, вертикальный меч на щеке и абсолютно бешеные детализированные татуировки ниже подбородка, которые рассматривать надо под лупой. Ничего общего с Чонгуком, ничего общего с Юлем — это то, что называется «художеством». Искусство. Под кончиком глаза, рядом с виском, две точки. Где-то Чимин уже такие видел, только наверху. — Ты татуировщик или просто одержимый? — вместо ответа спрашивает Пак, глядя на то, как парень подносит руку, кисть которой забита реалистичным рисунком костей, ко рту, затягиваясь никотином и химией. — Два в одном, — слегка посмеивается, протягивая электронку Чимину: — Будешь? Пак смотрит на него, даже не удосуживая сигарету взглядом. Губы чуть приоткрываются, и Чимин пьяно, а оттого бездумно говорит: — Ты настолько красив, что аж дурно. Смех. — Я приму это за комплимент. — Я буду все. Мне уже бессмысленно думать о градусах, — отмахивается Чимин, взглянув на барную стойку, а после на парня, который глядит с тихой улыбкой на него. Судя по глазам, внешность Пака ему вполне приходится по вкусу, поэтому он облизывает в меру тонкие губы, кивнув. Чимин следит за выглядывающим языком. Он в пизде. Если он прямо сейчас не откажется и не свалит к чертовой матери отсюда, кое-что непоправимое произойдет. То, что не смыть лавандой, не содрать с кожей, не очистить из его биографии никогда в этой жизни, вне зависимости от того, узнает ли кто-то об этом, или же нет. Просто потому что теперь уже знакомый парень худой, красивый, как Бог, маняще сексуален, а Чимин до безобразия пьян. Пьян достаточно, чтобы начать пререкаться с парнем, который смеется, являя красному свету свои небольшие зубы и кошачью улыбку. Ему двадцать семь (Пак бы дал двадцать два), он планирует в скором времени переезжать в Сеул, и Чимин уверен — этот город для него. — Для тусовщиков? — уточняет парень беззлобно, делая глоток из стакана с каким-то кисло-сладким коктейлем. — И татуировщиков, — кивает Пак замедленно, смакуя на языке кусочек маракуйи из такого же напитка. — У тебя все получится, — поддерживает. Да, такие парни, может, и уебки, которые жаждут любви, хоть сами ее дать не могут, но работу свою знают хорошо. Живут по-распиздяйски, депрессуют время от времени и двигаются дальше. Чимин искренне завидует. Он видит в этом свободу, пока человек напротив Пака даже не понимает, как его множественные загоны становятся причиной чей-то зависти. — Спасибо, я надеюсь. Они разговаривают дальше. Разговаривают и разговаривают о глупых вещах, о чиминовом кафе, о кошке татуировщика (Пак был прав), о том, что он играет на пианино, собирается открыть свой тату-салон в Сеуле, и вообще в скором времени с другом, который ему бутылку впаивал, сваливает в Фукуоку. В его инстаграме все в приглушенных тонах — рисунок темного моря акварельными разводами, гладящая наимилейшего котенка забитая всем черным рука, цветущая беловатая сакура ночью, раковина в больших каплях крови, селфи с укладкой, сигаретой в губах и дымом, и видео с пальцами, вытягивающими из пианино мелодию аниме, на которую насрать, в отличие от самого пианиста и его эстетичности. Чимин его слушает и думает, как ему хочется к херам собачьим повеситься. Лучшим решением было бы не знакомиться. Не видеть в глазах этого гребаного дединсайда стремление к созданию красивого и не ущемляться, потому что Паку на все «красивое» вокруг него всегда было прочно наплевать. Он не может заставить себя окружать пространство красивым декором, думая лишь о том, как долго в таком случае придется убираться. Он не ведет собственный инстаграм, твиттер и что там еще вообще существует, он не делает фотографий, ничем не занимается, просто проживая тупорылую реальность, черкая заметки в дневнике. Чимину нравится видеть красивые вещи и людей вокруг, но истинно ему на это все равно. Лучше не знакомиться. Чимин шатко двигается внутрь толпы, потому что его руку сжимает чужая, — холодная, ненавязчивая, — а к губам прикладывается электронка. Пак затягивается с закрытыми глазами, покачивает головой в такт песне, чувствуя, как в его лицо выдыхают дым, а сам он удерживает его внутри. Не видя мир, все в нем плывет и обостряется до коликов. Головы у Чимина нет — лишь механическое тело, гормоны, опьянение и голод. Бесполезный кусок толпы. Он открывает завязанные узлами веки, глядя в глаза напротив своих, чуть запрокидывает голову, тлеющим облаком выпуская дым. Знакомый напевает играющую в моменте песню, двигается на Пака, проталкивая его ближе к стене с маленькими высокими столиками, за которыми нельзя сидеть, и Чимин бьется затылком о твердую поверхность, отвечая на поцелуй с привкусом лимонных леденцов. Пальцы тут же скребутся по чужой облегающей майке, очерчивают татуировки, хватают за загривок, и парень вдавливает его в стену сильнее, целуя настойчиво и мягко, кончиком языка проходясь по чужому, обжигая кольцом в губе, душа всем собой с головы до ног. У Чимина нет ни одного желания ему отказывать. Есть лишь желание. И понимание того, что единственный уебок здесь, — это он сам. — Нас немного не так поймут, — шепчет парень в губы Паку, дыша немного сбито. Они касаются лбами друг друга, глядя из-за челок, — черной и светлой — как из-за шторок, и Чимин абсолютно не против. Не тогда, когда тело горит, а спокойный парень напротив красивее всего, что Пак когда-либо видел. — Может быть, но мы же не трахаемся, — выдыхает Чимин, чувствуя, как рука, забитая костями, мнет его шею сильнее, проходясь большим пальцем по трахее, но боли никакой не причиняет. А зря. Пак начинает к ней привыкать благодаря одному придурку. — Мы к этому близки, — и губы обхватывают чиминовы, проникая языком внутрь плавно, тягуче. Пак открывает рот шире, прикусывая верхнюю губу парня, зализывая ее. Ему нравится. Чимину нравится пьяно, физически, ментально. Приятно и свободно, и, как наркоман, он хватается за свою возможность дышать без трубок в глотке и хрипов, но каждый момент, когда он чувствует себя хорошо, имеет привычку прерываться. Пак ненавидит это больше всего. — Сорян, — этот гребаный наглый грубый тон и не менее грубые действия. Чимин тут же раздирает глаза, видя, как новоиспеченного знакомого настойчиво отодвигают, и Пака хватают за рукав пиджака, сминая ткань с кожей до зуда костей. Ему плевать. Этому типу всегда плевать, насколько беспардонны его действия. У него постоянно спутанные, торчащие во все стороны, волосы, грязь на руках, кровавые краски и ни одной красивой татуировки. У него приятные черты лица, далекие от смазливости, четкой формы характер, и Чимин не имеет ни малейшего понятия, почему от этого ему становится комфортно. В одну секунду он словно возвращается домой, в привычную среду, а не возится с чем-то новым и любопытным, вынуждая себя держаться в рамках нормальности. У него имя, которое Пак ни разу не произнес вслух, но прожевал во рту сотни раз. — Что ты пил? — резко разворачивается лицом к Чимину, который пялится на него мыльными глазами, едва удерживая в вертикальном положении голову. — Не помню, но уверен в одном — безопаснее было бы пить бензин. Чонгук поднимает брови, взглядом вырезая на чужих веках «ты, блять, серьезно?» — Ты мне мешаешь, — бубнит Чимин, попытавшись выдернуть руку, но Чон в ответ хватает парня за локоть полностью, чтобы пересечь все попытки сбежать или вырваться. Пак никогда не любил Brent Faiyaz, но его песня долбит по ушам только в путь, молодые тела танцуют, лапая друг друга и целуясь по-французски. Чимин по-французски умеет только уходить, причем ото всего: проблем, обязанностей, обещаний. — Сосаться хуй пойми с кем? — скалится Чонгук, на что Пак причитает: — Ты мне собираешься нотации вычитывать? — сощуривается. Он шатается, но не упускает шанса наехать на парня в ответ. — Ты? Мне? Ты, — акцентирует. — Нет, — качает головой активно. — Придурок. — Да! — орет Чон настолько громко, что люди рядом с ними пугаются, что не волнует ни Чимина, ни Чонгука. Первый даже не реагирует, теряя все остатки страха перед тем, кто стоит перед ним. Он хватает Чимина за оба локтя и наклоняется, выскреживая зубами: — Пока ты на моей территории — да. Вы почти на границе «запада». Мне посрать, ебись хоть с Тэхеном, хоть с Юнги, мне похуй, но ни с кем иным здесь и не в своем обдолбанном состоянии, ты меня услышал? — Он красивый, — парирует Чимин, кажется, начиная выводить Чонгука своей реакцией еще сильнее. Какая ему к чертовой матери разница, что Пак делает? — Он обкуренный. — Я тоже, — и открыто смеется Чону в лицо, который застывает, едва борясь с жаждой схватить этого блондина за сожженые патлы и потащить за собой по полу, чтобы он разодрал губы и лицо о грязный пол танцпола. Чонгук хочет. Реально хочет. Въебать ему тоже хочет. И он мог бы это сделать с легкостью взлета птицы — даже глазом не моргнув. — Нашел! — Тэхен, вылезающий из людей, как демон из темноты, наваливается на Чимина, и их смех вперемешку с какими-то рандомными буквами смешивается в непереводимый язык. — Чонгук! — Ким тянет свои клешни к парню, который позволяет повиснуть на своей шее. По-прежнему смотрит на Чимина, не отпуская его локти. Тот улыбается криво, даже насмешливо, когда Тэхен звонко чмокает Чона в разодранную скулу. — Я так и знал, что ты тоже приедешь. — Какая милота, — притворством в голосе Пака можно травить поселения. Этот придурок и впрямь позволяет множество вольностей Тэхену, и даже те, которые явно никогда не допустил бы, зайди речь о Юнги. Тошнотворно на это смотреть. Ким словно собака, к которой хозяин привязан сильнее, чем она к нему. Чонгук не отталкивает парня, несмотря на видимый дискомфорт и не позволяет себе обходиться с ним так же грубо, как с Чимином. Пак улыбается и хочет плюнуть Чонгуку прямо в лицо. Раздражает. Как же это, мать его, раздражает. — Юнги пошел искать тебя, — говорит Чон, взглянув на лицо Тэхена сверху вниз, и тот тянет пьяно: — Пока не-на-шел. Чонгук бросает взгляд то на Кима, то на Чимина, который беспрерывно пялится в ответ, пытается нащупать в чужих чокнутых глазах хоть грамм совести, но не находит там и просвета, понимая, какие же эти два человека конченых манипулятора. Чон понимает мотивы действий Тэхена, играющего роль дурачка и добивающегося внимания Юнги, а вот Чимин не играет совершенно. Он идет по тому же сценарию — делает хуйню непосредственно, но зная ее последствия и смысл. — Ебнутые стервы, — Чонгук пускает смешок, лопающийся желчью. Тычет во внутреннюю сторону щеки языком, качая головой. Пак задирает брови, вопросительно и высокомерно глядя на парня в ответ на его слова. «И что дальше? Что ты будешь делать дальше? Что?» Чимину любопытно, что Чонгук собирается предпринимать. Каков его ход действий? Интересно, и частенько он так возился, когда в его окружении был один Тэхен, или с Юнги тоже приходится такое проделывать? Может, еще с кем-то? А за ним лично бегают, вытаскивают из кабаков, пабов и баров? Честно — Паку это нравится. За ним никто никогда не приезжал и не забирал из подобных мест — обычно все либо злились, что он где-то пьет и тусуется, а с появлением Юля произошло капитальное сокращение подобных времяпрепровождений. Он был не зол, но молчаливо раздражен. Чонгук сейчас же, кажется, в ярости. И его ярость не имеет ничего общего с той, с которой Чимин сталкивался раньше. Чон плюется матом себе под нос, отпускает один локоть Пака, чтобы схватить Тэхена за его кофту на спине, и насильно тащит обоих парней вперед, протаскивая грубо сквозь толпу, отвечая на маты со стороны. — Куда мы? — Тэхен предпринимает попытку развернуться. Получается хреново. — Подышать. — Кажется, он злится на что-то, — смеется Чимин. — Однозначно, — смеется в такт ему друг. Будь у Чонгука третья рука, он дал бы каждому подзатыльник, но приходится обходиться тем, что имеешь, а потому он лишь толкает их вперед, и те почти что валятся — Тэхен уж точно, но Чон тянет его за одежду вверх. — Соболезную, — шепчет одними губами Чимин другу, который кивает, принимая жалость к себе. Чонгук выталкивает их на улицу, пихая плечом какую-то девушку, входящую внутрь душного прокуренного помещения. Чон резко отпускает друзей, толкая их на грязный асфальт, и те валятся на него, не в силах удержать равновесие. Тэхен падает на ладони, а Пак налетает на него, тем самым наваливаясь на Кима гигантским грузом. Чонгук достает из кармана ветровки телефон, звоня Юнги. С третьей попытки дозвониться получается. — Мы на улице, — громко и четко произносит, чтобы быть услышанным. Шмыгает носом, следя за пьяными парнями. Тэхен сидит задницей на асфальте, рядом с мусоркой, банками из-под пива и окурками. Чонгук не пытается ему помочь. Не первый раз уже такое. И Юнги таким был, и Чонгук, и Тэхен, и миллионы людей по всему миру, не сдохнет, если в дерьме поваляется. Чимин, несмотря на состояние, пока на землю не валится, стоя на ногах и пытаясь дышать. — Жарко, — говорит он, на что Ким кивает несколько раз. — Что вы курили? — Чонгук делает пару шагов в их сторону на всякий случай. — Траву? Бля, что было, то и курили, — на «отъебись» отвечает Тэхен, и смысл допроса крошится в щепки. Сказка. Тоже стабильная система — настолько же нерушимая, что и Китайская стена. Дверь позади открывается, и из клуба вываливается Юнги, оценивающий картину перед глазами. Высматривает необходимую ему макушку за козырьком кепки. Тэхен пытается подняться с асфальта, пока Мин приближается к ним со словами: — Мы уходим. Спокойно, холодно и равнодушно. Непробиваемая глыба синего льда, сокрытая под водой. Перемена в лице Тэхена читаема — все равно что открыть разворот книги. Он хотел, чтобы Юнги приехал, но не учел, какие чувства это способно в нем вызвать. Ким в неадеквате. Он раскаленный, уставший и вымотанный самим Юнги. Тэхен гнется на ногах-спичках, покачивается, но встает. Ровняется с Мином и начинает с каменным лицом: — Знаешь… — Тэхен неосознанно приоткрывает рот, с трудом контролируя мышцы. — Пошел ты нахер, Мин Юнги. На лице Мин Юнги не отображается ничего. Нет сигнала. Ким обходит его стороной, подтягивая на плечо вязаную кофту, и идет к двери клуба. Чонгук смотрит в спину уходящему парню, а потом переводит внимание на друга, который и впрямь никак внешне не реагирует, оставаясь равнодушным. Тэхена нельзя осудить — у Чона такая реакция тоже высасывает все силы. Понимание. — Это было душевно. Мне стоит присвистнуть? — Чонгук издевается. Юнги не дает реакцию. — Отвези Чимина. — Приказываешь? Мин стреляет в него остужающим взглядом. — Это долбаная просьба, Чонгук, обычная просьба, — кивает в сторону Чимина, который стоит статуей, пялясь на огни в окнах клуба, как на праздничные конфетти. — Разгребай свои помои сам, мне и своих достаточно, — и бросает их, возвращаясь в клуб за Тэхеном. Чон сразу же возвращается к Чимину, у которого спрашивает: — Ты в курсах вообще, что тебе нельзя бухать? — Ох, — роняет парень. Лицо его, спрятанное за косметикой, сияет красно-бирюзовыми огнями. — Я всегда об этом догадывался… — и через пару секунд пускает смешок. — Славно. Или идешь сам, или я тащу тебя за волосы, — ставит ультиматум Чонгук, обходя парня стороной, но через пару метров останавливается, говоря, не оборачиваясь: — Ты предпочитаешь волосы, я так понял? — Ты ничего не понял. Чон хмурится, обернувшись через плечо, но Чимин уже шаркает ногами в его сторону с заметной тяжестью. — Словишь очередную бредовую горячку, и я выкину тебя прямо на ходу, — угрожает ему Чонгук, припоминая, как Паку было плохо перед тем, как Гу на них набрел. Все еще так и неясно, что тогда произошло, поэтому Чон просто списал это на пьяный бред, но в связи с последними событиями есть повод в этом засомневаться. Чимин на это закатывает глаза. — Ты и так перевернул мне все планы на вечер. Не беси еще сильнее. — Измена входила в планы? Ну, тогда извиняй, реально попутал что-то, — едко бросает Чонгук, глядя в спину Пака, который теперь шагает перед ним впереди, даже не заботясь о том, что не имеет понятия, где автомобиль. Он не отвечает, не в силах концентрироваться на чем-то, помимо раздражения и жара в теле. Чонгук раздражает. — Я могу сам добраться. — И просрать по дороге пару ног и рук, — Чон шагает за парнем тенью, которая то ли схватит, то ли защитит. — Хочешь сказать, с тобой будет иначе? — У тебя останутся конечности. — Спасибо, успокоил, — Чимин правда хочет его ударить. Очень и очень сильно. Просто так — чтобы было больно, чтобы не пялился, чтобы не контролировал. За то, что вообще сюда приперся. Пак его не ждал насильно. Он похоронил Чонгука у себя под домом два дня назад, так какого, сука… — Говорит мне тот, кто идет сам к моей машине. Заткни свой грязный рот. — Ты иначе меня в нее утрамбуешь, — мрачно причитает Чимин. Шея фантомно жжется, мешает нормально делать вздохи, и все было бы не так плачевно, будь это просто от состояния. Но дело же не только в этом. Само присутствие Чонгука порождает эти ощущения, как будто Пака душат, и он ненавидит это, потому что никто его не трогает. Тончайший разрыв между физическими и ментальными ощущениями не приносит удовлетворения. Если чешется кожа, она должна быть раздражена до покраснений. Если в голове вода, она должна быть погружена под воду. Если шея сжимается, значит, ее должны душить. Чимин видит, как фары припаркованной на обочине машины светятся неподалеку, потому что Чонгук нажимает на кнопку блокировки. Они добираются до нее, и Пак занимает сиденье рядом с водительским, потому что знает — ее дверь открывается только снаружи, и неважно, какое значение это имеет для него. Чон молча заводит машину, выруливает, пока Чимин тонет в сиденье, пытаясь сфокусироваться на чем-то. Магнитола. Освежитель воздуха, зеркало заднего вида, какие-то наклейки с исполнителями на бардачке, приоткрытое окно и духота. Блять. Тошно. — Хватит копошиться, — Чонгук выруливает со двора, выезжая на главную дорогу. Музыка не играет. Закончилась. — Отцепись от меня хотя бы на мгновение, — молит Чимин, не находя себе места. — И без тебя дурно. С тобой тоже. — Мне тебя высадить? — Как хочешь, — прикрывает веки Пак, отказываясь смотреть на парня. — Жарко, — шепчет недопустимой для салона тишиной. Воздух разряжен до предела. В нем газ. Одна искра — и все взлетит на воздух. Чонгук только возвращался с Юнги с работы, они планировали мирно вернуться домой и хотя бы нормально выспаться, так кто-нибудь ответит, что они делают в глубокой ночи за километры от квартиры, пахнущей их ссорами? Что в ней делает Чон, не имеющий к бухому Тэхену ни малейшего отношения? Юнги бы справился сам. Но Чонгук здесь, в своей машине, и в этой машине он не один. У него рандеву с яростью, принявшей форму человеческой мишени. Она копошится, как змея, чешет шею, ключицы, дышит, пиздит что-то на языке, не осознавая толком, что говорит вслух, и Чон не включает музыку, чтобы перекричать эту громкость. Он не включает. Он слушает, слушает, слушает, раздражается, раздражается и раздражается, выводя себя намеренно, чтобы в один момент швырнуть в Чимина прямым: — Ты заебал. Хватит уже подавать признаки жизни. — Ты злишься на меня? — голос Пака, словно намеренный довести Чонгука до адского поприща, тихий. — Глупый вопрос, ты всегда на меня зол, — усмехается, хлюпая влажными губами от постоянного облизывания. Сглатывает слюну, вкус алкоголя на языке, давление. — Потому что ты мешаешь. — Я всего лишь… Блять, — Чимину тяжело формулировать мысли. — «Блять». Вот именно. Пак гортанно смеется, находя ответ увеселительным. Он не может перестать дергаться, как глист в припадке, добираясь до бардачка. — Прекрати, — Чонгук бросает на него взгляд, прося по-хорошему, но Чимин уже копается внутри, доставая какие-то бумажки и начиная зачитывать то, что видит. — Верни обратно и сядь, сука, ровно, — повышает голос Чон, а Пак бросает в него бумажку, смеясь тупорыло, и это становится последним, на что хватает терпения. Чонгук выруливает к обочине, тормозит настолько резко, что Чимин чуть не впечатывается в бардачок носом, поворачивает ключи, и двигатель машины затыкается, погружая их обоих в ночную могильную тишину. Обостряет каждый шелест одежды, каждый скрип кожи, каждое движение тела на максимум, каждый писк. Чон поворачивается к Паку всем корпусом, глядя в глаза пьяного парня, которые виднеются за растрепанной челкой, и четко проговаривает каждую букву в надежде укоренить ее в тупых мозгах: — Еще одно твое движение, и я запихну тебя в чертов багажник четвертованным, ты понял меня? Чимин слышит его, но словам не внимает. Глаза его ведомые, туманные. Он старается вывести Чонгука из себя, увидеть его реакцию, добиться ее, узнать, на что он еще способен, что сделает, когда Чимин его доведет в этот раз, — сможет ли насильно его заткнуть или к черту выкинет на улицу. И ничего не может поделать со своим бесстрашием, поэтому что-то в этих больших бездонных глазах рушит внутри грудной клетки все кости. Уголок губ дергается, и Пак, не по своей воле, но искренне, начинает громко смеяться. Стоит ему начать, как рука Чонгука с бешеной скоростью впивается в его шею, вжимая в сиденье. Чимин сразу же замолкает, рефлекторно запрокидывая голову, и не издает ни звука. Пальцы раскаленной бритвой проходятся по коже, и гематомы, спрятанные за консилером, начинают гореть. Сплав металла из крови. Чон сдавливает гортань не слишком болезненно, но чтоб дышать стало тяжелее, контролирует давление. Пак пробует пошевелиться на пробу, специально, и хватка усиливается, будто Чонгук намеревается раздробить его. Тихое, мертвое дыхание Чонгука против откровенно тяжелого дыхания Чимина, который не пытается его контролировать в своем состоянии. Ничего не слышно. Лишь только то, как грудь Пака вздымается, как губы едва-едва приоткрываются, и Чон готов поклясться, что слышит этот тихий чмокающий звук. Это не дыхание запыхавшегося человека — оно чересчур медленное. Не дыхание напуганного человека или настороженного — зрачки Чимина панически не скачут, веки закрываются и открываются размеренно. Он сглатывает слюну во рту, и Чонгук чувствует, как под его ладонью двигается чужой кадык, непроизвольно давя сильнее, пока рот Пака не приоткроется. Чонгук не жмет на кость, чтобы не причинить сильную боль и не сломать. Он давит выше, пальцами окольцовывает мышцы, задевает сонную артерию, обхватывает всю шею целиком. Чон умеет контролировать свои действия, когда необходимо. Он вызубрил несколько языков, как правильно целиться, вгонять ножи сверлами, выучил анатомию, чтобы знать наверняка, что ломается и трещит в бетонном царстве под мышцами. Чимин дышит. Затрудненно. Через нос. Шумно. Судорожно. Чонгук стекленеет. Дергается на секунду, мурашками кроется все тело от осознания, которое лучше бы никогда в жизни не настигало его. Да. Он знает это дыхание. Он знает, как ему дышат в шею, лежа в кровати ночью. Он знает, как углубляется дыхание, когда он при хорошем настрое затягивает прелюдии. Он знает, как поцелуй становится шумным, стоит сбиться ритму, как ему дышат на ухо, льнут, огибают, просят, ждут. Чимин дышит возбужденно. И у голода в глазах Чонгука внезапно появляется лицо. — Если хочешь прокатить меня до дома, то лучше пристрели сейчас, — одними губами еле выдыхает Пак жарким холодом, и Чонгук, замерший во времени, шепчет в ответ: — Нечем, увы. — Думаю, ты оригинальный мальчик — способ и другой отыщешь, — пухлые влажные губы преобразуются в улыбку. Сколько она весит? Не больше, чем сердце. Сердце не больше, чем слезы. Слезы — единственное, что искреннее Чонгук видит в Чимине, хоть и чистота этих слез все равно что грязевые лужи с примесью земли и топливных разводов. Чон резко отпускает парня, взявшись обожженной кожей руки за холодный руль, и слышит: — У меня останутся синяки. Твоя мечта вечно держать меня на поводке? — прижимается головой к окну, сползая вниз по сиденью. Фары пролетающих мимо них машин слепят глаза, но зрачки Чимина не реагируют. Чон не заводит двигатель, стучит пальцем по рулю и падает спиной назад, глядя перед собой с несвойственной для него озадаченностью и потерянностью. И со своей нерушимой злостью на это. Куда ехать? — Я везу тебя домой, — ставит перед фактом Чонгук, поворачивая ключ. Автомобиль начинает тарахтеть, и за его мычанием Чимин, не пытаясь больше увиливать, говорит абсолютно непричастное, сокрытое глубокой обидой: — Как хочешь. Встретив сегодня Юля, Чонгук подумал, что у Чимина определенно есть типаж. Увидев сегодняшнюю похотливую картину, он в этом убедился. Осознанно или нет, кажется, Чонгук в этот типаж вписывается.

***

Юнги действует так, как привык действовать обычно, — он не предпринимает ничего. Это и есть самая большая проблема. Тэхен злится от этого лишь сильнее, но злость его воссоединяется с обидой, которая без конца копится внутри, и сегодняшний день особенный. Избранный на собрании Богов. Ким стоит у барной стойки, заказывая настойку на груше и лимоне, и прикрывает глаза, набираясь терпения, когда рядом появляется Юнги, забирая маленькую рюмку из-под рук, одним глотком опрокидывая в себя. — Ты невыносим, — неверяще смотрит на него Тэхен. Может, сорвать с него эту кепку и бросить прямо на пол, чтобы ее растоптали все присутствующие? Примерно так же, как топчет его Юнги. — Мне дурно, если ты еще этого не понял, — прямо говорит Ким, опираясь на барную стойку от того, насколько его шатает. — Мы не ссорились, — Юнги ставит рюмку. — Реально, — кивает Тэхен несколько раз, отлипая от своей опоры и толкая друга в плечо, когда обходит его, направляясь к выходу из помещения, от которого скоро сблюет. Мин все это проглатывает, но зубами щелкает. Потому что какого хуя чужие эмоциональные вспышки должны постоянно приносить ему столько проблем? Всю его жизнь люди обременяют его всем чем только можно, а Юнги, совершенно сепарированный от такого изобилия, гнется, как дерево. Только молодые еще гибкие и способны справиться с ураганом, а у него уже старый потрескавшийся ствол, и его скоро вырвет с корнями. Что знакомые, что работники, что Чонгук, что Тэхен. Один Чимин глаз радует — Юнги может его понять как никто другой, хоть они особо и не общались с ним. Мин относится ко многим вещам спокойнее, легче, рассудительнее, холоднее. И, по мнению многих вокруг, это его проблема. Так почему проблемой для него не могут стать другие люди, раз уж все считают ошибкой его? Юнги вытаскивает руку из кармана кофты только чтобы придержать дверь клуба, которую Тэхен толкает, вываливаясь на темную, почти не освещенную фонарями, улицу. — Успокоился? — Мин останавливается рядом с парнем, вытаскивая пачку сигарет и прикуривая. Ким молчит, каким-то неясным взглядом пялясь в темноту домов и кустов перед собой. Весь побитый и помятый, как из мусорного мешка вылезший. Юнги достает вторую руку из кармана вместе с маленьким полу-прозрачным зеленым мешочком, который оставил от подарка Тэхена на Новый год, и протягивает парню. — Что это? — не понимает парень, хмурясь. — Не говно протягиваю, забирай, — затягивается, шмыгнув носом после выдоха. Ким со скептицизмом и осторожностью берет в руки мешочек, чуть не роняя его, и Юнги бросает: — С днем рождения. Оно прошло еще до полуночи. Тэхен начинает плакать. Сначала у него дрожат губы, а потом он корчится, превращаясь в красное скукоженное пятно, не способное нормально функционировать. Ким дрожащими руками пытается ослабить резинку на мешке, и Юнги косится на его жалкие попытки что-то сделать. Не помогает. Ждет. На грязную из-за прогулки на четвереньках по асфальту ладонь вываливается объемная маленькая белая звездочка, залакированная. На ней две черные точки с ощутимой разницей в размере, листочек над ними, будто челка, и проделанная дырка, от которой тянется веревка. Подвеска со звездой, у которой какая-то непонятная морда из точек с листом. Юнги нашел это на барахолке на рынке. Такая херня Тэхену всегда нравилась и нравится — заметно по реакции и по тому, как он начинает плакать сильнее, оседая на корточки, пачкает руки слезами, слетающими с лица, пачкает подвеску, и Мин ничего не может с этим сделать. — Почему? — сопит Ким. Юнги понятия не имеет, к чему этот вопрос, так что отвечает так, как считает нужным. Тем более Тэхен бухой в дрова. Он хоть что-то вообще вспомнит? Навряд ли. — Мне пиздецки тяжело с тобой, — и после этих слов Мину становится легче в разы. Он затягивается сигаретой, глядя на дома за кустами, переполненные хламом. — Ты весь такой хороший, позитивный, яркий, отзывчивый, искренний. Я тебя боюсь, Тэхен, — абсолютно серьезно заявляет. — Я не достоин твоей любви, твоих ожиданий, верности… Ты как псина, а я их не люблю. Я не люблю твою искренность, потому что я не такой и тебе со мной будет дерьмовей, чем сейчас, и ты это знаешь. И мне будет плохо с тобой, потому что ты хороший. Вот и все. Вот и вся истина, которая не позволяет людям сходиться. Может, они и сойдутся благодаря любви, но, как бы сказал Юнги, «на одной любви далеко не уедешь». Не в их реалиях. Можно, конечно, сыграть в жертвенность, повторить парочку индийских фильмов, и что это даст? Если Тэхен хочет прожить свою жизнь страданиями от любви к кому-то, Мин не в праве ему это запретить, но они не в книге и не в фильме. Любовь, за которую умирают, — не про них. Тэхен не делает других счастливым так сильно, как когда счастлив он сам и этим счастьем делится. Здесь он сдохнет. — Это причина? — хлюпает носом Ким, не в силах перестать крутить кулон, веревку от которого заплетает в пальцы, чтобы не уронить. — То, что я хороший? Это ошибка? — Люди вокруг тебя ошибка. Хочешь проебать себя на нас? Тэхен задыхается от истерического смеха, вспоминая разговор с Чимином на работе. И задается только одним вопросом: почему ему сейчас так больно? Ким игнорирует слова Юнги, возвращаясь к своим: — Или причина в том, что ты любишь не меня? Юнги молчит. А Тэхен не может перестать улыбаться сквозь слезы. — Я же, — икает, — много чего вижу. Мин чуть наклоняется, беря парня под руку, и тянет на себя, заставляя его встать. Юнги отряхивает его для вида, зажимая в губах сигарету, большими пальцами стирает с красных щек дорожки слез небрежно и грубо, стирает их рукавом с подбородка. А потом обхватывает парня за плечи, пробубнив: — Идем. Нет, Тэхен. Ни черта ты не видишь.